Текст книги "И ты, Гомер! Фантасты о писателях"
![](/books_files/covers/thumbs_240/i-ty-gomer-fantasty-o-pisatelyah-152774.jpg)
Автор книги: Лина Ди
Жанр: Юмор: прочее, Юмор
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 14 (всего у книги 25 страниц)
Центрифуга напоминала горизонтально укрепленный в невысокой стойке гигантский микрофон с кабиной-утолщением. Пол под ногами едва заметно подрагивал, и когда Володя обратил на это внимание, профессор пояснил:
– Там, внизу, стодвадцатитонный маховик создает стабильное торсионное поле. Это поле является опорным для потока левосторонних лептонов, несущих в информационное пространство образ мышления помещенного в центрифугу испытуемого. Детали, Володя, вам не важны. Суть же вот в чем. Когда мы вас раскручиваем, ваши знания о вашей книге уходят в информополе, если угодно – ноосферу, ментал, не в названии суть. А ведь никто, более чем автор, не понимает его творения, не любит его так же, не сопереживает своим персонажам… Знания эти входят в ноосферу, в самое мозг потребителя, и когда он видит на прилавке данную книгу, то попадает в лептонный резонанс и испытывает непреоборимое желание приобрести ваш творческий продукт! Вот, Володюшка, месячишку мы вас понаблюдаем, восстановим здоровье, печеночку промоем, легкие прочистим, кишечничек… обратно же – вестибюлярочку на место водрузим, а там и книжка ваша на прилавках появится. Тогда и начнем – с шести «жэ» для почину…
– Послушайте, – Буйских вдруг осенило, – это что же, и Непокупного тут раскручивали?
– И его, и Боева, и даже Мертвецову. Всех, всех раскручивали, Володюшка, всех.
– Вот оно в чем дело… Профессор, но они же все – бездари. Их же всех читать невозможно!.. Ведь надо в первую очередь – гениев…
– Что ж поделаешь? – пожал плечами Марино-Хилдебрандт. – Пробовали гениев. Не выходит. С одного боку, поди сыщи гения, или на худой конец таланта, чтобы он считал себя таковым… А ведь уверенность в гениальности собственных текстов – основа лептонного резонанса! А с другого боку – нельзя уже так грубо насиловать потребителя. Вот приходит он в магазин – берет книгу, а там заумь, скукотища, этика всякая с эстетикой… и стилистикой. Не хочет он потреблять такое. А резонанс шепчет: надо, надо, оно, то самое… Эдак мы бы, Володюшка, страну до массовой шизофрении довели…
Ишь, дура блондинистая! Буйских с ожесточением смял пустую банку и зашвырнул в урну. Знала бы, как трещат кости на пятнадцати «жэ», как кровь выступает сквозь поры кожи, как черно в глазах… и как страшно идти на очередную раскрутку, потому что – вдруг откажет сердце… вдруг лопнет сосуд в мозгу. Вдруг… да мало ли их, этих вдруг! И ни хрена не интересно ему, как вся эта наука работает. Важен результат. А результат – налицо. Максим Чехов, «Магия бессильна!». Максим Чехов, «Одноклеточный». Максим Чехов – интервью. Максим Чехов – автографы.
Общий тираж на сегодняшний день – под миллион. Под миллион! В этом все дело.
А ежели, к примеру, какой-нибудь Непокупный сдохнет при очередной подкрутке – так туда и дорога. Меньше текилы надо было жрать. А чтобы не сдохнуть, ему больше, чем пять «жэ» нельзя, и недолго, вот в чем дело, а это разве тиражи… это слезы…
Затрепетал «айфон», напоминая об очередном деле: визит в рекламное агентство «Material World». Свежеприобретенный, с гонорара за игрушку по «Одноклеточному», «Порше Кайен» еще не прошел техосмотр и томился в гараже. Буйских заозирался в поисках такси, а лучше, бомбилы, ибо зачем платить больше? – и обнаружил неподалеку подходящий «Шевроле Авео».
Разбрызгивая по сторонам грязь, машина медленно плыла по забитому по самое не могу Третьему кольцу. Водитель оказался разговорчивым малым. Узнав, что везет известного писателя-фантаста, поинтересовался:
– Ты как, против русского шансона, против Михаила Круга, ничего не имеешь? Или поставить чего иностранного?
– Шансон так шансон, – махнул рукой Буйских.
Мыслями он был далеко. Водила включил радио, в салон плеснул «Владимирский централ».
– Я ведь чего спросил, – не унимался бомбила, – мне у тебя как у фантаста интересно… Брательник мой младший давеча в аварию попал. Еле выходили. Не узнавал сперва никого, не разговаривал, потом, правда, оклемался. Но шибко набожный сделался. Без молитвы из дому не выйдет, никакого дела не начнет… так вот я к чему. Западную музыку он слушать запрещает. Говорит: там, кроме обычного голоса, есть еще один, нечеловеческий. Ну, навроде двадцать пятого кадра в телевизоре. Черный, нехороший, страшные вещи говорит. А вот наши, русские песни, говорит, – чистые. Хоть блатняк, хоть Пугачева. Скоро, говорит, последние дни наступят, как в Библии написано все будет. Как думаешь?
Буйских пожал плечами – мол, все может быть.
– Я бы ничего, только у нас в роду такое… Батя мой, он, когда трезвый, мысли других людей видел. Вот сто грамм если выпьет – тогда не видит, а так… Страшное, говорил, это дело, когда знаешь, что о тебе жена думает, дети, начальство. Поэтому, говорил, я лучше сотку-другую накачу, оно и спокойнее…
– Так дело в том, что он, наверно, просто пить хотел, когда заблагорассудится… – предположил Володя.
– Э, нет, – сверкнул зеркалами очков «бомбила». – Он знаешь, как в бридж играл? А в покер? Очень любил, и никогда не проигрывал, ни разу. Деньгу чемоданами тягал, пока его не раскололи, в смысле, что нельзя с ним играть… Я и думаю вот – а ну как правду брательник слышит…
А что, решил Буйских, вот тебе и новый сюжет! Апокалиптика, она сейчас ох, как на рынке-то востребована… Он расплатился с бомбилой и устремился к подъезду офиса «Material World».
– Итак, мы предлагаем вам контакт. Вы рекламируете – для начала! – линию бытовой техники под слоганом «Наша техника – это фантастика», – говорил хорошо одетый мужчина.
Даже слишком хорошо. В последнее время Буйских научился отличать, чем просто элитные часы отличаются от «лимитед эдишн», а серийный костюмчик «Бриони» – от сшитого по персональным лекалам. Глаза человека были наглухо закрыты черными очками, а ниже очков рельефно выделялись в ярком офисном освещении острые, резко очерченные скулы.
– Я не против, – солидно кивнул Буйских и как бы ненароком обнажил левое запястье, где красовались часики небольшие, изящные, но по деньгам мало чем уступавшие монструозным котлам рекламщика.
– Есть условие, – обронил рекламщик. – Вы обязуетесь ничего не писать. Для начала – в течение двух лет.
– Это как же? – решил возмутиться Володя. – Это ж мне «Глобал-Пресс» такую неустойку выкатит…
– Знаю, – согласился рекламщик. – Неустойку мы оплатим.
Буйских ощутил, что сосущее какое-то беспокойство возникает в груди, какой-то жгучий ком зашевелился, выбрасывая щупальца к низу живота. Что-то не так, такие деньги… за что, вот в чем дело? С другой стороны – в десять раз больше, чем за писанину.
А как же апокалиптика? Это ж в стол придется писать…
– Ничего не писать, – словно читая мысли, обронил рекламщик. – даже в стол…
Он снял очки. Во взгляде серых глаз его ощущалась какая-то давящая материальность, словно взгляд этот обладал вполне физическими свойствами – весом, к примеру, или твердостью. Пожалуй, твердостью – рассек Володю надвое, словно тот был сделан не из плоти и крови, а какой-нибудь призрачной дымовой субстанции…
– Я… я подумаю… – забормотал Буйских, не в силах опустить глаз. – Подумаю…
Рекламщик водрузил очки обратно.
– Кстати, я владею всеми рекламными фирмами Москвы и даже России, – заметил он. – Вернее, не то, чтобы владею… не знаю, как выразить точнее. Это мое. Не смотрите, что они вроде бы как конкурируют между собой. Все – мое. Вернее, мое, и таких, как я. Думай, человек. Не задерживаю.
Володя выплыл на улицу словно в тумане, хотя настоящий туман и сумерки тоже имели место быть. Хотелось выпить чего покрепче, не пива, и даже не вина, но он лишь закурил – гори оно все синим огнем – и обнаружил у бровки все того же бомбилу-апокалиптика.
– Домой, – он обессилено раскорячился на сидении. – Проспект Мира, Алексеевская.
– Не соглашайся бездумно, человек, – произнес водитель. – Послушай, и, возможно, поймешь.
– Вы кто?! – Буйских только сейчас понял, что «бомбила» тоже в темных очках, а ведь уже не то, что сумерки, уже темно, и как он собирается вести машину?..
– Не водитель. В моих руках – весь издательский бизнес, кино и телеиндустрия, производство компьютерных игр… О, эти компьютерные игры, – напевно пробормотал он.
– Вы кто?!
– Я? Я – никто. Вернее сказать, я – Ничто. А еще вернее, мы – Ничто. И поэтому нас интересует умножение виртуальности. Виртуальности, а не материальности. А книги, кино, игры и прочие описания несуществующего и порождают ее, виртуальность. В то время как реклама заставляет людей обращаться к миру вещей, приобретать предметы, продуцировать все больше сложно организованной материальности… Было время, когда мир отвердел и овеществился, и мало стало в нем пустоты… но сейчас… О, сейчас… Ваши образы несуществующего, благодаря раскрутке и резонансу, развивающейся спиралью устремляются к границам Вселенной и там, на бесконечности, обращаются в чистую виртуальность, в Абсолютное Ничто…
– Так вы пришельцы, что ли? Иные?
– Можно определить и так, – ответил «водила», – а вот вы кто, хотел бы я знать…
«Шевроле» плыл в туманной мгле, причудливо расцвеченной городскими огнями. В поле зрения Буйских возник ситилайт с пылающей надписью: «Кризис?.. Читай Библию!».
– Мы плохо понимаем людей, – продолжал собеседник. Человечество это, как бы сказать… субстанция. Но мы стремимся во всем следовать вашим правилам, хотя и не понимаем их. Ты не должен нарушать контракт и не должен производить материальность. Конечно, у нас с ними Договор, иначе почему бы они иногда рекламировали наши проекты… Но… Но теперь Договор можно и нарушить. Я ощущаю нестабильность – она исходит от тебя – и вижу, как изгибаются мировые линии… Я лично дал тебе сюжет. Пиши.
«Кто из них Темные, а кто Светлые, вот в чем вопрос», – всплыла в пустой до звона голове Буйских отчетливая мысль.
– Идиот. Мы – никакие, – произнес «водитель», снимая очки.
Из зрачков его излилась на писателя пустота, схватила, обволокла и швырнула в бездонные черные колодцы, откуда нет возврата…
– Приехали, – донеслось до Буйных словно с другого конца галактики. – Пятихатка с тебя, фантаст.
Негнущимися пальцами Володя отсчитал купюры и рысью бросился в спасительную, как ему казалось, пещеру подъезда. Ввалился в квартиру – не ту, однокомнатную съемную берлогу, а новую – большую, уютную, оснащенную всеми достижениями современной городской цивилизации…
Но несчастья не желали заканчиваться. Из кресла, что в гостиной, на Володю взирала длинноногая и белобрысая девица, сплошь затянутая в черную кожу. Взирала, разумеется, через стекла непроницаемо-темных очков.
– Буйских Владимир Викторович? – мелодично прозвучал ее голос.
Володя лишь издал стон, более всего напоминающий блеяние влекомого на убой барашка.
– Что вам всем от меня надо?! – выкрикнул он. – Я что вам, Избранный какой-нибудь, что ли?
– Владимир Викторович, – мягко произнесла девица, – присядьте. Выпейте чего-нибудь. Насколько я знаю, люди в таких случаях пьют растворы этилового спирта. Или я ошиблась, и вы предпочитаете грибы? Кактусы? Конопляный дурман?
Буйских рухнул в кресло напротив. На столике между ними стояла бутылка текилы. В форме изящного графинчика. Ну конечно, – Patron Reposado. На чайном блюдечке тонко порезанный лайм, и горка соли – на кофейном. И почему-то чайная кружка вместо рюмки.
– Я ничего не перепутала? – озабочено вопросила девица.
Какая-то необузданная лихость охватила Буйских. Он захихикал, стараясь не глядеть на девицу, налил себе полную кружку текилы, залпом опростал, бросил в рот жменю лайма и щепоть соли.
– Я приступаю, – сообщила девица.
– А ты кто? – сглотнув кисло-соленую слюну и отерев проступившие слезы, спросил Володя.
– Я – Сущность высшего порядка, – сказала она и продолжила с внезапным металлом в голосе. – Владимир Викторович Буйских, Сущность высокого порядка, с величайшим прискорбием сообщаю, что вы оказались нарушителем Равновесия и подлежите изъятию из мира без каких-либо остатков, как то: в виде информационных коконов, торсионных завихрений или каких-либо иных следов. У вас есть пять минут прямого времени для Последнего Высказывания.
– Это почему это – без остатка? В чем тут дело? – удивился Володя. – Текила разлилась по кишечнику теплой волной, и он вообразил, что все это – чей-то дурацкий розыгрыш. Да, розыгрыш, хотя бы того же Плотника. Он очень любит тонко пошутить, вот в чем дело.
– По остатку вас всегда можно восстановить. А сила вашего ментала, вашей дурацкой самовлюбленности, такова, что выступи вы на чьей либо стороне – и Равновесие между виртуалом и материалом, между миром пустоты и миром плотности окажется смещено необратимо… О Договоре все забудут. А это преждевременно. Вы будете формулировать Высказывание?
– Пошла ты в жопу! – заявил Буйских. – Я гений, вот в чем дело! Ясно тебе, дурища?! Мои тексты – гениальны! А? Так? Ведь так? Что, не так?! Скажешь – не гениальны?!
Девица сняла очки: один глаз ее отливал расплавленным серебром, из второго струилась тьма, и свет с тьмой перемешались в пляшущем вихре. Потом пробежалась в пространстве возможностей по тонкому узору из ниточек и узелков причинно-следственных связей, добралась до момента, когда тридцать лет назад Витя Буйских, разбитной студент Брянского политеха, должен был втиснуться в автобус, в котором ему суждено было встретить будущую супругу и мать Володи Надю Комскую. Легко, как шнурок на ботинке, распустила этот узелок…
Золотоволосый ангел с грустной улыбкой наблюдал за релаксационным процессом: как растворяются, тают на прилавках и складах книги М. Чехова, как исчезают в старых номерах «Спортивного вестника» выходные данные «дизайн и верстка – В. Буйских», а на их месте возникают совсем иные имена и фамилии… как в памяти знакомых стирается образ Володи. И как фигура в кресле делается все прозрачнее, все бесплотнее – пока не исчезла полностью в обычном спектре восприятия.
Тогда, спрятав улыбку, ангел произнес – вернее, окатил волной ментального резонанса еще не распавшийся окончательно информационный кокон бывшего писателя:
– Полное дерьмо. Читать – невозможно…
Олег Фомин «Преломление»
Сега двигает по горячему тротуару из тренажерного центра, ухо жжет мобильник.
– Короче, давай в два, о'кей?.. Ну мне еще надо пожрать и… Давай.
Сброс.
Катька, тварь! Если б знал заранее, что туда пойдет и она…
Роется в голове, но та молчит. И чего они с Ковшом из-за этой стервы поцапались?.. Могли решить мирно, а теперь на ножах. Ясно, что Катька та еще гадина – не нужна и даром. Сега остыл, а она все жаждет насолить. Прилюдно сюсюкается с Ковшом, а тот, дубина, радуется, что она в него вдруг втюрилась, и даже не вдруг – ваще всю жизнь сохнет, а с Сегой так… чтоб душу отвести.
Сегодня снова будут гнать картину…
Ладно, потом. Щас бы разрулить еще одно дельце…
Через двадцать минут Сега мнет эспандер в комнате Игорька.
– Сушй, ну выручи…
– Да некогда мне, Серега, я занят! ЗА-НЯТ!
Игорек с кулаком в зубах мечется из угла в угол. Стол завален всякими схемками, хренками, чертежами… Паяльник дымит. Комп древнее «запорожца», гудит как мозги перед экзаменом.
Сега хлопает Игорька по плечу.
– Не кипиши, братуха, спокойно… Я ж те друг? Друг. Кто тебя водил по бабам?.. А? Во-во. Помоги другу, че ты…
Игорек воет, глаза смотрят в потолок умоляюще.
– Ну ты ж знаешь, – продолжает Сега, – я эти сочинения строчить не мастак, а наша преподша баба одинокая, чуть что, сразу минусует… Черкани хоть полстранички, так, по-быстрому, мне ж не надо как у Пургенева…
– Тургенева.
– Ну да, его. Короче, дружище…
– Ладно, стоп! Сейчас.
Спустя минуту Игорек возвращается из кухни с пластиковой баночкой.
– Нет у меня времени, поэтому – вот. Отрываю от сердца!
Сега чешет бритый череп.
– Объясняю, – продолжает Игорек. – Здесь особая жвачка. Наша с ребятами закрытая разработка, так что при посторонних языком не чеши…
– С какими ребятами?
– Из кружка юных ботанов! Слушать будешь?! Показываю на пальцах!.. Жуешь одну где-то час. Эффект почувствуешь либо сразу, либо опять же через час. Длится примерно сутки. Воображение улучшается на порядок, накатывает куча новых мыслей, успевай записывать. Можешь садиться хоть за диссертацию. Понял?
Сега лыбится до ушей:
– Это че, дурь?
– Дурь у тебя в башке! А эта вещь как раз ее прочистит!
– А я копыта не откину?
– Мои, как видишь, на месте.
Игорек пихает Сегу за порог.
– Можешь не благодарить.
Дверь хлопает.
Сега беззвучно ржет. Ну, Игорек, блин! Мало, что весь день в хате как в ослиной моче, маячит из угла в угол, чего-то ковыряет, чинит, так еще и толкает наркоту!
Ботинки дробят лестницу, Сега вынимает из баночки белое драже. Лезут всякие мысли об отбрасывании копыт, склеивании ласт, вынесении из дверного проема вперед ногами, преподше по русскому… Последняя вгрызается в руку с жвачкой, подносит ко рту и…
Мятная.
Вдоль проспекта ревут машины-кометы, хвосты вьются цветными шлейфами, сиренью бензина. От стальных покрытий отражаются лучи, горячий воздух сияет каждой пылинкой. Одеколон киснет, ароматный пот облаком летит в свинцовое небо. Мост раскаленным прутом вклинивается меж берегов, жрет лучи как солнечная батарея, гудит. Электроны белоснежно кипят, ядра в узлах кристаллических решеток бьются миллионами сердец, мост хочет выгнуться дугой, разорваться в клочья, но не может, ведь умники Игорьки все просчитали точно…
Внизу – река. Вода… Постоянно меняет форму, переливается, каждый изгиб отдается нежным упругим звуком…
Бррр! Сега по-собачьи трясет головой. Реально глюки!.. Хотя в такую жарень и впрямь бы искупаться. Лучше в море… На море кайф! По песку шлепают девки в купальниках, рассекают волны…
Живая синяя ткань рвется по собственной воле, свободно, вода встает на дыбы, упругие пласты перехлестывают друг друга, монолитами летят к берегу. Гребни, свежие разрывы, кровоточат пеной.
«Мальчики!» – кричит Катя, ее глушит рев моря, но зазывающая рука переводит.
– Она моя, – гудит Ковш. – Меня любит, поал?.. С тобой поиграла и хватит, а у нас с ней серьезно. Она те и так намеки делает, чтоб отвял. Ты парень свой, поэтому не усугубляй, лады? Найдешь се еще, а ей нужен надежный, с достатком.
Сега взирает снизу вверх. Неотрывно смотрит в глаза.
Ковш как гранитный утес – гневные иссиня-черные волны его молотят, а он высится неподвижной глыбой и все. Смотрит, ждет…
У Сеги внутри – лед. Холодная ярость.
Он поворачивается к морю и твердо шагает навстречу гигантской волне… Да, Ковш утес. Но любые утесы вода рано или поздно размывает. Сега разбегается, прыгает в объятия могучего союзника, выпить его силу, летит навстречу стихии…
Врезался в столб.
Очень удачно, прямо перед ревущим потоком комет, иначе был бы сейчас красным человечком со светофора… Море оседает, под ногами серый тухлый асфальт. Сега растерянно оглядывается, люди бурлят как пузыри, растекаются зигзагами, наискось, вперед, назад…
…Садится на скамейку в тени аллеи, задница нервно елозит по угловатым рейкам, голова в тисках ладоней. Надо все как следует… обдумать! Докатился, елы…
Море было как в киношке сквозь 3D-очки, выпуклое, с глубиной. Краски, звуки… На море Сега не ездил никогда – одни мечты. Была Катя, что махала рукой, звала «Мальчики!», был разговор, где говорил только Ковш, а Сега молчал.
Но – у озера, на Катькиной даче!
И Ковш тогда не выглядел скалой, они с ним почти одного роста. В тот день Сега откопал в сарае кусок арматуры, решил забить друга до состояния красного человечка со светофора. Но вовремя рассудил: на кой хрен ему Катька? Если променяла раз, променяет и второй. Ради этой лярвы еще и руки марать? Не, пусть теперь с ней мучается Ковш.
Увез прут домой, пообещал, что однажды его согнет. Записался в качалку, дома дополнительные нагрузки, мясная, молочная пища, в кармане всегда эспандер… А на подоконнике – прут. По-прежнему прямой. Все чаще посещала мысль, что затея напрасна, а клятву, хоть и глупую, нарушить нельзя. Иначе он кто? Такая же вша Катька! Сега представлял, что гнет прут, из тела выжимается пот, текут ручьи, а когда пот кончается, из кожи течет кровь, а вместо прута сгибаются, хрустят кости…
Бьет себя по морде… Ну Игорек, химик долбанный! Сутки, значит, колотить будет?.. Все эти мысли про Катьку, Ковша, арматуру негнущуюся… Если пустить на самотек, к концу дня сиганет с крыши…
Нужно отвлечься. Если шальное воображение не может остановиться, его надо куда-то сплавить.
Сега крючится как пугало под тучей гадящих ворон. Инстинкт толкает к выходу, но каленое самообладание заставляет пройтись между стеллажами. Он и вообразить не мог, что книг бывает столько! Думал, писателей… ну… штук двадцать от силы, а тут… Мелькают фамилии, названия!.. А сколько ж тогда книг?! Их что, все читают?!
Мерещится, как эти книги сыплются с неба тяжелыми связками, острые углы прошибают людям черепа, ураган страниц режет кожу…
– Вам помочь? – чирикает девушка с бейджиком «Оксана».
– Ага, мне бы это… – мнется Сега. А чего ему и впрямь нужно? – Ну, знаете… такую книгу, шоб… человек такой, из простых… ну-уу, проходит, там, испытания… и становится…
– Самоучитель?
– Не, это… Ну как его… ху… Художественное, во!
– Героическое!
– Да-да, героическое, где это… герой и…
– Идемте!
Плетется за миниатюрной Оксаной провинившимся псом. Та встает у очередной полки, Сега чуть не врезается в хрупкую спинку. Ручка вынимает из бумажной стены ничем не примечательный кирпич.
– Очень популярная серия фэнтези, раскупается на ура. Как раз то, что Вам нужно, язык простой и в то же время образный.
Язык?.. Ну да, простой. Не английский же.
– Брать будете?
– Че?.. А, да! Сколько?
…На улице заворачивает книгу в пакет. Прижимает к себе, чтобы не увидели логотип книжного: пацаны спалят – подумают, крыша поехала. Если спросят, отмажется, мол, шпроты, салатик.
Квартира как паровозная топка, в стены сквозь жалюзи вонзаются полированные листы света, воздух горит.
Пельмени не лезут даже после тренировки. Вот елы… Раньше думал конкретно: позвонить тому-то, прийти туда-то, пожрать вот это, лечь спать во столько-то. Отдыхал за компом: контра, сто-пятьсот или еще какие видяхи. Самый верх – с пацанами побухать. Ну, еще мечты о море и согнуть этот прут… Все. А щас начинает думать о том, шоб не думать, – в башку прет всякая хренотень. Память скрипит: когда последний раз читал?.. В школе… давно, даже жвачка вспомнить не помогает… Бианки, про какого-то мыша… наверное, Микки Мауса…
Тарелка уже пустая. Но вставать из-за стола не хочется, Сега нервно стучит носком по затертому коврику. Думает.
Да елы зеленые, че за фигня?!
Со злостью вскакивает и в комнату. Срывает пакет, перед глазами сочная красная обложка, витиеватый шрифт. Садится на кровать, книгу на колени… Нет, за стол. Локти на край стола, наклоняется… Или откинуться на стул, а книгу держать в руках?..
Первую в жизни бабу раздевал, так не парился!
На подоконнике – кусок арматуры. Может, еще раз попробовать? Ясно, не получится, но хоть какая-то разрядка… Следом плывут картинки, что вместо прута гнутся кости, рвется кожа, обломки выпирают наружу, выворачивая сердце, легкие…
Сега минут пять ходит по комнате из угла в угол…
Пошло оно все! Ложится на кровать, книгу на подушку.
Раскрывает…
Я лишь Танор, сын пряхи и кузнеца – сотканный из стальных нитей. Наверное, поэтому еще жив… Лежу в помойной яме, мухи грызут сочные язвы. Драконы не смогли покорить нас дыханием огня, и тогда их беззубые колдуны, скребущие порог смерти, выдохнули болезнь… Драконья Чума третий год парит над селами, обволакивает людей зловонием рваных крыльев. Дабы спастись, родители меня выбросили.
Я лишь сын простых людей и не понимаю, почему надо мной – придворная ведьма и король.
Он возвышается неприступной скалой. Надменный взор касается меня.
– Что ты видишь, прорицательница?
Старуха – бледно-зеленые глаза, белоснежные косы, пропасти морщин – водит надо мной ладонями. Их жар пронзителен: вижу скрюченные пальцы раненой кожей.
– Этот мальчик найдет твою дочь и приведет к тебе.
Голос как ровный ветер древних пещер.
Король отворачивается.
– Не воскрешай надежду… Тварь во мне разлагалась слишком долго, прежде чем я ее испепелил… Не хочу снова.
– Не хочешь увидеть дочь?.. Она жива, ее держит в плену Шазур, Владыка Драконов. Ты устал слышать от меня это… Но я не ошибаюсь никогда. Мальчику суждено ее освободить.
– И убить Шазура?
– Шазур падет от руки собственного сына. Это я говорила тоже.
– Как освободить мою Делавру? Шазур – сильнейший из драконов, он не подпустит…
– Прими мальчика – и время сию завесу откроет.
Король погружается в раздумья. Бриллианты на венце неспешно переливаются, из пролитой крови в смиренную лазурь неба.
– Как твое имя, отрок?
Из последних сил шепчу:
– Танор…
В ответ порыв ветра:
– Танор, сын короля!
Ведьмины руки вспыхивают огнем цвета язв, кратеры на моем теле закрываются усталыми маками. Глаза ведьмы становятся бледнее, косы чуть длиннее, а тьма на дне морщин более непроницаемой. Внезапно понимаю: она еще очень молода, но за дар приходится платить.
– Матушка…
Она обнимает за плечи, помогает облокотиться.
Король протягивает руку.
– Отец.
Я Танор, сын короля, сильнейший из воинов.
У подножия трона преклоняю колено. Рядом кровоточит мой боевой трофей, голова Ирафа, сына Шазура, Владыки Драконов. Меня обучили лучшие воины отца, сотники и тысячники, великие полководцы. Я прошел сквозь пламя сражений, болота крови, и в решающем испытании – битве с одним из самых могучих и яростных драконов – вышел победителем, доказал право носить на груди печать Убийцы Драконов. Изголовье отцовского трона украсится головой Ирафа – новым символом превосходства людей, во мне трепещет радость.
Поднимаю взор…
Отец смотрит не на меня, даже не на трофей – в сторону. Его губы как два борца на раскаленном песке арены, один душит другого, не дает выкинуть ни слова… Взгляд касается матушки-прорицательницы.
Отец молчит, но читаю ясно:
«Ты предсказывала, что Шазур падет от руки своего сына, но теперь Ираф мертв. Ты ошиблась. А значит и то, что Танор спасет мою Делавру, тоже может быть ошибкой. Я зря надеялся! Опять вырастил в себе тварь, она разжирела как свинья, а теперь… нет, даже не умерла – гниет заживо. Отныне гниющая надежда будет отравлять меня до последнего вздоха. Я больше тебе не верю…»
Вот что говорит его взгляд.
«Я больше не верю в Танора!»
В душе, у самой основы, что возводилась с того мгновения, когда король назвал меня сыном, ломается опора. Изо всех сил желаю, чтобы дворец в сердце рухнул сейчас же, но как и надежда… отца, дворец будет рушиться медленно, крошка за крошкой. Чувствую ненависть, но отречься не могу, ведь отец меня спас, дал приют, сделал сильным… ради возвращения дочери. И я отдам долг.
Взгляд отца низвергается на меня.
– Танор, мой сын, ты прошел испытание с честью! Пусть же сей величайший миг останется с тобой навеки.
Ко мне подплывает матушка-прорицательница. Ее ноготь, как прут из горна, выжигает у меня на груди почетный знак в виде скрученного змея. Знак Убийцы Драконов.
«Я не ошибаюсь никогда», – твердят белые глаза, и мне становится легче терпеть огонь печати и хруст сердца.
– Клянусь этим знаком, отец, что приведу к тебе дочь!
Я Танор, Убийца Драконов, полководец армии короля.
За моей спиной тысячи верных воинов. В их жилах сталь, они готовы сорваться бешеными псами, мечи и копья жаждут хлебнуть драконьей крови.
Над нами высятся бурые дебри скал. Безжизненные… на первый взгляд, но каменные выступы на самом деле – крылья драконов, что прижимаются к скалам, ждут сигнала. Где-то там, в лабиринте пещер кромешная тьма и ржавые цепи сковывают истерзанную пытками, страхом, молящую о смерти принцессу Делавру…
Напротив меня из песка выпирает каменный насест, его венчают вожди кланов. По краям свежая ярость – те драконы, кто отличился в сражениях недавно; ближе к середине силуэты тяжелеют, порастают роговыми наростами, топорщатся гребни, бивни.
В центре – Шазур, Владыка Драконов. Бликами искрится золотая чешуя, тусклая от сажи морда объята струями дыма, мерцают глаза-угли.
Кричу:
– Убийца Драконов Танор вызывает на поединок Владыку Драконов Шазура!
Владыка оживает, по телу скользит волна света, слышно, как в суставах перекатываются кости. Каждая чешуйка стрелой целится в меня. Губы приоткрываются, в глаза бьет белизна влажных клыков.
– Кто ты такой, чтобы бросать вызов мне?
Золотой склон, что зовется крылом Шазура, поднимается…
– Одолей сначала мою дочь.
…во тьме загораются зеленые глаза, по-змеиному притягательные, из-под крыла упругим хлыстом выплывает… девушка.
Волосы воротником кобры, руки и ноги в серебряных доспехах, тело сияет наготой. Груди выплавлены из солнца, живот как гладь клинка, меж бедер черное острие. Из наручей выползают изогнутые бритвы. Идеальное оружие: разум прикован к зеленым глазам, инстинкты – к прелестям тела… в завороженного врага бесшумно впиваются лишенные внимания ножи.
Девушка взлетает с насеста… воздух обволакивает ноги, плавно опускает напротив меня.
– Я Делавра, дочь Шазура, Владыки Драконов.
Изо рта, украшенного парой клыков, вырывается пламя. Огненный стебель тянется к небу, где расцветает взрывом. Люди отшатываются взволнованной ветром травой.
Делавра. Похищенная драконами в детстве беззащитная принцесса… Ради нее король признал меня сыном. Та, кого я поклялся привести отцу живой. Но передо мной в облике человека – смертоносная дракония, воительница. И убивать ее нельзя, а значит – я проиграл уже.
– Моей дочери нет равных даже среди драконов! Кем ты себя возомнил, Убийца? Прирезал одну ящерку и мнишь себя непобедимым?
Рука ложится на рукоять.
– Ящерку?.. Скверного же ты мнения… о собственном сыне.
Ножны пустеют. Я пронзаю небо серым пористым клинком. Он прочнее, легче стали, но главное… его вид заставляет Шазура померкнуть. Уголь в глазах алеет, наливается лавой. Крылья встают на дыбы – и небо застилает тьма, драконы едва держатся когтями за насест, людей сдувает как пыль. Шазур обрушивается рядом с Делаврой, взрывается песчаная буря, под лапами голая в трещинах твердь. Дочь послушно отступает во тьму, исчезает тело, изумруды глаз…
Мир под покровом ночи. Я один на один с жаждой мести Шазура.
Сжимаю меч из когтя дракона. Когтя Ирафа.
«Матушка не ошибается никогда».
Я Танор. Просто Танор. Я исполнил клятву.
Отец потерял разум, щеки сморщились от слез, он обещал «вылечить» дочь от драконьей сущности. Неистовое противление Делавры считал частью болезни. Она оказалась под опекой Священного Магического Ордена, взаперти. Со всего королевства в столицу съезжались прославленные колдуны и целители. Магам мятежным, на которых велась охота, или гниющим в темницах, было объявлено временное помилование, а награда за избавление любимицы короля от «страшного недуга» – прощение, богатство и придворный титул. Не знаю, что там вытворяли, но грызло плохое предчувствие. Матушка-прорицательница единственная отказалась принимать в этом участие.
Правообладателям!
Это произведение, предположительно, находится в статусе 'public domain'. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.