Читать книгу "Ночь, когда она исчезла"

– 34 –
Сентябрь 2018 года

В шесть вечера Софи встречает Хасинту Крофт в небольшом винном баре на улице за углом от вокзала Виктория. У нее на телефоне есть сообщения от Шона, в которых он спрашивает, где она. Она собирается ответить ему, но поднимает взгляд и видит приближающуюся Хасинту.

– Я ненадолго, – говорит та, снимая с плеча огромную кожаную сумку и ставя ее на стол перед собой.

– Я тоже, – говорит Софи. – Мой поезд отходит через тридцать минут.

– Хорошо, тогда давайте выпьем вина.

Она подзывает официантку и, не спрашивая Софи, чего той хочется, заказывает два небольших бокала чего-то французского, а затем вновь поворачивается к ней лицом и говорит:

– Итак, Сюзи Битс, я погуглила вас после того, как вы ушли. Что-то в вас не совсем складывалось.

– Понятно.

– Как я понимаю, на самом деле вы не вымышленный детектив из популярной серии книг, написанных кем-то по имени П. Джей Фокс. Смею предположить, что на самом деле вы и есть та самая П. Джей Фокс, также известная как Софи Бек, что родилась на юго-востоке Лондона в Хизер-Грин в 1984 году. – Она произносит это с кривой улыбкой.

– Да. Извините. Я…

– Послушайте. Я работаю в частном образовании. Нет ничего, чего бы я не видела и чего не встречала. Но почему вы солгали?

– Полагаю, не хотела вызывать лишних вопросов, – говорит Софи. – На самом деле новый директор – мой бойфренд, а не брат. И это я нашла в саду кольцо.

Приносят их вино. Хасинта тотчас берет бокал и делает большой глоток, с любопытством глядя поверх ободка на Софи.

– Послушайте, мне не каждый день выпадает болтать с авторами детективов, ставшими по совместительству сыщиками-любителями, и, к сожалению, я не могу сообщить вам многого, чего вы еще не знаете, но когда вы сказали, что в лесу за колледжем что-то нашли, я предположила, что вы скажете что-то еще.

– Да?

– По-видимому, там есть подземный ход, – продолжает Хасинта, – который идет от большого дома, где раньше жила Скарлетт Жак.

– Я что-то читала об этом. Его выкопали во время гражданской войны?

– Верно, – говорит Хасинта. – И меня всегда мучили мысли об этом проходе. Когда все это происходило, я думала про этот туннель. Я рассказала о нем полиции, и они пообещали его найти, но семья Скарлетт Жак так и не нашла этот вход, как и семья, которая жила там до них, а до этого дом долгое время пустовал. Они даже пригласили историка, чтобы тот помог с поисками, но безрезультатно. Вот и все. Но я до сих пор думаю… Я имею в виду, что эта семья, Жак, они были… как бы это точнее выразиться… – настоящей бандой нарциссов. Все они. До единого.

– В каком смысле?

– Видите ли, та девушка, Скарлетт, на момент их исчезновения не была ученицей «Мейпола», но она училась там два года до этого и была очень хорошенькой. «Но она такая испорченная девочка», – думала я. Она умела помыкать людьми, заставлять их думать, будто они ей нужны, заставляла их думать, что она – такая беспомощная и что без них она рассыплется. Но под всем этим я всегда чувствовала, что она точно знает, что делает. А ее мать – жуткая женщина. Внешне красивая, ухоженная кукла, а внутри пустота. Отца я видела только однажды, на первом собеседовании Скарлетт. Он исчез в середине собеседования, чтобы ответить на чей-то звонок. Он был очень отстраненным. Холодным. Вся семья была похожа на группку льдин, которые просто плывут, не касаясь друг друга. Поэтому когда эта пара пропала и я услышала, что в последний раз их видели в доме Жаков, знаете, я совсем не удивилась.

– Но ведь никакой связи не было? То есть, судя по тому, что я читала, пара познакомилась с учениками «Мейпола» только тем вечером.

– Не совсем. Помните, Скарлетт и та девушка вместе учились в Мэнтонском колледже.

– Да, но, по словам других подростков, они не очень хорошо знали друг друга.

– Это не совсем так. Там была девушка по имени Руби, тоже бывшая ученица «Mейпол-Хауса». В ту ночь на вечеринке у бассейна ее не было, но она сказала полиции, что ей казалось, что между девушками явно что-то было… я не могу вспомнить имя этой второй?

– Таллула.

– Да, конечно. Таллула. Ей казалось, что между Скарлетт и Таллулой что-то происходит. Судя по всему, Скарлетт была бисексуалкой, и, вероятно, между ней и Руби, когда они были моложе, тоже что-то было. Владелица кондитерской в Мэнтоне, что находится недалеко от колледжа, сказала, что несколько раз в том же году видела там Таллулу с девушкой, по описанию похожей на Скарлетт. Но Скарлетт это отрицала, сказав, что в колледже множество девушек, похожих на нее. – Хасинта закатывает глаза, подносит стакан ко рту, но, так и не сделав глотка, ставит его снова и спрашивает: – А парень Скарлетт, Лиам. Вы его видели?

– Да. Да, видела. – При упоминании его имени Софи слегка краснеет.

– Он был там той ночью и утверждает, что никогда раньше не встречал Таллулу, но… – Хасинта вздыхает. – Я не совсем уверена. Мне всегда казалось, что он что-то скрывает. Я всегда полагала, что, возможно, он неким образом защищал Скарлетт, ведь он был влюблен в эту девушку, безумно, до помешательства влюблен в нее. И когда она порвала с ним отношения, его сердце было разбито. Даже мы, учителя в школе, мы все знали об этом и очень переживали за него… вы понимаете?

– Да, – говорит Софи. – Когда Лиам рассказал мне об этом, он признался, что это даже к лучшему, что все закончилось.

– Значит, он вам солгал. Я была там. Мы все видели, как он бродил по колледжу. Он был совершенно убит горем.

Хасинта обводит пальцем дно бокала.

– Знаете, – говорит она, – наверно, это был худший год в моей жизни. Бесконечный стресс. Я узнала, что у моего мужа в том году был роман, мы расстались, а затем однажды днем он пошел прогуляться и больше не вернулся. Если честно, в то время у нас с ним был кризис. Мы разводились. Он бывал там только по выходным. Так что, когда он не вернулся, я сначала не сильно волновалась. Я предположила, что он, не попрощавшись, просто вернулся в свою квартиру.

Но затем, когда в ту ночь или на следующий вечер он не позвонил нашему сыну, когда он не ответил ни на одно из его текстовых сообщений и не спросил о собаке, я сообщила в полицию, что он пропал без вести. Они отправили в лес собак-ищеек, но ничего не нашли. И в конце концов со временем я была вынуждена признать, что он просто не хотел больше быть частью нашей жизни. Что он хотел уйти. К этой другой женщине. Чтобы быть с ней. – Она тяжело вздыхает и продолжает: – А потом без вести пропали те двое подростков, и это стало последней каплей. Мой annus horribilis. Худший год в моей жизни. Я поняла: мне нужно уйти.

Софи возвращается в коттедж без нескольких минут восемь. Шон только что пришел с работы и выглядит обессиленным. Он ищет во все еще незнакомых ему кухонных шкафчиках стакан для воды. Она подходит к нему сзади, обнимает за талию и зарывается губами в мятую хлопчатобумажную ткань ниже его лопатки.

– Я вернулась, – сообщает она.

– Я уже понял, – говорит он, не поворачиваясь, чтобы ответить на ее полуобъятие. – Как тебе в городе?

– Очень хорошо. – Она отстраняется от него и говорит: – Посмотри на мои прекрасные волосы.

Он поворачивается и касается их концов – те все еще торчат наружу после того, как она высушила их феном.

– Очень красиво, – рассеянно говорит он. – Я рад, что у тебя был хороший день.

Софи не рассказала ему о настоящем содержании своего дня. Она была бы рада поделиться с ним всем, но очень остро чувствует, что он этого не одобрит.

– Это да, – говорит она. – Было приятно погулять.

Он с любопытством смотрит на нее.

– С тобой все в порядке? – спрашивает он.

– Да. Все в порядке.

– Я имею в виду, вот это. Я имею в виду нас. Переезд. Ты не разочаровалась?

– Да, я это и имею в виду. Это не… я не знаю. Я не…

Он перебивает ее:

– Ты жалеешь о своем решении? Что приехала со мной сюда?

– Нет, – решительно говорит она. – Нет. Нисколько не жалею.

Она по его лицу видит, что у него отлегло от души.

– Хорошо, – говорит он.

– Я знала, на что подписываюсь, – говорит она. – Я знала все. И это нормально. Честное слово. Я просто хочу, чтобы ты сосредоточился на своей работе и не беспокоился обо мне. Пожалуйста.

Он вздыхает, улыбается и притягивает ее к себе, в объятия, полные сожаления, вины и страха, потому что, несмотря на слова, которые только что были сказаны между ними, в глубине души оба знают: это не сработает. То, что сблизило их в Лондоне – романтика отдельных домов, разных друзей и разной работы, которую оба умели делать, не слишком о ней задумываясь, – всего этого больше нет. Они, словно в омут, бросились в эту авантюру, соблазненные сексом, летом и романтическими представлениями об английской сельской местности, ухоженных лужайках и иностранных принцессах, и вот теперь они барахтаются в ней.

Телефон Шона звонит на столе позади него, и он идет посмотреть. Он никогда не игнорирует звонки, потому что не живет со своими детьми, и Софи это прекрасно понимает.

– Это Керрианна, – говорит он. – Она хочет, чтобы я пришел к ней в ее квартиру. Говорит, что это срочно.

– Мне тоже пойти?

Она видит в его глазах нерешительность. Он должен сказать «нет». Но в свете только что состоявшегося разговора он кивает и говорит:

– Конечно. Конечно.

Когда они, хрустя гравием, пересекают дорожку, что ведет к спальному корпусу, небо только едва начинает темнеть. Это первый холодный вечер осени, и Софи зябко в тонком кардигане и с голыми ногами.

Керрианна ждет рядом с дверью своего корпуса, скрестив на груди руки. Увидев приближающихся Шона и Софи, она с облегчением вздыхает.

– Извините, что беспокою вас в ваше свободное время, – говорит он. – Право, мне очень неудобно. Но вам нужно это увидеть.

Она ведет их к передней части здания, где с балконов открывается вид на лес, а ее собственная большая терраса нависает над местом, где они стоят, и показывает на клумбы.

– Я этого не видела. Только Лекси. Она недавно вернулась из Флориды. Она в обед курила на террасе и увидела эту вещь. Она ее не трогала. Слава богу, я уже рассказала ей обо всем, что у нас тут происходит, так что она знала, что это значит.

За цветочными клумбами простирается небольшой неухоженный участок лужайки, широкая гравийная дорожка, а за ней – вторые ворота в лесной массив. Но там, спрятанный, но, судя по всему, видимый с балконов, прибит к основанию дерева кусок картона со словами «Копать здесь», написанными черным маркером, и стрелкой, указывающей на землю под ним.

– 35 –
Сентябрь 2018 года

Ной засыпает, как только Ким укладывает его спать. Он весь вечер капризничал. Ким не может вспомнить, какими были ее двое собственных детей в этом возрасте. В ее памяти все перепуталось. Она знает, что у одного из них были истерики в супермаркете, и она подозревает, что это была Таллула, но это подозрение развеялось за последние пятнадцать месяцев, потому что Ким не может вспомнить о Таллуле ничего плохого.

Она ничего не помнит, кроме повернутого к ней лица дочери в ее спальне, когда перед рождественской вечеринкой в колледже она рисовала на ее веках черные жидкие стрелки: бледное свечение ее кожи, идеальная линия носа, губы как два розовых бутона, хрупкая, едва заметная красота, которая всегда казалась их общей тайной. Она не может соотнести эту спокойную, славную девочку с орущей в супермаркете двухлеткой. Они не могут быть одним и тем же человеком, поэтому Ким склонна думать, что на самом деле этого не было, или же это был Райан, или даже чей-то чужой ребенок. Но не она. Не Таллула.

Но на ее мнении о внуке нет этой призрачной вуали. Нет, она любит его, но, боже, как же ей с ним тяжело! Она не хотела третьего ребенка. У нее была такая возможность. Примерно через год после того, как они с Джимом расстались, в ее жизни появился мужчина, который сказал, что подарит ей ребенка. Ей было чуть больше тридцати. Райан как раз заканчивал начальную школу, и на мгновение казалось, будто для этого идеальное время. Но стоило ей представить перспективу бессонных ночей, тревог и еще восемнадцати дополнительных лет по пути материнства, как желание тотчас пропало. Она представила себя в том возрасте, в каком она сейчас, в сорок лет, с двумя взрослыми детьми, и эта идея ей понравилась. Так что она сказала «нет» хорошему мужчине, который хотел подарить ей ребенка, и они сошли с дистанции как любовники, а затем он ушел, поняв, что хочет большего, и все. Она сознательно решила не заводить третьего ребенка, и вот теперь у нее есть ребенок, капризный и сердитый, и она валится с ног от хронической усталости. Постоянно.

Но сейчас он спит, и они вместе перешли мост очередного дня, и ее любовь к нему такая же всеобъемлющая, как и ее любовь к двум детям, которых она родила сама, особенно сейчас, когда он рядом, но не бодрствует, когда у нее есть двенадцать часов, чтобы побыть самой собой.

Она открывает бутылку вина и наливает себе немного в бокал. Холодный поцелуй вина, когда оно попадает в нижнюю часть ее желудка, доставляет ей мгновенное удовольствие. Она делает еще один глоток и берет телефон, собираясь провести некоторое время, бездумно просматривая свою ленту в Фейсбуке. Но как только ее большой палец касается синего значка на экране, его стирает входящий телефонный звонок.

Дом Маккой.

Она прочищает горло и нажимает на иконку ответа.

– Ким. Это я, Дом. У нас есть кое-что новое. В Мейпол-Хаусе. Можете приехать?

У Ким перехватывает дыхание.

– Хм. Я только что уложила ребенка. Я одна. Мне не на кого оставить его. Можете мне просто сказать, что такое?

Секунда молчания, а затем он говорит:

– Хорошо, Ким, дайте мне пять минут. Десять. Я приеду к вам сам. Ждите.

Десять минут растягиваются в восемнадцать, прежде чем по стеклянным панелям ее входной двери наконец скользит тень Дома. Ким открывает ему еще до того, как он звонит в звонок, и ведет его в гостиную. Пока она ждала, она перелила вино обратно в бутылку и поставила его в холодильник. Она взбила подушки и убрала игрушки Ноя. Она собрала волосы назад и надела носки, чтобы Дом не видел ее неухоженных ногтей на ногах.

– Как ваши дела? – начинает Дом, садясь в синее, обтянутое джинсовой тканью кресло, в которое он всегда садится, когда приходит к Ким с новостями.

– Я в порядке, – говорит она. – Просто устала. Ну, вы понимаете.

– Да, – говорит Дом, – и полностью вам сочувствую.

Он больше не носит обручального кольца. Ким впервые заметила это около шести месяцев назад. И он похудел. Она нетерпеливо смотрит на него, ожидая услышать что-то хорошее.

– Керрианна Маллиган позвонила нам около часа назад. Ее дочь увидела со своего балкона что-то на территории колледжа. Она пошла посмотреть и нашла вот это.

Он поворачивает к ней свой телефон и показывает ей снимок. На нем что-то вроде той прибитой к забору картонной таблички, которую подруга директора школы обнаружила неделю назад.

– Что это? – хрипло спрашивает она. – Что это было?

Он поворачивает телефон к себе, проводит пальцем влево по экрану и снова поворачивает его к ней. Она смотрит на изображение. Это какой-то предмет в прозрачном пакете с надписью. В этом нет никакого смысла.

– Что это? – спрашивает она.

– Что ж, – говорит Дом, – я надеялся, что вы нам это скажете.

Она кончиками пальцев увеличивает на экране изображение. Это странный металлический инструмент с загнутым концом и U-образной выемкой, похожий на маленькую садовую лопатку.

– Я не знаю, что это такое. Я понятия не имею.

Она видит, как по лицу Дома промелькнуло разочарование.

– Что ж, – говорит он, – эту вещь отправили на экспертизу, так что, надеюсь, там поймут, что это такое. А пока мы все еще ждем ответа криминалистов по поводу отпечатков пальцев на кольце и коробке, но буду с вами честен, Ким, там все выглядит не слишком оптимистично. И, похоже, уже пришел анализ почерка, так что завтра я первым делом займусь им. В общем, еще есть над чем поломать голову.

Он улыбается ей, и она знает: он пытается казаться оптимистичным. Но вместе с тем она знает, что все идет не так, как он надеялся, потому что, хотя речь идет об исчезновении ее дочери, его неспособность раскрыть загадку ее исчезновения очень глубоко расстраивает Дома.

– Спасибо, Дом. Спасибо вам за все, – с улыбкой говорит она.

– Я бы рад взвалить на себя больше дел, – отвечает он. – Мне кажется, что я вечно сижу сложа руки. Но это, – говорит он, засовывая телефон в карман, – лучше, чем ничего. Кто-то что-то знает, и этот кто-то хочет, чтобы мы знали то, что знает он. Так что держите ушки на макушке, Ким. Будьте бдительны. Если вдруг услышите что-то от кого-то, если кто-то скажет вам, что видел что-то странное, немедленно дайте мне знать. Договорились?

Он серьезно смотрит на нее. Она улыбается и говорит:

– Конечно.

И на мгновение ей кажется, что она может добавить: «У меня есть вино. У вас есть время?» Но тотчас понимает, что, конечно же, у него нет времени, что он занят работой, что он за рулем и ему еще ехать домой. У него своя собственная жизнь, дети, которых нужно уложить в постель, и он сделал то, ради чего пришел сюда, и, конечно, вряд ли захочет остаться и пить вино с уставшей, печальной женщиной. Поэтому она тоже встает и провожает его до двери.

– Завтра я первым делом снова свяжусь с вами. Берегите себя, Ким.

– Да, – говорит она, хватаясь за край двери. Она ощущает острую потребность быть ближе к другому человеку, потребность чего-то большего, нежели только она, Ной, этот дом и все эти вопросы, что до сих пор остаются без ответа. Затем она закрывает за ним дверь и тотчас сует в рот кулак, чтобы сдержать слезы.

– 36 –
Май 2017 года

Весна приближается к лету в однообразной череде утомительных студенческих дней и скучных ночей, проведенных рядом с Заком на диване, пока на столе рядом с ними мигает «радионяня». Ной дорос до той стадии, когда его голова слишком велика для его тела, и они шутят, что он выглядит как игрушечный болванчик, и когда он засыпает на заднем сиденье машины, им приходится подпирать его огромную голову подушками.

Квартира на кольцевой дороге в Рейгейте накрылась медным тазом, так как банк отказал им в ипотеке, и Зак с видом мрачного негодования возвращается к своим таблицам и банковским выпискам. Такое впечатление, что покупка недвижимости – единственное, что для него по-настоящему важно, что быть домовладельцем в девятнадцать лет – это своего рода знак чести, который даст ему почувствовать себя победителем.

Теперь они занимаются сексом по средам после обеда, когда Зак рано возвращается домой, Ким на работе, Райан в школе, а Ной днем спит. Каждый раз одно и то же, отработанная серия движений, которая заканчивается примерно через десять минут, когда Зак беззвучно кончает, уткнувшись лицом в подушку, а Таллула на цыпочках бежит в ванную, где рассматривает себя в зеркало, гадая, кто эта голая девушка с пустыми глазами и помятой грудью. Но вместе с тем она испытывает облегчение, ощущение, что это сделано и теперь у нее есть неделя, в течение которой ее тело принадлежит только ей.

Проходят недели, дни становятся длиннее. Летние экзамены все ближе, и Таллула больше времени проводит дома, повторяя пройденный материал, а не сидит на диване с Заком, который, когда она занимается, то и дело заглядывает в спальню, находя глупые предлоги, чтобы отвлечь ее.

В колледже она видит Скарлетт почти каждый день, но они научились игнорировать друг друга до такой степени, что Таллуле иногда кажется, что, возможно, ничего из этого никогда не было, что все это ей приснилось. Подружки Скарлетт никогда не принимали ее как часть жизни Скарлетт и, похоже, рады тому, что ее там больше нет. Они машут ей, когда проходят мимо, кричат: «Привет, Лула», и Таллула отвечает им: «Привет». Но в обеденное время в столовой Таллула сидит с ребятами со своего курса социальной работы или одна. Они со Скарлетт не разговаривали друг с другом с утра воскресенья, когда Таллула, приехав к ней, застала ее с засосом на шее, поставленным бывшим парнем. Скарлетт несколько дней присылала ей по Ватсапу жалобные сообщения, но Таллула просто удалила их все, а затем и вовсе заблокировала ее.

Но неважно, сколько времени прошло или насколько успешно они могут притворяться, что не знают друг друга. Ее все еще тянет к Скарлетт, и чувство это такое же грубое, такое же красное, такое же реальное, каким оно было, когда они были вместе. Таллула испытывает почти физическую боль, стоит ей вспомнить ощущение руки Скарлетт на своей руке под столом в их тайной кондитерской для пожилых леди, вспомнить те воскресные утра. Стоит ей закрыть глаза, как она ощущает запах ароматической свечи в спальне Скарлетт, жар ее губ на своей коже, чувствует, как ее щеки горели румянцем еще в течение нескольких часов после того, как она возвращалась домой. Ей хочется все это вернуть. Но, увы, это невозможно, потому что она – мать, у нее есть ребенок, и у нее есть обязанности, и она не может возложить их на плечи той, кто не понимает, что нехорошо позволять бывшему бойфренду оставлять на шее засосы, зная, что нынешняя любовь едет к ней на велосипеде. Она просто обязана дать Ною прочную, надежную основу, а Скарлетт – это все что угодно, но только не надежность.

Но затем, одним солнечным утром во вторник, когда Таллула, засунув в коляску небольшой пластиковый пакет с ломтиками черствого хлеба, везет сидящего в ней Ноя к пруду, она видит на другом конце луга знакомую фигуру. По вторникам Скарлетт весь день в колледже. Ее здесь не должно быть. Она не может стоять на другом конце луга и смотреть прямо на Таллулу.

Таллула в панике. На миг ее охватывает желание развернуть коляску с Ноем на сто восемьдесят градусов и поспешить домой, но Скарлетт ускорила шаг и теперь направляется прямо к ней. Таллуле видно, как она в замешательстве хмурит лоб, как ее взгляд мечется между Таллулой и коляской.

Таллула опускает голову, глубоко вздыхает и идет через луг навстречу Скарлетт.

– Боже мой, он твой?

Таллула кивает.

– Да. Это Ной. Он мой.

Скарлетт недоверчиво смотрит на нее. Затем приседает и тянется к коляске. На мгновение сердце Таллулы начинает бешено колотиться; ей страшно: вдруг Скарлетт схватит его, ущипнет, причинит ему боль. Она подтягивает коляску к себе, но Скарлетт просто здоровается с Ноем.

– Привет, красавчик, – говорит она, гладя ладонью щеку Ноя. Тот смотрит на нее широко раскрытыми глазами, но без страха. Скарлетт поднимает взгляд на Таллулу. – Боже мой, – говорит она. – Он такой красивый.

– Спасибо.

Скарлетт издает нервный смешок.

– Боже мой, Лула. Ты мамочка.

Таллула вздыхает и кивает.

– Почему ты мне, мать твою, ничего не сказала?

– Не могла бы ты… – начинает Таллула, ненавидя себя за то, что она это говорит, но ей нужно это сказать, потому что эти слова причиняют ей физическую боль, когда она находится рядом с ребенком, – Не могла бы ты не ругаться? Ты не возражаешь?

Скарлетт зажимает себе ладонями рот.

– Вот же дерьмо, – говорит она. – Извини.

– Ладно. Просто он в том возрасте, когда начинает пытаться говорить. И я бы не знала, что мне с ним делать, если бы это было его первое слово. Ну, ты понимаешь.

Скарлетт кивает и улыбается.

– Боже. Да. Конечно. – Она снова встает и засовывает руки в карманы пестрого блузона в стиле лоскутного одеяла. Ее волосы короткие и растрепанные, вокруг рта – россыпь прыщей. И все же у Таллулы перехватывает дыхание. – Почему ты мне не сказала? – снова спрашивает она.

Таллула пожимает плечами.

– Честное слово, не знаю.

– Так вот почему ты прицепилась к этому лузеру. Теперь мне понятно.

Таллула мгновенно ощетинивается.

– Он не лузер.

Скарлетт пожимает плечами.

– Да кто угодно.

Они стоят и пару мгновений смотрят друг на друга. Ной начинает тихонько хныкать и брыкаться.

– Мы с ним идем к пруду, – говорит Таллула. Она не добавляет: «Хочешь пойти с нами?» Но Скарлетт все равно идет за ней.

– Отказываюсь поверить тебе, Лула. Ты послала меня, потому что я целовалась со своим бывшим, а у тебя самой все это время был тайный гребаный ребенок.

Таллула строго смотрит на нее, и Скарлетт говорит:

– Боже. Извини, да. Просто я не могу… я хочу сказать, никто в колледже не знает, что у тебя есть ребенок. Я не понимаю, почему ты даже словом не обмолвилась об этом?

– Вообще-то это неправда. В колледже много людей, которые знают, что у меня есть ребенок, но это не те люди, с которыми ты когда-либо заговорила бы.

Скарлетт фыркает.

– О да! Главная злодейка – это я. Как всегда я, верно? И никогда кто-то другой. В любом случае кого это волнует. Главное, что ты хранила этот огромный секрет от меня, я же никогда ничего от тебя не скрывала. Никогда. Я всегда была с тобой абсолютно честна. Даже в то последнее воскресенье. Я могла бы выгнать Лиама, сделать так, чтобы ваши пути не пересеклись бы. Но я этого не сделала. Потому что хотя то, что я сделала, и было слегка подозрительным, я не хотела тебя обманывать. Я не могла тебе солгать. Я вообще не умею лгать. Это одна из моих самых больших проблем. Итак… это же надо… я имею в виду, вот это… – Она указывает на коляску. – Это просто… чудо.

Наконец они доходят до пруда. Таллула ставит коляску на тормоз и наклоняется, чтобы расстегнуть на Ное ремни и вытащить его.

– Это не одно и то же, – кратко отвечает она. – Совсем не то же самое.

Она достает из пакета ломтик черствого хлеба и отламывает кусочек. Ной выхватывает его из ее руки и пытается бросить в пруд, но хлеб падает к ногам Скарлетт. Скарлетт берет его, возвращает ему и говорит:

– Попробуй еще раз, дружище.

Она берет его руку и осторожно направляет ее в правильном броске. Хлеб падает на поверхность пруда, и она радостно восклицает.

– Дай пять! – говорит она, касаясь ладонью его ладошки. Ной с удивлением смотрит на нее. – Ты знаешь, Лула, я просто обожаю детей. Я даже говорила тебе, что люблю детей. Просто я ничего из этого не понимаю.

Таллула отламывает еще один кусок хлеба и вкладывает его в руку Ноя.

– Да, – говорит она. – Мне следовало тебе сказать. Ты права. Но я не сделала этого, потому что не хотела, чтобы ты… – Она умолкает, пытаясь подобрать слова, которые не выдадут ее обиды. – Я хотела, чтобы ты думала, что я такая же, как ты. В смысле такой же вольный дух.

– Но у тебя есть твой чертов парень! Может ли что-то ограничивать твою свободу больше, чем это?

– Да, но парень – это не навсегда. Ребенок – он да, навсегда. Куда пойду я, туда пойдет и он. Что бы я ни делала, я его мать. Каждый час, каждый день. На всю оставшуюся жизнь. А это, как ты понимаешь, ко многому обязывает.

– Черт возьми, Лула. Жизнь вообще ко многому обязывает. Ты и я, у нас были отношения, потрясающие, удивительные отношения, они были для меня самым важным, что когда-либо происходило со мной в этой жизни. С первой минуты в тот день в автобусе, когда я увидела тебя, я знала, я тотчас поняла, что будет дальше, что нам с тобой суждено быть вместе. А потом мы были вместе, и ты подарила мне такое, мать его… – Она смотрит на Ноя и умолкает. – Ты подарила мне такое счастье. И я знаю, знаю, что то, что я делала с Лиамом, это некрасиво с моей стороны. Но, наверно, я просто подумала, что раз в твоей жизни был Зак, раз уже ты делала секрет из нас с тобой, – она указывает сначала на себя, затем на Таллулу, – значит, между нами нет ничего серьезного.

Они обе хлопают в ладоши, видя, что следующая попытка Ноя бросить хлеб оказалась успешной и к нему быстро приближается стая уток. Скарлетт протягивает руку и гладит Ноя по головке.

– Боже, – говорит она. – Он просто чудо. Такое маленькое чудо.

Таллула чувствует внутри волну удовольствия, но вместе с тем страха. Она притягивает Ноя немного ближе к себе, и Скарлетт убирает с его головы руку.

– Знаешь, – говорит она, – мы могли бы это сделать. Мы могли бы. Мне кажется, ты думаешь, что я просто красивая идиотка, не так ли? И я знаю, что я этому подыгрываю. Да-да. С людьми легче общаться, если они тебя недооценивают. Но я не идиотка, Лула. Я не первый день живу на свете и кое-что видела, видела гадкие вещи. Я выросла, извлекла для себя урок и… и… повзрослела. Младенец мне не помеха. Главное, быть с тобой. Но вопрос в том… готова ли ты быть честной в том, что касается нас?

Таллула вопросительно смотрит на нее.

– Ты имеешь в виду, рассказать людям?

Скарлетт кивает. Таллула снова смотрит на воду, на головы уток, ныряющих за намокшим хлебом, и пытается представить себя, как рассказывает разным людям о своей жизни. Мать восприняла бы все спокойно. Райан удивился бы, но осуждать бы не стал. Практически все, кого она знает в колледже, не стали бы ее осуждать. Есть только один человек, которому она не может это сказать.

– Я не смогу сказать Заку, – говорит она. – Он убьет меня.

– Убьет тебя? – Скарлетт делает большие глаза.

– Да, убьет.

– Ты это серьезно?

Таллула закрывает глаза.

Она представляет себе его лицо, то, как он стискивает зубы, когда чем-то недоволен, как бьет кулаком по неодушевленным предметам, когда чем-то раздражен, как раздуваются его ноздри, как он вскидывает подбородок, глядя сверху вниз на объект своего недовольства. А еще она помнит, как он крепко сжал ее руки, когда она сказала ему, что у нее нет на него времени, и представляет себе, как он сожмет их еще в десять раз крепче, скажи она ему, что бросает его ради девушки. Зак не либерал. У него нет времени на политкорректность. Он сын своей матери: зашоренный, эгоцентричный, зацикленный на самом себе, немного расист, немного гомофоб, немного женоненавистник. Все те вещи, которые не имеют значения, когда вам четырнадцать и вы влюблены, с годами, когда вы из ребенка превращаетесь во взрослого человека, начинают коварно прорастать на поверхность, и даже если сейчас все это пока не вырвалось наружу, она знает Зака достаточно хорошо и потому понимает: все это там есть. Она знает его достаточно хорошо и потому понимает: узнай он про ее роман со Скарлетт, он бы счел себя оплеванным, и это унижение наверняка выльется в ярость, и Зак силен и находится всего в одной вспышке гнева от того, чтобы делать ей больно, причем постоянно.

– Да, – отвечает она, открывая глаза. – Да. Я думаю, он бы это сделал.

– Боже мой, Лула. Он когда-нибудь бил тебя?

Она качает головой.

– Не совсем.

– Не совсем?

– Нет. Нет, не бил.

Скарлетт запускает пальцы в свои короткие волосы и взъерошивает их, отступает на пару шагов и снова делает пару шагов вперед.

– Боже мой, Лула. Это просто кошмар. Ты его вообще любишь?

– Раньше да.

– А сейчас?

Она пожимает плечами и шмыгает носом.

– Нет, – тихо отвечает она. – Уже нет. Не совсем.

– И ты хочешь провести с ним остаток своей жизни?

Таллула с силой трясет головой. Она чувствует, как ей на глаза наворачиваются слезы, и пытается их сдержать.