Текст книги "И ты, Гомер! Фантасты о писателях"
![](/books_files/covers/thumbs_240/i-ty-gomer-fantasty-o-pisatelyah-152774.jpg)
Автор книги: Лина Ди
Жанр: Юмор: прочее, Юмор
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 13 (всего у книги 25 страниц)
«Крабы, рыбы, чайки, совы, мыши, змеи, рыси, волки – все придут ко мне, – как заклинание, произносит женский киберголос радиационной тревоги. – Люди, львы, орлы и куропатки, рогатые олени, гуси, пауки, молчаливые рыбы, обитавшие в воде, морские звезды…»
Николай бежит через огонь, придерживая голову псины рукой, бежит сквозь ужас, сквозь книгу джунглей, наравне с говорящими львами и птицами, на микроскопические головки которых пристегнуты шлемы с речевым синтезатором. Проносятся реактивные самолеты, внутри них в авиаторских очках за штурвалом лабораторные крысы. Все это ядерное марево несется мимо горящих городов, разверзшихся кальдер, в босхианском пламени которых присели покурить покинутые падшие ангелы: греют тонкие ледяные лапки, вялят тушки саламандр, обжаривают трансформаторные провода, накаляют наконечники боеголовок. В небесах над ними тлеют разбитые планеты, погибшие звезды.
«Тела живых существ исчезли в прахе, и вечная материя обратила их в камни, в воду, в облака, а души их всех слились в одну. – Продолжает женский киберголос. – Общая мировая душа – это я… я… Воду, воздух, камни, травы, соки, пламя, снег и сосны поднесут мне».
Николай понял, что он и есть та самая «общая мировая душа». Когда никого не останется, сознавать все это, видеть внутренним взглядом, немигающих глаз которого не отвести от того, что осталось от мира, – вот на что он обречен. Вот они, новые танталовы летейские муки. Фантасмагорический ландшафт Елисейских полей. Вот они какие на самом деле. Моя душа – Элизиум теней…
Он бежит, его нагоняет мотоциклетка, он оборачивается, из ее лодочки привстает фриц с обвязанной шарфом головой, выпускает ему в грудь толчки пулеметной очереди. Пули разрывают собаку, секут его лицо, жужжа, уносятся вверх. И он бежит под жестоким, ледяным, голодным ливнем. Сутки, двое, еще ночь, пока не падает на колени, обессиленный, с клочками шкуры в руках. Перед ним бетонная стена – длиной во весь горизонт, уходящая в небесную пустоту.
Шеренга надвигается. Они чеканят шаг под июльским полднем, взбивают лакированным сапогом степную пыль. Потревоженный неровностью ландшафта строй останавливается, раздается команда, строй замирает, целится. Оглушительный выстрел. Штыковая атака. Пули, штыки вонзаются в него, строй проходит через него и дальше сквозь белую, безликую, бесконечную стену. Он падает, он лежит, истекая кровью, и смотрит в древнегреческое небо.
«Здесь буду лежать и я… здесь буду лежать и я» – повторяет герой книги.
7.
Веры Павловны не было дома. Ее не было нигде. Вернувшись из отпуска потрясенным, Николай не замечал этого два дня. Опустив чемодан на пол пустой квартиры, он поехал к старому другу, он поехал на получужой банкет, он попал на дачный корпоратив знакомого издателя, очнулся перед зеркалом в туалете: лицо и глаза, за спиной музыка и пьяный смех. Добрался, ковыляя по сугробам, до трассы, поймал машину, и полночи его возвращали в далекий город, из которого он продолжал бежать, словно из подсознания.
На вопрос «Ну что, берем?» он впал в ступор: армия всадников и мотоциклетов, уходящая в бетонную стену, двигалась за окном. Он пришел в себя через пять минут, неопределенно махнул кистью ладони. Зама рядом не было. «Пусть придет автор. Надо поговорить», – ответил он паллиативом, выглянув из-за двери.
«Чувство белого», этот «сопутствующий газ» внутри опыта, вышел теперь в сконцентрированном виде. Опечаткин понял, что означает это белое. Эта безликая белая стена в огромном и прекрасном тексте – забетонированная пустота, которую он пытался обойти в одну и другую сторону. Она въедалась в пространство, выедала его котлованом, заполненным антиматерией, которую невозможно пробить. Это то, что он никогда не сможет понять. Может быть, нечто совершенное. Нечто настолько свободное, вне его корректорского мышления, что он не способен это даже помыслить. Это был вызов, отрицание его правил.
Автор, похожий на длинноволосого Чехова, с элегическими длинными пальцами и колючим взглядом, который он никогда не направлял на слушателя – боялся им впиться, и потом его трудно выдергивать из собеседника: обязательно останется рана с сукровицей. Опечаткин разговаривал в основном с его профилем.
– Но вот вы там пишете… эта сцена с избиением младенцев.
– Да… ну и что…
– Чернокожие младенцы… политкорректность…
– Откуда вы знаете, что там было? Вы же там не были. Ничего не видели.
Опечаткин порывался ответить, вскочить, раскрыться: был, был и еще как видел! Вы сотворили прекрасное, аннигиляционное чудовище!
– Предание ничего не говорит о цвете кожи младенцев, которых изничтожил Ирод. Значит, я могу домыслить, исходя из художественной задачи. Мы играем не с фактом, а наравне: вымысел с вымыслом. В литературе возможно все! Вообще!
– Но это беззаконие! – Да, Опечаткин имел в виду свой жестокий фантазм, свой опыт, автор же говорил о непосредственном содержании книги: о сюжете, о героях, – он вообще был не в курсе того, что испытал корректор.
– Да. Беззаконие. Ну и что. Это свобода. Пусть заглавным будет эстетический импульс, который организует вокруг себя материю.
– Значит, вы говорите, язык – это закон, а литература – использование его, закона, в своих целях, как средство, возможно, даже не по назначению? Это материя и антиматерия!
– Видимо, да… – отвечает автор беспечно. – Но они стоят друг к другу спиной. Так и держатся.
– Но эта стена…
– Какая стена?
– Ну, белая…
– А, пустая страница?..
Опечаткин не заметил, что он, раскрасневшийся, стоит перед автором и, перевесившись через стол, показывает место рукописи, где в нее вставлен полностью чистый лист. Тот самый пробел, котлован пустоты, в который он уперся перед расстрелом.
– Вы должны ее убрать.
– Попробуйте. Все рассыплется.
Опечаткин остыл.
Под этим предлогом и не взяли: автор слишком несговорчив.
Белый, пробельный лист до небес во все стороны, – непроходимая стена между Опечаткиным и свободой, творчеством.
Да, был «поток», у книги должен быть успех. Но Опечаткин служит Великому Корректору, а этот текст – сосредоточение того самого ничто, которое Корректору не может понравиться. Он и сейчас смотрит ему в холку. Есть правила, есть ошибка. Корректор оперирует правилами, ошибки он устраняет. Поэзия – чистый язык Великого Корректора, диктаторский, безупречно справедливый. Но последний случай показал, что поэзия и проза проистекают совершенно из разных источников. С первой все ясно. А проза… она от древнего, получеловеческого еще инстинкта предвидеть, перебирать множество комбинаций всевозможного будущего. Если раньше Опечаткин думал, что писатель в пределе, в идеале – великий стратег, то теперь разоблачил в нем садиста, психолога горького опыта. Чтобы познать героя, писатель раздевает его, сажает, оголенного, связанного, под ледяной душ, избивает, изувечивает – и наблюдает, изучает. Ощупывает глазом. Опечаткин не мог это принять. Это было его великим откровением, великим опытом и болезненным прозрением. Он отказывался принимать такую литературу за средство упорядочивания мира, он отвергал Литературу ради Языка.
Который есть все.
Вера Павловна не провожала его перед отъездом, как бывало раньше. Отклоняла предложения ехать вместе. Ссылалась на плотный лекционный график. Конференцию. «Кураторские погоны», как она шутила.
В их интимный микромир редко проскальзывали сквозняки опытов Опечаткина, рассказов об этих корректорских снах наяву. О том, что он сам когда-нибудь напишет книгу, даже две, потому что в ней будет второе дно. Книга реальная и книга невидимая. Ведь он досконально знает весь фокус, секрет, который скрыт даже от авторов: снаружи это легкая, изящная, легконогая баллада о нашей жизни, о быте и мечтах, о времени, взрослении, опыте и невозможности противостоять возрасту. Классический роман. А на поверку – тщательный психоанализ, во много подходов апробированный опытами.
Вера Павловна бывала недовольна им:
– Ты собственное мнение подменяешь мнением и практикой корректора. О чем ты говоришь? В книге должна быть свобода. А у тебя признаки диктатора, воспитателя.
– Помнишь, что я говорил про поэта? Только он умеет подчиняться языку.
– Да! да! да! да! – ссорилась Вера Павловна. – Оппозиция – это шум, беспорядок, бестолковые перемещения абзацев! Ты сто тысяч раз это говорил! Про текст, который сложится в единую книгу. Про свое мнимое единомыслие. Про закон правил, справочников, грамматик.
– Но, миленькая, – шутливо заискивает Опечаткин. – Что ж поделать-то? Я так создан. Я так вижу вещи. – Он подходит к зеркалу. Обводит в нем абрис Веры Павловны. – Миленькая, даже тебя я вижу как конструкт. Запятые кудряшек. Скобки щечек. Длинное тире улыбки. Двоеточие глаз.
– И ноздрей, что ли? – вздорно, насмешливо говорит она, ухмыляясь, и, хлопнув дверью, уходит.
А что он еще может сказать? Этот вечный укор. Эта вечная необходимость соответствовать. Холодящее присутствие «затылочного» взгляда.
Вера Павловна больше не будет конструктом.
Вера Павловна ушла от Опечаткина.
8
Зато теперь он был опытнее. Едва завидев нечто белесое, слишком пустое и свободное в тексте, он выходил из опыта, задержав дыхание, словно нырял в повседневность, где плотность существования фильтровали совсем другие жабры. Он бежал – и многократно – из таких текстов, предпочитая им благонадежное, правильное и скорее технически безликое, как в том далеком ТЗ, полным гармонии и сладкой сказки. Всегда-то-что-надо. Величие наслаждения. Ведь правда же, в наслаждении есть нечто пафосное, ощущение великого…
И было в этом наслаждении чувство генерального плана, который вершится через него, Опечаткина, и через его издательство, и книги, в которых Язык победил Литературу, а Поэзия, выкованная грамматикой, сомкнулась с политикой.
Когда ему сообщили, что готовится разговор с неким «юридическим лицом» о том, чтобы Опечаткину возглавить главное информационное агентство, он даже не усомнился, чьих это рук дело. Он давно на счету, на вооружении, он давно служит «корректорскому принципу»: есть правило и есть ошибка, ошибку он устраняет. Его повышение необходимо самому Великому Корректору. И он долго готовился к разговору в приемной «юридического лица», с еще более преклоненной головой подчинялся взгляду в затылок, строил поэтически идеальную строфу, которую надо произнести.
И наконец, когда его пригласили, и он ждал несколько часов за кулисами, а потом короткий жест, чтобы он быстро подошел и стоял в трех метрах от кулис, он так и сделал. И тот человек, закамуфлированный под «юридическое лицо», стоял в полутьме, были видны только его ботинки и края брюк. Он тихо сообщил из темноты – в таком ключе, будто Опечаткину об этом ничего не говорили, то есть повторил все то же самое, что ему излагали много раз. Даже точно такими же рифмами. Но это так и надо было. Это по правилам. Это слова из параграфа. И Николай, перещелкивая слоги, гладко и точно продекламировал то, что от него хотели услышать: ту самую выношенную идеальную строфу. Но он и не кривил душой. Он сказал о том, что знал: о пустоте, о чувстве «белого», о бесцельных блужданиях абзацев, которые есмь только воздух, облака – а засим возможность, но никогда не текст. «Правильно», – мягко говорят ему. Хорошая строфа. Хороший ритм. Безупречная пунктуация. Он в нужном тренде. Он получил эту работу.
Их диалог длился не более пяти минут.
9.
Николай Опечаткин – заслуженный корректор, идеальный послужной список, максимальные заслуги перед Языком, обладатель номер один Ордена Великого Корректора. Ни разу не поступившийся «корректорским принципом». Заменивший жизнь долгом. Дольше человеческого века стоявший на службе словарю и грамматикам – гражданской, трудовой, семейной, уголовной. Теперь ему сто двадцать. И он живет в мире запахов и ду́хов.
Он пережил мир людей, вся мировая литература, надиктованная на цифровые бобины, по единому щелчку приходит в его слух. Он живет внутри избранных опытов, очищенных и проинспектированных. Теперь это не отдельные островки, между которыми лежит немота отсутствия. Это бескрайняя, перекрытая мостами и тихими паромами в туманных речных областях, провинция Вселенной, до которой добраться может только он один. Никто больше не одарен такими опытами.
Он построил воображаемую библиотеку, куда никто другой не вхож, даже приглашенный. Он мимолетно пробегает залами Ласко, пещерами Лувра, перепархивает по веткам в ватиканских садах, шествует через Адамов мост к своим любимым индонезийским поэтам-диктаторам, восседает в судейской ложе. Он принял новое имя – беззвучное, ненарицаемое. Карта миров устойчива, точно закрепленные сновидения запахов. Он знает все двенадцать сторон света. Помнит безымянные страны и моря. И среди них есть много таких, где остаются целые пустоши свободы, там обитают неопределенные души. И однажды он вступает с ними в разговор. Он говорит: вы – малочисленная секта, ваша ересь – быть пустотой, ибо только так вы исполняетесь; вы должны покинуть мои пределы. А они так сумрачно, так тихо запутывают диалог, что незаметно он попадает в сети их текста, бесконечно рыхлого и свободного и долго следует за их процессией, пока не забывается и становится одним из них. Он идет за ними все дальше и дальше и уже не может возвратиться. Он помнит только, что ему все время хочется оглянуться – туда, откуда тянет холодком. Но куда ни оглядывайся, не найдешь источника взгляда. Они называют это «невидимой Эвридикой»: то, чего не найти. А сами они – «невидимые орфики».
«Я знаю – вы заблудшие души» – он сидит средь них и, посмеиваясь, раскачивается в позе лотоса, пока они чистят кукурузу и пойманную рыбу.
«Вовсе нет, – говорит один. Волосы его завязаны тугим узлом на затылке. Икры ног длинные и похожи на амфоры. В полупещере с высоты вьется светлый водопад. – Но зато ты на самом деле математик и поэт».
«Как же так?»
«А ты им должен был стать. Эвридика. Помнишь? А ты пошел против мира и против себя. От обиды. Но зато освободись сейчас».
Он, раскачиваясь, наблюдает, как орфики готовят на костре еду; во влажном воздухе множатся звуки, водопад сладостно нисходит прядями; надавишь на прозрачный песок – и он матово темнеет.
«Если я оглянусь сейчас, то увижу свою Эвридику?»
Не ответили.
«Кто же моя Эвридика?»
Не ответили.
Он вспомнил прежнее имя – Опечаткин. Не только тот, кто делает опечатки, но и кто сам возник как опечатка. Он встает с матово темнеющего песка, он должен искать, потому что опять в висок подул этот пристальный взгляд.
И с тех пор он ищет. Какая глупая судьба! Опечатка при выборе. Поэт – вольность, белый взмах, непокорность, а не служба; вызов, а не механизм исправления. Этот взгляд – Эвридики, а не Корректора; поэзии, а не диктаторства.
И с тех пор он ищет. В средневековом городе. Собор еще только начинается. Он носит раствор и взбегает по реям лесов и бродит по рейнским лесам. Беседует с мастером. Тот показывает, как рисовать крыло. Обязательно голубиным пером. Он ищет для мастера лучшие из них. Среди леса поляна уходит вниз, в ней дневная, светлая, заросшая пещера, в провале которой, словно этажерка, словно перевернутое отражение в луже, небесная Венеция. Он спрыгивает в пещеру и оказывается на самом верхнем уровне, куда он когда-то так и не смог взойти. Здесь обветренная ветряная мельница. И словно старое, поеденное молью пальто, большой заваленный сарай, с прорехами в стенах, истлевшей матерчатой подкладкой, а на верхушке – пушистая, перемолотая в легкое, порушенное сено, опушка воротника.
Он спускается на несколько уровней ниже и мальчиком, взбивая над клеткой площади голубиный осадок, бежит по улицам воздушной Венеции.
«Сколько их было, таких Венеций? В книгах, которые я не признал. Венеция не имеет никакого практического смысла, приходит из ниоткуда, тонет в воде. Остается под водой и отражается вверх, под облака. Это она и есть – запрещенная невидимая Эвридика, которая, наконец, выслеживает и исправляет меня как мелкую, случайную, беглую опечатку».
Ярослав Веров «Механизм раскрутки»
Нежарким июньским вечером на съемной квартире начинающего писателя Владимира Буйских происходила грандиозная пьянка, приуроченная к футбольному матчу между столичным клубом «Москва» и питерским визави, «Зенитом».
Грандиозной, впрочем, она была лишь в воображении хозяина дома. Главный гость, ради которого и были закуплены три бутылки невыносимо дорогой Patron Reposado, да что там закуплены – с боем добыты в Шереметьевском дьюти-фри, знаменитый писатель-фантаст Сергей Непокупный монументально возвышался за столом и говорил о чем угодно, только не о деле. О футболе и женщинах, о новой квартире с пентхаусом и превратностях ремонта оной. О преимуществах японских автомобилей вообще и полноприводного седана «Субару» в частности над немецкими… При этом он не забывал обгладывать маринованные свиные ребрышки-гриль, разливать из фирменной бутылки-графинчика текилу, вкусно, красиво выпивать («ну, за творчество!») и закусывать лаймом, щедро макая оный в рассыпанную прямо на столе соль. То и дело разражался возмущенными воплями, поскольку футбольная дружина культурной столицы вела в счете и «сливать» матч ну никак не собиралась. Третий участник попойки, литагент и критик Андрей Журавлев, Жура, старый знакомец, усиленно налегал на бухло, отчего его здоровенная небритая ряха, казалось, делалась все здоровенней и все небритей, да поддакивал мэтру.
Короче говоря, разговор о литературе не складывался. На робкую попытку Володи перевести беседу в нужное русло великий фантаст лишь отмахнулся, а затем прихлопнул анекдотом про проститутку на пляже: «Приходишь, дружище, на пляж – а там станки, станки, станки… Давай лучше отдохнем!». На кругу тогда стоял еще только первый пузырь Reposado. А сейчас уже подходит к концу третий, в голове жуткая вата, в глазах двоится, и это ненавистное бормотание комментатора матча, и нарастает желание засадить в экран пустой бутылкой…
Итак, Володя Буйских был писателем. В будущем – знаменитым, а пока приходилось париться дизайнером-верстальщиком в спортивном еженедельнике. Кстати, посвященном все больше футболу, так что аналогия про пляж и станки как раз применима была именно к Володе, а вовсе не к знаменитому гостю. Но ведь урод Жура обещал! Что все будет. И даже свои двадцать процентов литагентских в счет будущих гонораров учел. «Только чтоб текила была – самая лучшая! Запиши, чтоб не забыть: выдержанная шесть месяцев в старых дубовых бочках текила. Содержит сто процентов спирта голубой агавы, понял? Сто процентов, а в дешевых сортах его только половина, понял? Светло-золотистый цвет, тонкий, пряный аромат и свежий вкус. Да непременно чтобы – фирменная „бутылка-графин“ с корковой пробкой, ручное, сам понимаешь, бутылирование… в России хрен найдешь. Найдешь – все тебе будет».
Ага, как же! Станет великий проталкивать в печать будущих конкурентов! А что он – конкурент, Буйских не сомневался. Все дело в том, что его тексты слишком новаторские, слишком сложные и даже неоднозначные. Вон, вчера из очередного издательства отлуп пришел. Но какой отлуп! «Дорогой автор! Прочитала начало романа «Магия бессильна!» Идея очень интересная и сам текст мне понравился. Но обнадежить мне Вас в настоящее время, боюсь, нечем. Книга такого рода, как Ваша, – это
большой серьезный проект. Требует значительных усилий и заметных вложений.
Текущий год не слишком удачное время для подобных вещей. Возможно,
когда-нибудь в будущем… Всего самого доброго, успехов, с любовью»… Ля-ля, тополя… Тьфу! Боятся, вот в чем дело. Ретрограды и консерваторы. Сплошь графоманов издают, их же читать невозможно. Да вот хотя бы тот же Непокупный – выскочка и графоман. Пои его тут, корми… Тьфу!
Жура с великим разразились восторженными воплями – москвичи таки сравняли на последних минутах счет – и по такому случаю остатки текилы устремились в рюмки, а оттуда – по назначению. Непокупный вынул из кармана цилиндрик с «Кохибой», гильотинку, не спеша, со вкусом раскурил сигару и, ткнув ею в направлении Буйских, изрек, обращаясь к Журавлеву:
– А вот пусть он меня заставит свои романы прочесть.
Андрюха скроил страшную рожу и подмигнул Володе, мол, давай, пришел твой звездный час.
– Дело в том, Сергей, что, – с замиранием сердца начал Буйских, – я работаю совершенно в новом направлении. Вот дебютный мой роман: орки похищают в детстве эльфийскую принцессу по имени Арита. И воспитывают ее по-гоблински…
– Фэнтезятина? – с оттенком презрения бросил великий.
– Не-е… Самое главное, что она – эльфийка, а воспитание-то гоблинское. А из-за этого у нее конгнг… конгити… вный диссонанс! Вот в чем дело. А ее брата успевают спасти космодесантники…
Непокупный залыбился, Жура показал из-под стола большой палец – мол, давай, жми, все правильно.
– Короче, воспитали ее, а там, в гоблинской семье еще у нее сводный брат, гоблин Хвегн. Она его очень любит, в этом все дело. Она, ясен пень, Избранная, а самое главное, когда начинается квест…
– Давай без спойлеров, – изрек Непокупный.
– Понял. Короче, главный злодей там – темный маг Гендер, он всю байду замутил, ему служат злобные сущности – Скверны… ну, это как Мойры, только страшнее, вот в чем дело. А Говорящая Белка – это тоже мое ноу-хау, она, фишка в том, что очень полезная, но совершенно неразумная, Белка, в смысле, рассказывает принцессе всю правду. А тут появляются космодесантники, а ее брат, Перванор – самый крутой у них, хоть и эльф, только они не знают, что брат и сестра, это только Гендер и Белка знают, то есть, знала, потому что Гендер Белку замочил. Он, принц, в смысле, космодесантник, влюбляется в принцессу, вот в чем дело, а она сводного брата, орка, любит. И все дело в том, что Гендер подставляет Хвегна, и по трагической случайности Перванор его мочит. А? Трагедия настоящая…
– Угу-угу, – пробормотал Непокупный, попыхивая сигарой.
– Самое главное забыл – в финале сражаются Перванор и Гендер, ну, файерболы мечет, магия, Заклинание Невидимости, все очень красиво. Да только против высоких технологий ничего у него не выходит. Против высоких технологий магия бессильна, вот в чем дело! Это главная идея романа.
– Крепкая трава, – сказал Непокупный и почесал бритый затылок. – И что, у тебя все?
– В смысле?
– В смысле – один роман? Маловато для раскрутки.
– Не-е… есть еще круче. Короче, на Землю вторгаются инопланетяне.
– Свежо.
– Так дело в том, что это не простые инопланетяне. Это одноклеточные разумные гигантские амебы. А все дело в том, что с их точки зрения все многоклеточные организмы это аморально. – Володя уже поймал кураж и выдавал текст, что называется, на автопилоте. – Многоклеточность – это грех, это рабство клеток. Одним клеткам в организме приходится вырабатывать желудочный сок, другим – работать мышцами, третьим еще работать кем-то. А это – рабство. Амебы хотят разрушить все многоклеточные организмы на Земле, даже растения, чтобы дать свободу клеткам, в этом все дело! А? Трагедия! Люди бессильны, но на Земле еще существует тайная цивилизация разумных грибов. Это мегаорганизмы! Из своих плодовых тел способны создавать что угодно. Они заинтересованы в спасении людей и других многоклеточных. И вступают в борьбу с инопланетными агрессорами. Грибной царь – гриб Просидень обитает на территории в тысячу гектаров леса. Но главный герой, ясен пень, – человек, потому что мы же о людях пишем! Он, ясен пень, – Избранный. И самое главное: в него влюбляется грибная принцесса, дочь Просидня…
Непокупный фыркнул, да так, что чуть сигарой не поперхнулся.
– Ну, Андрюха, – сказал он Журалеву, – молодец. В точку. Так че за грибы?
– И вот картина: идет он, герой, значит, по лесу, и видит – прекрасная голая девушка. Стоит. По щиколотку в земле, вот в чем дело. Девушка поднимает ногу – а от щиколотки тянутся корневища, грибница, в смысле, на ней комья мха, омерзительно… и плодовое тело гриба-принцессы делает шаг к герою!
Непокупный отложил сигару, внимательно глянул на Володю.
– Силен. Убедил. Почитаю. Ну-ка, дружище, близко у тебя этот текст про эту, про эльфиянку?
– Сейчас.
Володя вскочил и кинулся в угол комнаты, к компьютерному столу. Перед глазами все расплывалось, да и ноги слушались неохотно, но душа ликовала: клюнул! Клюнул, засранец!
Движением «мышки» он «разбудил» монитор и сделал приглашающий жест.
Великий фантаст неторопливо переместил свою тушу в кресло, вперил осоловелый взгляд в экран и в почтительной тишине проскролил с десяток-другой страниц. Откинулся в кресле.
– Что ж, дружище, – пробормотал он, – хочешь, значит, чтобы тебя взяли в раскрутку?
Буйских лишь кивнул, а Журавлев демонстративно потер руки, подмигнул и вновь показал большой палец. Великий фантаст взялся за «айфон».
– Алло, Вася? Не спишь, нет? Ага. Ну так да. Короче, есть кандидат. Да, по всем параметрам. Конечно, не сомневайся. Полное дерьмо, читать невозможно. С этим? С этим тоже все окей. Я тебе говорю. Мне ты веришь? То-то. Во сколько? Ага. Окей… окей. Давай, Василий…
– Короче, так, – Непокупный поднял со стола ручку, что-то накарябал на бумажном листке. Завтра в пять чтобы был как штык в редакции. Держи. Да, паспорт не забудь. У них пропускной режим. Делаешь распечатку, и на флешку текст возьми тоже. Дерзай… писатель.
Буйских с трудом разобрал на листке каракули великого: «Издат. „Глобал-Пресс“, 4 эт., ком. 423, вед. ред. Вас. Плотник». По спине, невзирая на текиловый наркоз, пробежали мурашки. «Глобал-Пресс»! Василий Плотник! Да это же… это же…
– Что он сказал? – сипло вопросил Буйских
– Что, припух, салабон?! – дружески хлопнул его по плечу Непокупный. – Не боись. Вася, если захочет, так и обезьяну раскрутит. Давай, такси мне заказывай. Засиделись…
Василий Плотник оказался худощавым, в целом, мужчиной – исключение составлял небольшой аккуратный животик, – облаченным в черные вельветовые джинсы, черную рубашку и черные же длинноносые туфли. Взгляд у него был цепкий и какой-то неприятный. Володе даже сделалось несколько не по себе. Тем более что две таблетки пенталгина, принятые с утра, помогли слабо, голова отчаянно кружилась, а мысли в ней отсутствовали как таковые.
Черный человек неторопливо листал распечатку романа – точными, экономными даже какими-то движениями перекладывал листы, и это тоже было неприятно. Пару раз Плотник взялся за карандаш, что-то подчеркнул в тексте… Наконец собрал листы в стопку и аккуратно постучал торцами о стол, возвращая рукописи идеально правильную форму кирпича.
– Что ж, голубчик, – ровно произнес он, – неплохо. Весьма. Над псевдонимом думали?
– Дело в том, что псевдоним у меня – Максим Ростиславский.
– Спасибо, что не Каммерер, – негромко заметил Плотник. – Нет, голубчик, Ростиславский – не пойдет. Максим – хорошо, Ростиславский – нет. Будете Максимом Чеховым. Это понятно?
«Да хоть Федором Достоевским, только напечатайте»! – чуть было не брякнул Буйских, однако удержался и лишь кивнул.
– Вот и прекрасно. – Плотник скупо улыбнулся. – Теперь небольшие формальности.
Он щелкнул клавишей «мышки» – загудел принтер, принялся выбрасывать какие-то листки. Пока шла печать, Плотник общался по мобильному:
– Здравствуйте, у нас новый кандидат, очень перспективный. Да, можете не сомневаться – полное дерьмо. Читать невозможно. Да, по всем пунктам проходит. И это тоже. Сам Непокупный ручается…
Володя уже и не слышал. На выбрасываемых принтером листах печатался договор! Договор на издание его книги! И листы эти, обычные, формата А4, испещренные обычной же типографской краской, – были как скрижали судьбы! Однако редактор еще не закончил. Он размеренно постучал карандашом по столу, и Буйских весь обратился в слух.
– Вы, голубчик, – Плотник недовольно потянул носом воздух, – вроде бы как курите?
Буйских вздохнул, развел руками.
– Придется бросить, – сказал, как по башке огрел, ведущий редактор. – Да и, гляжу, выпить вы не дурак, извините, конечно. Это тоже нельзя. Раскрутка – штука серьезная. Это понятно?
– Ну, надо, значит – надо, – счел нужным вставить слово Володя. – Если для дела…
Плотник аккуратно вынул из принтера отпечатанный договор, аккуратно сложил листы, скрепил степлером.
– Читайте.
Буйских погрузился в чтение. Так, ага, права, обязанности сторон, гонорар… ого! А это что за приложение?
– Кхм… Можно вопрос?
– Задавайте, Владимир!
– Вот приложение к договору… что это за творческая командировка? И что значит – подписка о неразглашении, вот это самое главное!
Черный человек сложил лодочкой ладони и принялся объяснять, равномерным встряхиванием оных отчеркивая периоды речи:
– У нас, голубчик, применяется научная методика раскрутки. Методика секретная – вы же понимаете, что на дворе – двадцать первый век. Наука не стоит на месте, а конкуренты не дремлют. Поэтому мы командируем вас на два месяца в Королев, это понятно? Прекрасно. С работы увольняйтесь или берите отпуск – как вам угодно, работа вам больше…
– Королев, это где космонавтов готовят? – перебил Володя.
– Именно. Там мы арендуем необходимое оборудование. Итак, обратите внимание – мы выдаем вам неплохой аванс. В случае каких-то неувязок с вашей стороны вы обязаны будете вернуть в десятикратном размере.
– А с вашей стороны?
– С нашей стороны неувязок не бывает, – отрезал Плотник. – Это вам понятно?
Володя Буйских крякнул, полез было в карман за ручкой – подписывать в двух экземплярах, но редактор упредил его жест и уже протягивал свою – массивный, черный, маслянисто блеснувший «Паркер»…
***
Он вышел на крыльцо и глубоко вдохнул стылый, сырой воздух московской зимы… Ну и засранка эта радионяня… ведущая то бишь. «Золотой ливень», видите ли, модная гламурненькая эфэм-голосина. Но – популярны, вот в чем дело. Не отнять. Да только это его визит – плюс к их рейтингу. А не наоборот, вот в чем дело-то. Ишь, дурища блондинистая. «В чем секрет вашей необычайной популярности»? Так тебе, дура, и скажи. Со стула сверзишься, прямо в студии своей…
Он решительно, но осторожно, чтобы не заляпать снежной грязной кашей сияющие, как надраенный пятак, роскошно дорогие «Балдинини», спустился с крыльца и устремился к ближайшему киоску. Ничего, теперь можно. Подкручивать будут не раньше, чем через год. Взял банку «Старопрамена» и пачку сигарет, закурил, хлебнул пива. Постоял, прислушиваясь, как возникает, а потом отступает приятный гул в ногах.
Популярность. Не всякий сдюжит такие нагрузки… Он вспомнил, как два года назад профессор с невероятной фамилией Марино-Хилдебрандт, но душка, не отнять, водил его с ознакомительной экскурсией по испытательным стендам в Королеве. И рассказывал про механизм раскрутки.
Правообладателям!
Это произведение, предположительно, находится в статусе 'public domain'. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.