Текст книги "Ведьмы. Запретная магия"
![](/books_files/covers/thumbs_240/vedmy-zapretnaya-magiya-160201.jpg)
Автор книги: Луиза Морган
Жанр: Книги про волшебников, Фэнтези
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 7 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
5
Урсуле шел двадцать первый год, когда женщины стали умирать. Началось все с Луизетт.
Как полагала Урсула, это было вполне логично, поскольку Луизетт была старшей из сестер Оршьер. Но она казалась бессмертной – охраняющая всех подобно одной из гранитных башен на вершине горы, серая и морщинистая, твердо стоящая на земле, словно ей невозможно было проститься с жизнью, как обычным людям, и она не могла рухнуть, как срубленное дерево. Впрочем, паралич и апоплексический удар унесли ее в одно мгновение.
Нанетт пыталась убедить остальных, что это было счастьем для Луизетт, ведь она не перенесла бы состояния инвалидности, однако они были безутешны. Казалось, сестры усохли и съежились после этой смерти, как будто возраст забывал о них, а теперь внезапно овладел всеми. Спины их сгорбились, глаза потускнели, крепкие жилистые руки поддались старческой дрожи. Они передвигались по Орчард-фарм как тени, с каждым днем увядающие все сильнее, и по очереди последовали за Луизетт, словно так было предопределено свыше.
Анн-Мари умерла во сне во время зимней ночной бури за несколько дней до Йоля. Флоранс обнаружила ее мертвой в постели и издала пронзительный вопль, как будто никогда прежде не видела смерти. На ее крики в спальню сбежался весь дом, и женщины принялись рыдать все вместе. Урсула топталась в дверях, сожалея, что не знает способа их утешить.
Хотя Нанетт, как обычно, собрала травы, свечи и соль для Йоля, Изабель и близняшки отказались взбираться на холм. Урсула, видя переживания матери из-за отступления от традиции, предложила нести мешок, который приготовила Нанетт. Они совершили бдение сами, только вдвоем. Тусклый магический кристалл бабушки, казалось, отражал горе потери, охватившее все семейство, о чем свидетельствовало даже отсутствие пламени свечи в нем.
– Возможно, я сделала что-то не так, – печалилась Нанетт.
– Не думаю, что ты сможешь узнать это, маман. В любом случае ничего не произойдет.
Нанетт, держа маленькую солонку в руке, повернулась и взглянула на Урсулу с явной обидой:
– Как ты можешь такое говорить?
– Ну, я не… – Урсула прикусила губу. Она не хотела напоминать матери о своем неверии. Она знала, что колдовство утешало ее.
– В чем дело? – Нанетт потребовала ее ответа.
– Просто я не ощущаю разницы.
Ее мать фыркнула.
– Ну а я ощущаю, – сказала она. – Ты должна вложить свою энергию в это, в конце концов.
– Да, маман, – сказала Урсула.
Она осознавала полноту горя матери, хотя Нанетт изо всех сил пыталась оставаться в хорошем настроении. Несмотря на грубость Луизетт и вкрадчивость Анн-Мари, Нанетт горевала о сестрах и прилагала усилия, чтобы заполнить пустоту, появившуюся после их ухода в мир иной. И Урсула, которая зачастую по молодости относилась к ним нетерпимо, теперь чувствовала их отсутствие, как если бы пропали привычные для нее предметы мебели или домашней утвари.
Потери следовали одна за другой. Изабель ушла из жизни перед Имболком[41]41
Один из четырех основных праздников ирландского календаря, праздник очищения и возрождения после зимы в Викке.
[Закрыть], из-за горячки. Она была погребена рядом с сестрами, на ветреном склоне разрастающегося кладбища, прямо перед морем. Они обозначили могилы плитами без надписей, выкопанными на холме, самыми большими, что им удалось передвинуть, как это было сделано для дядей, Луизетт и Анн-Мари. Вечером после того, как скончалась Изабель, Флеретт и Флоранс в немом отчаянии сидели рядом у кухонного стола, и Урсула, глядя на лица безутешных близнецов, поняла: они знают, что скоро наступит их черед. Она и Нанетт не отходили от сестер, наливая чай, уговаривая съесть что-нибудь, обнимая их за плечи. Урсуле хотелось прильнуть к ним, как она делала, баюкая новорожденного козленка, но проявления нежности были чужды в Орчард-фарм. Она просто не могла этого себе позволить.
Когда Флоранс начала передвигаться согнувшись, как будто у нее что-то болит, Нанетт умоляла послать за доктором, но женщина отказалась. Боль нарастала, и однажды Урсула ночь напролет слушала ее стоны в спальне на чердаке. Флеретт приготовила незатейливое снадобье из мяты, имбиря и фенхеля, которое как-то облегчило боль Флоранс, но так и не смогло остановить того, что продолжало нарастать у нее внутри. Как зверь, призналась она, когда Нанетт на нее надавила. Как изголодавшееся существо, пожирающее ее изнутри.
Накануне малого саббата Литы Флоранс, издав истошный вопль, свернулась под одеялом и отказалась выходить. Она, как казалось Урсуле, напоминала рухнувшее наземь раненое животное. Она так и оставалась в постели, пока сестра-близнец и младшая сестра не подняли ее тело, чтобы обмыть и переодеть перед похоронами.
После кончины Флоранс Флеретт совсем утратила дар речи. Хотя у нее не было никакого конкретного недомогания, которое Нанетт или Урсула могли бы заметить, она уходила в себя, день ото дня становясь все меньше, седее и эфемернее, превращаясь в существо, состоящее из одной дымки. Она пережила сестру-близнеца всего лишь на месяц. Однажды утром Нанетт обнаружила ее в постели съежившейся, холодной и закоченевшей.
Нанетт и Урсула выкопали могилу, опустили туда Флеретт и стояли, уставившись на надгробия вокруг, а ветер трепал их волосы и рвал юбки.
Нанетт сказала:
– Не могу представить себе, что буду лежать здесь.
– Однако это произойдет. Нескоро, но произойдет.
– Я так не считаю. У меня предчувствие. Я не ведаю, что это значит, но полагаю, что мне не суждено быть погребенной рядом с сестрами.
– А где же еще, маман? Здесь наше место. В будущем и я буду лежать возле тебя.
Нанетт повернулась к дочери и крепко сжала ее руки холодными руками:
– Нет, Урсула, нет! Ты должна уйти из этого места, полного смерти, одиночества и…
Она остановилась на полуслове, и слезы, не пролитые по Флеретт, наполнили ее глаза.
Урсула уставилась на мать полными изумления глазами. У нее перехватило дыхание, но она взяла себя в руки.
– Уйти? – воскликнула она. – Маман, я не хочу отсюда уходить! Орчард-фарм – мой дом. Мои козы, и пони… и огород.
– Но когда меня не станет, Урсула, – всхлипывала Нанетт, – когда я умру, ты останешься одна-одинешенька. Слишком много работы для тебя одной. И одиночество будет невыносимым. Для меня немыслимо даже представить себе, что ты будешь доживать жизнь на этом забытом богом утесе!
Урсула задумалась, потом обняла мать.
– Я стану чьей-то женой, маман, – сказала она. Раньше ей не приходилось задумываться об этом, но сейчас это казалось наилучшим ответом. – Я выйду замуж и уже не буду одинокой.
– Но за кого? Кто станет твоим супругом?
– Eh bien[42]42
Ну что ж (фр.).
[Закрыть], пока не знаю, но кто-нибудь найдется. Кто-то сильный, готовый помочь мне с работой и стать моей половиной.
– Да ведь мы никого не приглашаем! Не может быть, чтобы ты влюбилась в одного из мужланов Марасиона!
– Мне нет нужды влюбляться, – заверила Урсула. – Моя любовь – это Орчард-фарм.
Нанетт покачала головой, но Урсула только улыбнулась.
– Ты ведь понимаешь меня, верно?
– Полагаю, что да, – ответила Нанетт с сомнением.
– Ну же… – Урсула крепче обняла стройные плечи матери. Потом развернула ее лицом к фермерскому дому и предложила: – Давай выпьем чаю и будем наводить порядок в комнате Флеретт, пока не настанет время дойки.
Мать бросила на нее странный взгляд и тут же отвела его, как будто скрывала внезапно осенившую ее мысль.
– В чем дело? – спросила Урсула, но Нанетт только покачала головой в ответ.
Урсула продолжала спрашивать и за чаем, но мать лишь пожимала плечами.
Они провели час, перебирая скудные пожитки Флеретт. Ее платья и чулки были изношены до такой степени, что уже никуда не годились. Нанетт связала их в узелок, сказав, что порежет на тряпки для уборки. Урсула взяла к себе в комнату две книги Флеретт, а мать заставила забрать шерстяной платок. И больше ничего. Флеретт не оставила после себя никаких памятных вещей. Так странно, задумалась Урсула, человек сегодня есть, а завтра его нет… И он так мало оставляет по себе, как будто и не было его вовсе в этом мире.
Урсула и Нанетт провели вечер в унынии. Казалось, тени расселись на стульях вокруг кухонного стола, и Урсула вновь и вновь поглядывала на них, ощущая мурашки, бегущие по телу. Обе изо всех сил пытались ужинать как обычно, но остатки супа по окончании трапезы выглядели весьма удручающе.
– Тебе следует перебраться вниз, – наконец сказала Нанетт.
– Зачем?
– Больше нет нужды спать на чердаке, у нас четыре пустые спальни. Выбирай любую.
– Я подумаю.
Урсула поцеловала мать и поднялась по лестнице в комнату, где провела всю жизнь.
Она стояла в дверях и осматривалась. Действительно, эта комната была неудобной. Крыша опускалась под уклоном над окном так низко, что, будучи высокой, ей приходилось пригибаться, чтобы добраться до кровати. Переход в одну из спален внизу не был лишен смысла, но ведь они принадлежали ее тетям и дядям. Урсула не могла себе представить, что ей будет уютно спать на широкой кровати с резными столбиками и под пологом, что одежду она будет отныне хранить в шкафу, а не вешать на гвозди. Вид оттуда, однако, должен быть прелестный. Две комнаты выходили окнами на вересковую пустошь, а две другие – на море, за пределы утеса.
Она зевнула, застегивая ночную рубашку на все пуговицы, и закуталась в одеяло. За многие годы оно стало мягким и уютным. Натянув одеяло до подбородка, Урсула улыбнулась в темноте. Следовало признать, она неохотно отказывалась от старых привычек, как и ее любимые козы. Эти животные предпочитали, когда все происходило неизменно день ото дня, месяц за месяцем, год за годом. Урсула подумала, зевая, что она именно такая. Она не была уверена, что хотела бы разделить Орчард-фарм с кем бы то ни было, даже если это были лишь привидения, сидящие с ней за компанию у стола.
Она спала крепко, как всегда, убаюканная шепотом океана с южной стороны дома и вторящими ему затихающими порывами ветра с севера. И могла бы проспать до утренней зари, когда пение петуха подскажет ей, что пора пробуждаться и приступать к повседневным делам, но внезапно какой-то звук пробудил ее ото сна. Он донесся не из курятника и не из хлева.
Косой луч лунного света падал через окно, освещая деревянный пол, но до утра, Урсула была более чем уверена, было далеко. Она села на кровати, удивленно прислушиваясь.
Опять этот звук: щелкнула дверь, кто-то прошел по кухне внизу. Урсула отбросила одеяло и поспешно направилась к лестничной площадке. Она добралась до нее как раз тогда, когда Нанетт на цыпочках пробиралась по узкому холлу. На ней был теплый плащ, на голове повязан платок Флеретт. Она что-то несла в руках: не то книгу, не то коробку. Серый кот, задрав тощий хвост, семенил у ее ног. Урсула давно не видела его и думала, что он уже умер. Этому созданию, должно быть, больше двадцати лет от роду.
Она заговорила шепотом, забыв, что больше некого беспокоить в их доме:
– Маман! Что ты такое делаешь?
Нанетт взглянула на дочь из-под старого платка. Глаза у нее были запавшие, лицо побледнело от усталости. Она прошептала:
– Мне нужно поспать.
– Подожди! – Голос Урсулы зазвучал громче, и она поспешила вниз, скользя в чулках по деревянным ступеням. – Подожди, маман! Почему ты не спишь?
Пристальный взгляд матери заставил Урсулу остановиться за три ступеньки до подножия лестницы.
– Со временем ты все узнаешь, Урсула, – ответила Нанетт. – Либо не узнаешь. Тебе остается только ждать. А сейчас мне нужно поспать.
Она повернулась и направилась в сторону своей спальни, крепко прижимая неизвестный предмет к груди. Кот последовал за ней, вертясь под ногами, чтобы первым войти в комнату. Урсула поспешила следом, но Нанетт решительно заперла дверь перед ее носом. Урсула потрясенно вскрикнула, услышав мрачный щелчок замка.
Она стояла там некоторое время, пока не озябли ноги, а по рукам не побежали мурашки. Потом подняла руку, чтобы постучать в дверь, но, вспомнив серое от усталости лицо Нанетт, снова опустила ее и неохотно поднялась по лестнице, вверяя разгадку тайны завтрашнему дню. Она долго не могла уснуть, рассматривая полосы лунного света на скошенном потолке.
Урсула только погрузилась в сон, как заблеяли козы. Она отчаянно пыталась побороть дремоту и одевалась с закрытыми глазами, а окончательно пробудилась лишь на пути к хлеву.
Нанетт в тот день спала допоздна. Близился Ламмас, пора первого урожая, и Урсула проводила утро в огороде, вырывая сорняки, прореживая посевы, подвязывая вьющиеся растения. Она как раз склонилась над грядкой картофеля, собирая жуков с листьев, когда заметила мать в окне кухни. Урсула отряхнула от земли руки и юбку и зашагала к дому. Она сбросила сапоги на крыльце и в чулках вошла в кухню. Нанетт уже поставила чайник на огонь и достала половину хлеба из каморки. Держа хлебный нож в руке, она подняла голову. Урсула намеревалась расспросить о вчерашней ночи, но при взгляде на мать ее охватило беспокойство.
– Маман, с тобой все в порядке? Ты выглядишь ужасно.
Нанетт усмехнулась, ловко орудуя ножом и отрезая два толстых ломтя хлеба.
– Я чувствую себя довольно хорошо, – сказала она. – И станет еще лучше, когда отосплюсь.
– Позавтракай и ступай спать, – настаивала Урсула. – Я поведу коз на вересковую пустошь.
– Нет-нет, слишком много работы накопилось.
– Тогда расскажи, где ты была прошлой ночью.
– Урсула, не будь глупой. Где, по-твоему, я была? И чем, по-твоему, занималась?
– Ты поднялась на гору одна!
– Да.
Чайник засвистел, и она отошла, чтобы налить воду в заварник.
– Но почему? Раз ты захотела провести погребальный обряд по Флеретт, я пошла бы с тобой, и тебе это известно. Что, если бы ты упала? Или что-нибудь набросилось на тебя?
Нанетт рассмеялась – устало и удовлетворенно одновременно.
– Именно поэтому, я полагаю, Богиня послала нам его.
И она указала на кота, который сидел под столом, свирепо глядя на Урсулу и размахивая хвостом, как маятник.
– Он последовал за мной.
– Но почему ты пошла в храм? С какой целью?
Нанетт налила чашку чая и принесла ее к столу.
– У нас есть парное молоко для кота, Урсула?
– Я принесу, если хочешь. Но, пожалуйста, расскажи мне.
– Нет, дочка. Ты будешь смеяться, а для меня это невыносимо. Не сегодня. – Она выдвинула стул и со вздохом опустилась на него. – Твоя правда. Я действительно ужасно устала. Пожалуй, пойду спать, уж прости меня.
– Разумеется, мама. Конечно же. Вчерашний день был печальным. И долгим.
– Merci, ma fille[43]43
Спасибо, дочка (фр.).
[Закрыть].
– Куда подевался кот?
Нанетт украдкой глянула под стол и увидела кота, лежащего неподвижно, но по-прежнему беспокойно мотавшего хвостом. Ее губы дрогнули в улыбке.
– Не имею ни малейшего понятия. Он то появляется, то исчезает.
Урсула наблюдала за котом, глаза-щелочки которого следили за ней. Его хвост мелькал все быстрее, пока они пристально смотрели друг на друга. Урсула преодолела искушение пинком выпроводить его за дверь, напротив, спустилась в прохладный погреб, чтобы налить парного козьего молока в неглубокую миску. Она мирилась с этим существом ради матери, хотя предпочла бы, чтобы он исчез навсегда. Когда она опустила миску на пол, кот медленно подошел и начал лакать молоко.
Нанетт подняла глаза на дочь.
– А ты недолюбливаешь его, – заметила она.
– Это я ему не по нраву.
– Он и меня не очень-то жалует. Но ничего не поделаешь. Раз Богиня послала его сюда, значит, у нее были на то основания.
Урсула молча пила чай, уже в который раз решив не трогать мать с ее иллюзиями. У Нанетт осталось совсем немного в утешение.
6
Моркам Кардью, владелец небольшой фермы на запад от Марасиона, прискакал по дороге в Орчард-фарм на видном шайрском жеребце через три дня после того, как Нанетт с Урсулой похоронили Флеретт. Была середина дня. Горячий августовский ветер ворошил солому на крыше и теребил платок Урсулы. Она занималась уборкой моркови и отряхивала землю с плотных корнеплодов перед тем, как бросить их в корзину. Она была вся в грязи, от подола юбки до фартука на талии, но поспешно привела себя в порядок, насколько это было вообще возможно, и вышла за ворота встретить гостя.
Прежде чем сойти с лошади, он приподнял шляпу с низкой тульей в знак приветствия.
– Мисс Орчард.
– Доброго дня, мистер Кардью.
Урсула познакомилась с ним на рынке. Он был невысокого роста, но крепко сложен, широкоплеч и с пудовыми кулаками. Его небольшая борода была наполовину седая, однако волосы все еще оставались каштановыми, как кожа на сапогах. Одежда на нем была чистая и опрятная, хотя он был вдовцом. За год до этого мистер Кардью потерял жену: она умерла при родах вместе с ребенком.
У Урсулы больший интерес вызывал шайр, чем его хозяин. Скакун определенно был высотой в восемнадцать ладоней в холке. У него были черные ноздри и копыта, а сам он был серебристо-серый в яблоках – таких бледных, что на солнечном свету их было не различить. Урсула сделала шаг вперед, чтобы погладить его мускулистую шею, и жеребец уткнулся носом в ее ладонь.
– Какой же он у вас красавец, мистер Кардью! – похвалила она. – И так же хорош в упряжке, как и под седлом?
– Кроток, как ягненок. Вот он какой, мой Арамис, – ответил фермер.
– Арамис. Серебристый.
– Да. Даже Энни каталась на нем верхом, хоть и говорила, что это все равно что ехать на горе.
– Мне жаль вашу Энни.
– Спасибо. Уже год прошел.
– Знаю. – Урсула отступила, чтобы осмотреть жеребца от холки до копыт. – Полагаю, Арамис у вас не для продажи.
– Не для продажи. Но…
Он запнулся, и Урсула, удивленно приподняв брови, обернулась. Когда он так и не закончил фразу, она спросила:
– Что привело вас в такую даль, мистер Кардью? Может, вам нужен козий сыр? У нас как раз есть созревшие головки.
– Нет, сыр мне сегодня не нужен.
Мистер Кардью снова снял шляпу и принялся вертеть ее в руках. Щеки у него раскраснелись от ветра, а может, от смущения – Урсула не была уверена. Отвернувшись, он бросил взгляд на хлев и аккуратный забор вокруг Орчард-фарм.
– Я слышал, вы остались вдвоем управлять фермой. У вас здесь случилось немало смертей.
– Да. – Урсула вытащила руки из-под фартука и потуже затянула платок на развевающихся волосах.
– В одиночку справляться трудно, – продолжил он и повернулся, словно для того, чтобы оценить состояние соломы на крыше или краски на стенах фермерского дома.
– Мистер Кардью… – начала Урсула.
Он обернулся, его невзрачное лицо выражало решительность.
– Я бы хотел, чтобы вы называли меня Моркам, мисс Орчард, – торопливо произнес он.
– Что?
– Я бы хотел, чтобы вы называли меня по имени, данном мне при крещении. – Он помолчал, покусывая нижнюю губу, и вдруг выпалил: – Видите ли, я приехал свататься.
До Урсулы долгое время не доходил смысл услышанного. Она смотрела на мистера Кардью, на его седеющую бороду, обветренную кожу и пока не осознавала смысла этих слов. В солнечном свете его глаза казались ярко-голубыми, в них застыла мольба.
– Вы… мистер Кардью… то есть Моркам… – совсем запутавшись, Урсула замолчала.
Он протянул руку и взял ее ладонь в свою. Рука у него была чисто вымыта, а ее ногти перепачканы садовой грязью.
– Я не шучу, мисс Орчард… Урсóла, если позволите… Человек я простой, да и старше вас, но я знаю, как вести хозяйство. Думаю, мы поладим.
– Но вы же меня совсем не знаете!
Она попыталась высвободить руку, но он крепко держал ее.
– Знаю, – возразил он. – Я видел вас на рынке и знаю, что вы умеете. Я одинок вот уже год, – напомнил он. Он говорил об этом раньше, и Урсула вспомнила, что для мужчины такой срок траура по жене считается приличным. – Вы тоже одиноки и, простите, моложе не становитесь.
Услышав это, Урсула громко рассмеялась:
– Мне нет и двадцати двух!
– Вот именно. Энни было пятнадцать, когда мы поженились.
Все еще улыбаясь, Урсула покачала головой:
– Это странное предложение.
Мистер Кардью внезапно широко улыбнулся, что вызвало у нее удивление. У него оказались белые ровные зубы, а улыбка омолодила его лет на десять.
– Знаю, – ответил он. – Девушкам подавай романтику и все такое, как в книжках. Но я не такой.
– Романтика мне ни к чему. – Наконец Урсуле удалось высвободить руку, и она застыла, упершись руками в бока и пристально глядя на него. – Понять не могу, как такая мысль пришла вам в голову, Моркам Кардью.
– Это хорошая мысль, Урсола, – твердо возразил он. – У меня есть две отличные коровы и три козочки в довесок к вашим дойным козам. Я полон сил и здоровья, и если бы продал свою ферму, то на вырученные деньги можно было бы отладить вашу. Работу мы бы разделили. Вместе нам было бы лучше, чем порознь.
Раздумывая над его словами, Урсула внезапно почувствовала взгляд матери. Ей даже не нужно было оборачиваться, чтобы понять: Нанетт приподняла край занавески, чтобы видеть происходящее. И задалась вопросом, почему мать не вышла приветствовать гостя и пригласить его в дом.
Моркам снова надел шляпу и откашлялся, последний раз скользнув взглядом по окрестностям Орчард-фарм.
– Что ж, я все сказал, – произнес он, и в его голосе послышалась слабая нотка облегчения. – Буду рад, если вы сделаете мне одолжение и поразмыслите над этим.
– Вы меня несколько ошарашили… – начала Урсула.
– Не торопитесь.
С этими словами мистер Кардью направился к коню. На секунду она задалась вопросом, сможет ли он без помощи сесть на него, ведь жеребец казался очень высоким. Однако гость оказался силен, как и говорил: закряхтев, он вскочил на лошадь и перебросил ногу через седло. Какое-то мгновение он сидел, глядя на Урсулу сверху вниз.
– Больше я никого замуж не зову, – заверил он. – Мне нужны только вы, Урсола.
Коснувшись шляпы, мистер Кардью тронул стремена и ускакал, оставив Урсулу провожать его изумленным взглядом.
* * *
– Теперь ты мне веришь? – В глазах Нанетт сверкнули победные огоньки, и она тряхнула головой так, что волосы взметнулись, окутав голову, словно облако дыма и пепла. – Я провела для тебя тот же обряд, что и для себя когда-то.
– Маман, ты же не думаешь, что он пришел из-за этого!
Урсула отвернулась от печи, где бросала свеженарезанную морковь в кипящий бульон.
– Bien sûr!
– Нет, – возразила Урсула. Она вытерла руки полотенцем и, повесив его на плечо, направилась к хлебнице. – Он просто выждал год траура, а затем отправился на поиски кого-то, кто занял бы место Энни Кардью.
– В Корнуолле есть и другие незамужние женщины.
– Не сомневаюсь, – ответила Урсула, энергично орудуя хлебным ножом и отрезая толстые ломти от буханки серого хлеба. – Вот только они не владелицы Орчард-фарм.
Нанетт вздохнула:
– Урсула, ты так цинична.
Та рассмеялась:
– Я не циник, а реалист, и это разные вещи.
Нанетт не стала продолжать разговор и отправилась наполнить кувшин маслом, которое сбила этим утром.
Когда суп был готов, они налили его в миски и уселись за длинным столом. У них вошло в привычку сидеть рядом на одном его конце, не передвигая свободные стулья. Серый кот лежал в ногах между ними и набрасывался на кусочки, которые ему перепадали.
Они накрыли незамысловатый обед, поставив между собой доску для нарезки хлеба и кувшин с маслом, а еще солонку под рукой у каждой. После долгого дня работы на бодрящем воздухе они проголодались, так что ни одна не проронила ни слова, пока миски с супом наполовину не опустели.
Намазывая масло на второй ломтик хлеба, Нанетт попросила:
– Скажи, что ты думаешь о нем.
– О ком?
– О ком? О Моркаме Кардью, разумеется. Или ты уже позабыла его?
Урсула зачерпнула очередную ложку супа, вздохнула и отложила ее, затем стерла салфеткой остатки масла с пальцев, избегая взгляда матери.
– Нет, – наконец ответила она. – Не забыла. Просто не знаю, что и думать. Он кажется довольно приятным. Не может правильно произнести мое имя, но вряд ли это имеет значение.
– Это дар Богини, – сказала Нанетт.
– Может, и так. – Урсула подняла на нее взгляд. – Маман, я не уверена, что хочу этого.
Из-под стола внезапно раздалось кошачье шипение: это был долгий, раздраженный звук, как будто на раскаленную печь вылили воду. Урсула почувствовала, как длинный хвост кота бьет по ее лодыжкам, и с трудом совладала с собой, чтобы не отшвырнуть его подальше.
Нанетт приподняла брови:
– Похоже, у кота есть свое мнение на этот счет.
– Хорошо бы дать этой твари имя. Он живет у нас уже много лет.
Нанетт пожала плечами:
– Я до сих пор не знаю, собирается ли он здесь остаться.
– Но он уже такой старый. Разве коты живут так долго?
– Особенные – да.
– Ты хочешь сказать, – ехидно начала Урсула, – что его послала Богиня?
– Разумеется. Как и твоего будущего мужа. Но помни, дорогая дочка, – Нанетт взяла ложку и улыбнулась, – не все дары даются навсегда.
Это было несущественное замечание, но именно над ним Урсула раздумывала еще много лет.
* * *
У Урсулы и Моркума была тихая свадьба в церкви Святой Марии в Пензансе: отец Мэддок отказался венчать их в Марасионе. На церемонии присутствовала только Нанетт. Семейство Кардью, состоявшее из трех неразговорчивых братьев и двух кислолицых сестер, не изъявили такого желания, сославшись на то, что Моркам женится на цыганке и безбожнице, которая сведет его в ад. Даже священник, которому Моркам щедро заплатил, с недоверием смотрел на Урсулу и настойчиво вопрошал о ее религиозных взглядах. Пожав плечами, она ответила, что церковь не доставляет ей проблем – лишь бы ее оставили в покое. Моркам ухмыльнулся, заметив сердитый взгляд священника. Он не интересовался взглядами Урсулы, и, насколько она могла судить, ему не было до них никакого дела. Она сочла, что лучше не давить на него по поводу сомнений его семьи.
* * *
Священник провел церемонию на скорую руку. Урсула достаточно часто посещала мессу, чтобы с грехом пополам принять в ней участие. Она смотрела, как Моркам проходит через ряд священнодействий, и думала, насколько же все это напоминает ритуалы, которые проводили ее тети. Разумеется, ему она об этом ни за что бы не рассказала.
Это был прагматичный брак без ненужных прикрас и хвастовства. Моркам уже продал свой земельный участок и перевел скот в Орчард-фарм. Целыми днями до свадьбы он трудился в хлеву, сооружая дополнительные стойла для новых коз и укрепляя забор вокруг пастбища, где они паслись. Арамис, крупный и смирный шайрский жеребец, занял место в том же загоне, что и пони. Моркам провел там всю ночь, наблюдая за животными, чтобы быть уверенным, что с этим не будет проблем. Утром он с чувством удовлетворения доложил, что пони нашли приют от ветра под животом Арамиса, а тот, как обычно, смотрел, куда ступает, и даже внимательно следил за тем, как размахивает своим огромным хвостом.
От свадебного путешествия пришлось отказаться, потому что Нанетт не управилась бы в одиночку с разросшимся стадом, а из Кардью никто не собирался приходить на помощь. Урсула заверила жениха, что ей все равно не хотелось бы оставлять животных, на что он ответил, по своему обыкновению, без обиняков: «Отлично. Первое свадебное путешествие обошлось бы в цену молодого теленка».
Иногда углы его прямолинейной речи сглаживали проблески юмора, вдобавок он, как и говорил, был усердным работником. Благодаря сильным рукам и широким плечам он мог переделать в два раза больше работы за день, чем Урсула, и не пренебрегал никакими обязанностями. Дойку Урсула оставила себе, это было ее любимым домашним занятием, но было хорошо иметь рядом кого-то, кто мог бы вскопать твердую землю или погрузить в повозку тяжелую корзину с мотыгами. Моркам считал Арамиса своей собственностью, но, когда его не было на ферме, Урсула баловала этого огромного коня, принося ему в карманах фартука кусочки морковки и прижимаясь к его теплому боку в холодные дни.
Арамис в своей тяжеловесной манере отвечал ей взаимностью: касался мордой ее щеки и наклонял могучую шею, чтобы прижаться к ней. Урсула наслаждалась такими моментами. На супружеском ложе ласк у нее не было.
Урсуле было известно совсем немного физических проявлений любви помимо нечастых объятий Нанетт. Тетушки, как и пожилые дяди, были холодными и далекими, как валуны на вершине горы. Самый тесный физический контакт, который она имела с другим человеком, случился с ее мужем, и в этом отношении Моркам едва ли был менее безразличен, чем козел, каждый год осеменяющий стадо коз.
Нанетт приложила усилия к тому, чтобы приготовить для молодых лучшую спальню. Она перевернула и взбила матрас, накрыла его пуховым стеганым одеялом, положила сверху новые подушки на гусином пуху и новые льняные простыни. До брачной ночи Урсула с любопытством ждала этого момента. После это стало вызывать лишь чувство скуки.
Нанетт пыталась вызвать ее на откровенный разговор, но Урсула в точности повторила французское пожимание плечами матери и ответила, что не понимает, из-за чего весь шум.
Был ли тому причиной рабочий подход Моркама или безразличие Урсулы, но супружеское ложе оставалось единственным бесплодным аспектом их союза. Благодаря их трудам Орчард-фарм процветала. Козы давали столько молока, что производство сыра увеличилось в два раза, и они стали продавать его на рынке по четвергам и субботам. Моркам отлично разводил пони, и жеребята уходили на ура. Огород давал прекрасный урожай, и холодный подвал был набит картофелем, кукурузой и свеклой.
Нанетт утверждала, что Моркам с Урсулой столько всего делали сами, что она чувствовала себя баронессой, сидящей днями на стуле, со слугами под рукой, готовыми исполнить любую ее прихоть. Она и в самом деле начала набирать вес, ее лицо и руки округлились. Урсуле было отрадно видеть, как разглаживаются морщины на лице матери.
По сути, Урсуле не на что было жаловаться. Моркам починил соломенную крышу и законопатил окна от зимних ветров, которые обдували фермерский дом. Когда непогода загоняла его в дом, он всегда находил, чем себя занять: менял скрипучие половицы, прочищал забившийся дымоход. Он был неразговорчив, но для этого у Урсулы была Нанетт. По привычке между собой они говорили по-французски. Моркама это, судя по всему, не обижало.
Шли годы. Три, пять, десять, двенадцать лет… Годовщины свадьбы и даже дни рождения проходили незамеченными. Урсула отмеряла года уже не саббатами, а фермерскими сезонами: весной продавали консервы, летом обрабатывали землю, осенью разводили домашний скот и собирали урожай, зимой наводили порядок, занимались домашними делами и починкой. Уже много лет она не поднималась в храм на вершине горы.
Однажды утром, разыскивая Нанетт, она была удивлена, застав ее на кровати с открытой толстой, старинного вида книгой.
– Maman, qu’est-ce que c’est?[44]44
Мама, что это такое? (фр.).
[Закрыть]
Нанетт удивленно подняла глаза и вытянула руки, словно желая спрятать открытую страницу от чужих глаз. Она уже занесла их над книгой, но вдруг отдернула и уронила на колени.
– Ты знаешь, что это, не так ли, Урсула?
– Нет, никогда раньше не видела.
Урсула подошла ближе. Книга оказалась еще более ветхой, чем она думала. Хрупкие страницы были испещрены чернилами, которые почти невозможно было различить.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?