Читать книгу "Перст судьбы"

За столами несколько мальчишек, несмотря на ранний час, марали тетради, пытаясь выудить из прошлого голоса истины, и, не умея слышать голоса Судьбы, записывали в тетради наивные враки.

– Пошли вон! Вон! – крикнул я, останавливаясь на пороге.

Мальчишки повскакали с мест. Кто-то опрокинул чернильницу, кто-то смахнул на пол тетрадь, прикованную цепью к ножке стола. Толкаясь, они кинулись к выходу.

Я запрокинул голову к потолку. Нити Судьбы роились наверху, сплетясь плотным клубком и напоминая не сеть, не паутину, а гнездовье змей. Их свет сделался не ярким, золотым, а медным, будто там, наверху, тлел огромный костер. Я поднял руку в призывном жесте – и они ринулись ко мне. Я сжигал их, прежде чем они касались моих пальцев – десятки, сотни, тысячи Судеб, которые никто больше не сумеет сплести с подлинной человеческой жизнью. Не ведаю, сколько это все длилось – наверное, несколько часов – рука моя онемела, острая боль текла от пальцев к плечу. Но я опустил десницу только тогда, когда потолок сделался пуст и темен – обычный кессонный потолок из дубовых досок и дубовых балок. Магии прошлого больше не было, она исчезла, остались только байки, записанные в книгах, бессильные, полные лжи, никого не способные обмануть или пленить. Если бы я догадался сделать это прежде, чем они изувечили Судьбу Эдуарда!

– Ты все-таки сделал это…

Я обернулся. Крон стоял на пороге залы и смотрел на мрачный темный потолок.

– Да, – ответил я на манер самого Крона.

– Твоя сила вскоре иссякнет, – напомнил он мне, как показалось, с явным злорадством.

– Если бы вы смотрели в будущее, а не в прошлое, то угадали бы многие наши несчастья и смогли бы их предотвратить.

– Что ты будешь делать?

– Уеду из Ниена.

Он несколько раз кивнул.

– Ты никогда не задумывался, что будут говорить о тебе спустя много лет?

– А что будут говорить о магистре Кроне?

* * *

Когда я вернулся в замок, матушка встретила меня во дворе. Она кинулась мне на шею, обняла.

– Мы спасены, спасены! – Она сжала ладонями мое лицо и расцеловала. – Кенрик, Ниен спасен!

– Да, чудеса случаются.

– Я всегда верила, что Крон – самый могучий магик на свете.

– Крон?

– Да, да, ты что, еще не знаешь? Он уничтожил лагерь Игера, и самого Игера, и этого мерзкого Брина.

– Крон уничтожил?

– Ты что, не понимаешь, что я говорю? Мы спасены. Во имя Светлой Судьбы! Ниен спасен.

Меня вдруг стал разбирать какой-то дикий нелепый смех.

– Это Крон решил тебе рассказать?

– Он ничего не говорил, но кто еще мог нас спасти, кроме Великого Хранителя?

– Ты права. Он придумал, как нам одолеть Игера.

«И отомстить Брину», – добавил я про себя.

Глава 22. Смерть

Марта разбудила меня рано утром.

Прежде чем она что-то сказала, я уже понял, что случилось. Оттолкнул ее и ринулся в комнату Лары.

Моя милая сидела на кровати, обхватив себя руками, влажные от пота волосы ее были распущены, подол рубашки в крови. Две служанки матушки хлопотали вокруг нее. Рядом с кроватью стоял большой таз, накрытый крышкой. Я отвел взгляд.

Матушка смешивала какие-то настойки в большой фаянсовой чаше.

– Он умер, умер, – шептала Лара, – а я так его хотела! Я была беременна, я уже знала, но не сказала тебе… Он умер.

Я коснулся ее руки и ощутил, как истаивает магия. Она еще была, еще струилась от меня к ней и обратно, но это тек обмелевший ручеек, а не полноводный поток, способный все смести на своем пути. Я убил нашего ребенка, связующую нить между мною и Ларой, мой Дар его сжег. Я забрал его жизнь, когда раскалывал Коготь Дракона. Он, нерожденный, умирал в чреве своей матери, убиваемый отцом. Я смотрел на Лару и не мог поверить, что это все же случилось, что нашего ребенка больше нет.

Спас королевство, но убил собственного сына.

Я налил полный бокал крепкого Вианова вина, выпил половину, потом протянул Ларе:

– Пей!

Она сделала глоток и уронила бокал. Он упал на кровать и не разбился. Только вино пролилось.

– Он умер.

– Да.

Она подняла голову. Лицо ее было прозрачно до синевы, губы дрожали.

– Эт-то ты?..

Я не мог солгать ей. Я кивнул. Едва заметно.

– Уходи. Сейчас же. Вон!

Я стоял не двигаясь. Ноги мои не слушались.

– Вон! – Лара уже не кричала – сипела.

– Тебе лучше уйти, – повернулась ко мне матушка.

Кажется, я что-то сказал в ответ, и Лара что-то еще говорила, но я не слышал больше слов, видел, как шевелятся губы, видел, что она указывает на меня рукой, но не мог понять ничего. Матушка вдруг толкнула меня в грудь, и тогда я смог сделать шаг к двери.

* * *

Я отправился на кухню, нацедил из бочки кувшин вина и вернулся в свою комнату. Весь день я пил. Один раз ко мне заглянула Марта, принесла тушеные помидоры с сыром и мясной рулет, мои любимые блюда. Я ничего не ел, просто сдвинул тарелку к краю стола. Потом меня вырвало на пол. И я снова пил. Мысль, что я мог быть с Ларой, что мы могли бы быть счастливы, она бы родила мне сына, никак не удавалось заглушить. Мысль эта пробивалась сквозь волны пьяного тумана и разрывала мое сознание на мелкие клочки. Я мог бы вернуть себе Дар с помощью серебряных перчаток Мастера. Я бы мог быть если не Великим Хранителем, то канцлером Эдуарда. Мы все могли бы быть счастливы. Все… Кто еще жив. Просто этот камень на перевале, этот коготь. Какой-то вопрос вертелся в моем мозгу, и я не мог поймать его, как собака собственный хвост. И вдруг меня пробило: почему Великий Хранитель сам не расколол скалу? Ему не нужна была для этого Лара, мой убитый ребенок, наша лживая связь. Разве он не мог сам этого сделать? Или… в самом деле не мог? Боялся, что не сладит с замкнутой в камне моей магической силой? Или он тоже чем-то рисковал и не мог подставить то, что ему дорого, под удар? Или он хотел, чтобы я прошел через это, чтобы я спас Ниен и потерял Лару… Откуда он знал, что ребенок вернет мне силу? Или он тоже когда-то прибег к подобному? Когда? И где? Одни вопросы – ни одного ответа, все вращается перед глазами, ноги отяжелели. Не встать…

Не помню, как я заснул.

Очнулся я на рассвете. Почувствовал, что Лара рядом.

Она стояла подле кровати. На ней было платье из темной тафты с простым белым отложным воротником. Такие платья носят жены мастеровых и служанки. Волосы гладко зачесаны и собраны на затылке. В лице ни кровинки. Бледные губы плотно сомкнуты. Она смотрела на меня и слегка покачивалась, будто неведомая сила пыталась сбить ее с ног.

– Ты хочешь уехать? – Я почему-то улыбнулся.

Я подумал, что она умна и рациональна и может меня простить из самого обычного эгоистичного расчета. Она может оценить, как тяжко мне было сделать выбор. За себя. И за нее. В этом была какая-то мелкая жалкая надежда. Но мне сейчас и ее бы хватило. Я сморщился от боли. Голова была как чугунный шар.

– Я был пьян. Но я попробую встать… Мы можем поговорить. Да, поговорить. Лара… Я всю жизнь люблю тебя. Всю жизнь, с самого детства…

– Прощай.

Она наклонилась ко мне, положив левую руку мне на грудь, и на миг показалось, что она хочет меня поцеловать. Я потянулся к ней в ответ губами, но передумал – в комнате стоял устойчивый запах перегара.

– Потом, поцелуи потом, – прошептал я и прикрыл глаза. Меня мутило.

– Прощай… – повторила она – и я ощутил удар меж ребрами.

Почему-то без боли.

В следующий миг Лары не было в комнате. Я слышал, как осенней листвой по полу прошуршало ее платье, ее шаги раздались и смолкли, пахнуло сквозняком, хлопнула дверь.

А потом боль вспухла в боку. Я не сразу нащупал рукоять кинжала – клинок его был утоплен у меня меж ребрами до самой гарды. Я не сомневался, что клинок пробил легкое. Если я извлеку кинжал, то захлебнусь кровью и не смогу дышать. Я медленно сполз на пол, стянул за собою простыню и прижал ее к ране поверх кинжала, потом медленно, ползком, добрался до сундука – никогда не думал, что так трудно будет откинуть крышку. Но я смог. С третьей попытки я нащупал заветную шкатулку из орехового дерева, поставил рядом с собой на пол, потом отнял ладонь от раны. У меня было несколько мгновений, чтобы натянуть кожу мертвых рук на свои бессильные ладони. Магии в мертвой коже оставалось уже немного, но мне хватило, чтобы закрыть рану после того, как я выдернул кинжал. Потом я отшвырнул «перчатки» в сторону. Даже если кто-нибудь их найдет, то ни за что не поймет, что это такое – они истлели у меня на руках, после того как я истратил их силу без остатка.

Так же ползком, весь в крови, я добрался до своей постели и успел дернуть звонок, прежде чем потерял сознание.

Глава 23. Ниен, мой Ниен…

Все оказалось в итоге не так страшно, как виделось королю Эддару. Стороживший нашу гавань флот попытался напасть на порт, но баллисты Механического Мастера с берега обстреляли корабли горящими снарядами, и пираты отступили. Наутро они ушли в поисках более легкой добычи. А в порт стали заходить торговцы, закипела работа в доках, а еще несколько дней спустя прибыл первый караван с запада – вассалы, сидевшие в своих манорах в ожидании, чья возьмет, торопились принести отцу клятву верности. А потом из Виана в порт привезли бочки с вином.

Эдуард был весь в трудах: он проверял, как завозится зерно в хранилища, встречался с капитанами коллегий в ратуше Ниена, принимал послов короля-капитана Гармы, встречал посла Флореллы. Из-за вала короля Бруно приехали лурсы – разбирать завалы на Гадючьем перевале и строить новые кастеллы.

Гиер, наследовавший отцу, прислал нам делегацию из своих черных ворон с требованием дать вассальную клятву. Эдуард разорвал его послание, а я сжег – серебряные перчатки наконец открыли путь моему Дару, хотя пока на треть против прежнего. Но эффектно сжечь послание я все же сумел. Как мало! За все наши муки, за смерти и смерти, за нашего Лиама, за моего нерожденного сына – всего лишь одно сожженное письмо.

Зимой в Ниен съехались десятки стихопевцев – наперебой они славили Эддара Великого за победу над драконом. Так что в итоге слава обошла Крона стороной и вся без остатка досталась нашему отцу. Нельзя признать, что победа одержана с помощью черной магии. Гораздо приятнее думать, что ядовитую голову дракона снесла сверкающая светлейшая сталь.

Эпилог

Весной я покинул Ниен. Красавчик, оправившийся от ран, откормленный и раздобревший, неторопливо шагал по дороге. Мой пес Руж трусил следом. Руки мои, покрытые перчатками из серебряной проволоки, горели от струящейся магии. Поверх я надел перчатки из черной кожи, чтобы никто не увидел творения Механического Мастера. Из-под копыт Красавчика поднимался легкий синеватый туман – копыта его не оставляли следов, и ни один магик не сможет вычислить мой путь.

Я миновал границу и вступил в земли Гармы. Шел дождь. Слева в утреннем тумане пряталась деревушка на пять или шесть домов. Разбухшие наросты соломенных крыш, темные окна – ни в одном не светился огонек, гнилые, поваленные местами жерди вместо загородок для скота. Где-то взлаяла собака и стихла, даже петухи не кукарекали. Или нет здесь никаких петухов? У дороги – покосившийся шест, обмотанный красными и желтыми тряпками, и на макушке – длинная прядь женских волос, намокшая, прилипшая к старым тряпкам. Страшилка для мираклей. Крестьяне уверены, что эти тряпки на шесте способны отпугнуть мираклей. Но не отпугивают. Обычные деревенские сказки. Кто бы мог подумать, что деревни богатой Гармы так бедны?

Из кустов и косматой прошлогодней травы метнулась к моим ногам большая птица. Я вскинул руку – миракль коршуна ринулся птице наперерез. Птица, тяжело взмахивая крыльями, пролетела над дорогой и скрылась в траве. Лес впереди лежал черным ломтем на фоне блеклого неба. Скорее бы в его тьму и влажный холод, под еловые ветви. Мне казалось, что там, в сумраке и холоде, тоска в сердце ослабеет. Рядом со мной по правую руку шагал миракль. Темные волосы, темный колет, берет с белым пером. Он еще мало походил на Лиама и ответы давал односложные: только «да» или «нет».

Мы с мираклем Лиама наконец достигли опушки, и сразу стало темно и зябко. Красавчик прядал ушами, страшась чего-то. Но вокруг никого не было – никого позади, никого впереди.

Я намеревался достигнуть столицы Гармы к тому времени, как вскроется перевал в горах. Я не знал, как долго я пробуду в Гарме и куда направлюсь потом. Но я знал, что когда-нибудь верну себе свой Дар полностью – Перст Судьбы надо мной более не властен.

Следующим днем я остановился перекусить в таверне и дать передохнуть Красавчику. Миракля я оставил сторожить скакуна, показывать его людям пока не стоило.

– Магик всегда одинок, – сказала хозяйка, ставя передо мной миску густой похлебки со свиными ребрышками.

– У меня всё было – семья, братья, любимая. Но я всё утратил.

– Почему? – Хозяйка уселась за мой стол напротив, подперла румяную щеку красной огрубевшей рукой. Она чем-то походила на Марту. Помнится, Марта говорила, что у нее есть дочь и она держит придорожную таверну в Гарме. Может, это она?

– Почему – что?

– Почему утратил?

– Я платил за всё слишком высокую цену.

– Тебе только кажется, что цена высока. Лурсы говорят, что свобода – это самовластная Судьба. У тебя своя Судьба. Разве этого мало?

Ловушка

Пролог

Сегодня сорок восьмой день. Нет, этого просто не может быть! Почему не может? Вполне даже может. Всего лишь сорок восьмой день. Виолетта, или малышка Ви, как ее все называли, беспутница Ви, безобразница Ви, продержалась пятьдесят девять. Так, во всяком случае, утверждает Ирма. Меня однажды водили в черную комнату в те дни. Помню, как я подошла к прозрачной стене, увидела за стеклом каменную кладку, влажно блестевшую в свете желтого фонаря, грязный пол, в углу серый драный мешок, из него во все стороны торчали лохмотья. Я постояла у стеклянной стены совсем недолго, даже толком оглядеться не успела, потом отец приказал: «Кто-нибудь, заберите Аду». Я ничего не чувствовала тогда – ни страха, ни жалости, разве что любопытство. Арабелла взяла меня за руку и вывела из комнаты. Только спустя два или три года я поняла, что безобразный мешок на грязном полу – это и была Виолетта. Красавица Ви, чернобровая, двадцатилетняя хохотушка, которая обожала узкие юбки из зеленого драпа и накидки, подбитые горностаем. Ей по статусу не полагалось носить дорогие меха, но она с очаровательной наглостью сообщала всем, что это крашеный баран.

Какой по счету это был ее день в «Колодце стонов», когда меня привели посмотреть на Виолетту? Двадцатый? Тридцатый? Сороковой? Виолетту в ее последний, пятьдесят девятый, день видел Франческо.

Когда я вчера напомнила об этом брату, он засмеялся, по-шутовски выпучил глаза и сказал:

– Она и теперь бродит по замку. Разве не знаешь? На ней фиолетовый балахон и в руках огоньки. От нее во-о-няет могилой! У-у! – Он поднял руки, изображая привидение. Длинные рукава, отороченные горностаем, взметнулись.

Франческо носит горностай, ведь он сын короля и наследник. И Гвидо положен драгоценный мех. А мне можно? Или нельзя? Я спрашивала у Арабеллы, она не знает. Или не хочет сказать. Все платья мне шьют из унылой коричневой тафты.

Сорок семь дней и сорок семь ночей. Значит, осталось еще одиннадцать или двенадцать дней. А вдруг больше? Нет, я не выдержу, не смогу. Я все время о нем думаю. Эта мысль гвоздем вбита в мой череп. Мне кажется, еще чуть-чуть и я нащупаю языком кончик этого гвоздя, пробившего нёбо. Нёбо или небо? Я все время путаю слова.

Если бы найти яд! Такой, что убивает мгновенно и без мучений.

Но кто мне даст яд? Никто. И яд не поможет, в колодец можно только упасть, бросить туда ничего не получится.

Смерть в ловушке должна быть мучительной. Милость не положена никому.

Глава 1. Красные дорожки нашего замка

А ведь я так мечтала о карнавале! Когда нашла ключ на полу, в тот же миг и решила: теперь-то мне повезло! Недаром столько дней я молилась в часовне святому Иоанну, покровителю нашего города, чтобы меня выпустили в праздничную ночь из дворца.

Помню, вечером, прежде, чем выйти из комнаты, раз пять или шесть поправила перед зеркалом капюшон. Он и так был надвинут ниже некуда, ничего нельзя было разглядеть из-под серого драпа, но все равно я упрямо тянула кромку к самому носу: вдруг узнают, остановят, донесут! Хотя, с другой стороны, чего я боюсь? Еще с утра Мастер ключей Пьер велел расстелить красные ковровые дорожки от запретного поворота на первом этаже до «калитки карнавала». Решетка в главном коридоре поднята. Для всех, у кого есть ключи, путь свободен. Это единственный вечер и единственная ночь, когда из дворца можно выйти через главный вход, получивший странное прозвание «калитка карнавала». Во все остальные дни эта дверь закрыта и решетка опущена.

Ключ у меня есть, но мне его никто не давал, я его украла.

Ну, не совсем украла. Я его нашла. За два дня до начала карнавала, ночью или, вернее, ранним утром, меня разбудил истошный вопль. Он рассек сон и перешел в явь – я открыла глаза, когда крик все еще звучал. Потом послышались торопливые шаги в коридоре, дверь рванули.

Я сжалась в комок, потянула на себя одеяло, но накрыться с головой не успела: рядом с кроватью возникла Ирма.

В руке у нее был желтый фонарь, а лицо… Такого лица я у нее никогда не видела прежде – оно походило на белую маску.

«Может быть, она обсыпалась мукой, готовясь к карнавалу?» – подумала я.

– Ты что-нибудь слышала? – спросила Ирма, клацая зубами.

– К-крик.

– Идем! – Она ухватила меня за руку.

– Куда? – Я вцепилась в матрас и едва не стащила его с кровати вслед за собой.

– Идем. Надо проверить решетку.

– К-какую решетку? Зачем? М-мастер ключей еще не открывал. Только завтра…

– Идем! – Ирма все же стащила меня на пол и буквально поволокла за собой в коридор.

Я не успела надеть домашние туфли и шлепала по полу босиком. Только сейчас я поняла, что ковровые дорожки не спасают от холода каменного пола, у меня застыли не только ступни, но даже колени. Дверь в мою комнату – рядом с дверью в библиотеку. Следом – дверь в комнату Арабеллы, напротив – Ирмы.

Возле двери в библиотеку горел желтый фонарь. Даже ночью туда можно войти, если магистр не запер дверь. Я иногда проскальзываю в библиотеку, когда все ложатся спать, выбираю книгу, ставлю на стол фонарь и читаю до самого рассвета. Рядом с библиотекой есть лестница, ведущая на смотровую площадку Восточной башни, туда вход всегда открыт, но подниматься ночью наверх обитатели замка боятся. Я думала, Ирма хочет зачем-то взобраться на башню, может, подать сигнал кому-то в городе фонарем (красотка Ви, говорят, так поступала), но страшится это делать в одиночку. Но она развернула меня в другую сторону. Мы двинулись по коридору. Еще один фонарь горел возле решетки, что отделяет главный коридор от бокового, ведущего к «калитке карнавала». «Калитка» – это слово-обманка, каких много в нашем языке, но это я уже говорила. Здесь я остановилась, мне показалось, что дорожка сдвинута и даже морщится в одном месте. Наверное, из-за того, что прокладывали дорожку к «калитке карнавала». Ирма нетерпеливо подтолкнула меня в спину. Я осторожно пошла вперед. Чего она боится? Это же безопасный коридор, вон повсюду красные ковровые дорожки, здесь можно ходить и днем и ночью без опаски. Да, коридоры нашего замка похожи на лабиринты, и все мы в детстве рисовали их схемы изо дня в день, чтобы запомнить: здесь ходить можно, сюда – нельзя.

– Кто-то провалился в колодец? – спросила я и хотела обернуться.

Но Ирма вновь толкнула меня в спину:

– Иди!

Я прошла весь коридор до конца, до того места, где главный коридор пересекается с тем, что ведет на кухню. Дальше по главному коридору не пройти, здесь тупик и перед кирпичной кладкой решетка. Прежде, очень давно, здесь был выход во двор, но его замуровали, а решетка так и осталась. Направо короткий коридор, ведущий на кухню и к лестнице на второй этаж. На лестницу не попасть просто так – там тоже решетка. Я подергала сначала одну решетку, потом вторую, на всякий случай тряхнула кухонную дверь. Все заперто на славу. Как всегда. Мастер ключей отопрет дверь на кухню только на рассвете.

– Закрыто.

Ирма стояла и не двигалась. Потом сказала тихо:

– Проверь еще раз!

Я сделала все, как она велела. Только почему она мне приказывает? Она же просто служанка, даже не фрейлина.

– Все заперто. А в чем дело?

Ирма не ответила, повернулась и пошла к себе в спальню. Даже не удосужилась проводить меня обратно в комнату.

Я вернулась к себе недоумевая. Уже хотела лечь, но тут заметила в свете висящего у кровати фонаря тусклый отблеск на полу. Я подняла. Ну, надо же! Медный ключ! Ирма обронила? Вернуть? Нет уж, дудки! Я сжала ключ в кулаке. Как бы не так: это ведь ключ от «калитки карнавала», мой пропуск в город, на самый грандиозный праздник в году.

Я спросила у Гвидо, почему калитка почти всегда закрыта, почему ее открывают только в дни карнавала. «Это наш обычай, освещенный временем, смысл которого уже позабыт. Когда смысл утрачен, обычай становится незыблемым», – ответил мне Гвидо.

* * *

Два дня до праздничного вечера тянулись как два года. Мне казалось, что время остановилось и даже огромные городские часы на Ратушной площади перестали бить. А когда я внезапно слышала их звон – вздрагивала всем телом.

Но время наконец доплелось больной улиткой и до дня карнавала. Часы пробили шесть после полудня, решетка у главного выхода поднялась скрежеща.

Путь свободен!

Я не решаюсь, медлю. Потом в отчаянии топаю ногой, злясь на себя, выскальзываю за дверь, и тут меня охватывает панический страх. Невольно втягиваю голову в плечи, по спине пробегает озноб. Если отец узнает, тогда… Я не думаю, что будет «тогда», я просто боюсь. До дрожи в коленях, до обморока. Но все равно иду. Сжимаю в мокрой от пота ладони ключ от «калитки карнавала» и ступаю на цыпочках по красной ковровой дорожке. Эта дорожка старая, затоптанная, истертая, она лежит здесь всегда, чтобы днем и ночью можно было пройти из спален в туалет и ванную комнату, в библиотеку и малую столовую или на кухню. Дальше нельзя, решетка на лестнице на второй этаж почти всегда закрыта. Как и решетка у главного входа. Но несколько минут назад Мастер ключей Пьер ее поднял, и новенькая красная дорожка ведет меня прямиком к порогу «калитки карнавала». Выходите, веселитесь!

Я вставляю медный ключ в прорезь замка, поворачиваю. Тяжеленная дверь легко распахивается – старинный механизм по-птичьи щелкает где-то внутри стены. Я шагаю на крыльцо. Еще не до конца стемнело, но повсюду горят огоньки. Они висят на тонких канатиках, что натянуты от замка к стене, и кажется, что двор полон разноцветными светляками. Ирма уже выбралась из дворца: я вижу ее – впереди мелькает ее отороченный беличьим мехом фиолетовый плащ, тот самый, что она выменяла у меня на модную зеленую юбку. Получается, у нее был еще один ключ, кроме того, утерянного? Но зачем ей понадобился второй? Для кого? Может быть, это ключ Франческо? Или Гвидо? Гвидо с утра притворяется больным, но я знаю, что он непременно отправится в город, только позже, около полуночи. Во время карнавала любого обитателя замка пропускают за ворота, никто из стражей не спрашивает, куда и зачем ты идешь. Если король выдал тебе ключ от «калитки», значит, можешь отправляться в город ночью. Откуда стражникам знать, что ключ я украла?

* * *

Все утро накануне карнавала я просидела в Северной башне, открыв окно в свинцовом переплете и наблюдая за базарной площадью (сквозь маленькие квадратные стеклышки ничего не разглядеть, они пропускают только свет).

На площади царила суета, торговцы устанавливали лотки, раскладывали товары. Скрипели колеса телег, ржали лошади, а крики ослов звучали отвратительным хором. Многие торговцы не успевали вытащить товар из больших ивовых корзин: маски, карнавальные балахоны и разноцветные фонарики шли нарасхват. Жители ближайших кварталов спешно украшали свои дома: цветы, гирлянды, ветки лавра, яркие ленты пестрели всюду, свешиваясь с балконов, лоджий, из распахнутых окон. Богачи развешивали на специальных крюках, вбитых в стены на уровне двух человеческих ростов, дорогие ткани и ковры. Франческо утверждал, что на этих крюках горожане вешают своих врагов. Прежде я верила Франческо, но потом решила, что он врет: у нас в замке тоже есть такие крюки, но мы давно не украшаем коврами наружные стены. Железные крюки проржавели, а новые привезли два года назад из мастерской да так и сложили в кладовой рядом с библиотекой. Они там лежат до сих пор.

С наблюдательного поста меня прогнала бабушка.

– Что ты здесь высматриваешь? А? – Старуха черной вороной возникла у меня за плечом.

Как всегда, она передвигалась бесшумно, поговаривали, что вдовая королева-мать на самом деле настоящая ведьма, особенно упорно об этом болтали после кончины Ви.

Я вздрогнула всем телом. Бабушки я боялась даже больше, чем отца. Отцу было некогда меня воспитывать, а у бабушки времени вдосталь, книг она не читает, и потому ей ужасно скучно. И как только она меня нашла? Впрочем, догадаться нетрудно: если меня нет в библиотеке или в своей комнате, значит, я торчу здесь, в башне.

– Кого-то высматриваешь?

– Нет, никого, – беспомощно пролепетала я.

– Врешь! – Она схватила меня за руку.

Я вся съежилась.

Подумала, сейчас она потащит меня в каменный мешок, в «Колодец стонов» – тот самый, где два месяца держали Ви. Говорят, в том колодце нарочно сделаны отверстия в стенах, чтобы можно было разговаривать с пленником и, сидя в черной комнате, слышать его мольбы, раз за разом повторяемое: «Выпустите меня!»

– Н-не вру. Просто смотрю.

– Иди, делом займись! – Она толкнула меня в плечо. – Лентяйка! Я говорила твоему отцу: не надо брать девчонку в замок, бастард – испорченное существо.

Я кинулась бежать. Говорят, Ви умоляла часами, чтобы ее выпустили, кричала, что готова уйти в монастырь, что согласна на все, лишь бы Мастер ключей открыл ловушку. Два месяца в каменном мешке без единой крошки. Перед смертью у нее выпали волосы и сошли ногти, она плакала кровавыми слезами. Франческо рассказывал, что король каждый день приходил и подолгу сидел в кресле, наблюдая, как умирает его младшая сестра. Она и его умоляла. Но король был непреклонен.

Непреклонен.

Ненавижу это слово.

После смерти Виолетты мне приснилось, что я тоже провалилась в ловушку. Напрасно я ощупывала каменные осклизлые стены, пытаясь отыскать выход, – в колодце не было даже намека на дверь. Было только стекло. Зеркало, которое отражало меня, в ночной рубашке, с растрепанными волосами, босую. Стоял ли там кто-нибудь снаружи за стеклом или нет, я не знала. Горел желтый фонарик – за литым стеклом мерцал холодный огонек лурсского огня – свет, который светит, но не может обжечь.

В ужасе я принялась колотить кулаками по стеклу и орать:

«Выпустите меня!»

Я кричала, даже когда проснулась. Ничего не соображая, я кинулась к двери спальни. Она почему-то против обыкновения была заперта на ключ. Всегда открытая дверь была заперта! Напрасно я дергала медную ручку: она не желала поворачиваться. И тогда я вдруг уверилась, что меня за все мои провинности, за мою неисправимую дерзость скинули в колодец. Навсегда. Я попросту обезумела от ужаса. Ничего не соображая, я дергала изо всех моих детских силенок дверь и вопила: «Выпустите меня».

До тех пор, пока эта проклятая дверь не открылась и на пороге не возникла Арабелла.

– Ты что, с ума сошла? – спросила старая фрейлина строго.

Я стояла перед ней растрепанная, с залитым слезами лицом, а в ее глазах не было ни жалости, ни снисхождения – только строгость и еще – как мне показалось тогда – брезгливость.

– Я д-думала… – пробормотала я в ответ, продолжая всхлипывать, – что меня бросили в ловушку.

– Иди умойся! – приказала она. – Сегодня все сидят по своим комнатам и никуда не выходят – так приказал король. У нас траур после смерти Виолетты. А ты, как всегда, позабыла об этом, дуреха.

С той ночи прошло уже целых семь лет, а мне все кажется, что я стою на каменном полу в ночной рубашке, босая, зареванная, и дрожу. Не я, конечно, а моя память, она пришпилена взглядом Арабеллы к моему давнему страху, как прибивают ковровые дорожки к каменному полу.

* * *

Надо все же рассказать о красных дорожках и колодцах, хотя, похоже, почти все в городе знают об этих особенностях дворцовой жизни. В наш замок входят по наружной лестнице, ведущей на второй и третий этажи. Ну, этим никого не удивишь, такие внешние лестницы есть почти во всех больших домах в городе.

Только в обычных домах человек сразу попадает в покои, а кому нужно на кухню, в кладовые или в лавку, заходит в дверь первого этажа со двора. Но в замке нет двери, ведущей на первый этаж. Вернее, есть, это дверь главного входа, «калитка карнавала», но все дни в году, кроме одного, она заперта на ключ и ее сторожит кованая решетка. Та дверь, что возле кухни и кладовых, неведомо сколько лет уже замурована. Так что всем входящим в замок нужно, поднявшись на второй этаж, тут же, миновав переходную лоджию, спуститься по другой лестнице в караульню, оттуда – в помещение кухни и уже оттуда, если стражники пропустят, можно попасть в коридор первого этажа, где расположены покои короля, членов его семьи и фрейлин. Стража расступается только перед обитателями замка, чужакам вход на первый этаж запрещен. На ночь кухонная дверь запирается, и до рассвета мы отрезаны от остального мира. На третий этаж к прислуге можно ходить в любое время дня и ночи. Там есть своя маленькая кухонька, прислуга готовит себе отдельно.

А вот по второму этажу ходить нельзя. Там повсюду ловушки. Под полом коридора, ведущего от входа на верхний ярус библиотеки до запертой решетки главного входа, затаился «Колодец дьявола». От главного входа до кухонной лестницы подстерегает недруга «Колодец стонов». Неподалеку, возле сокровищницы, где-то есть жуткий «Колодец правды». Это те ловушки, про которые знают все. Франческо клянется, что существуют еще сотни тайных. Но он, как я давно убедилась, известный враль.

Но в тот вечер я не думала о ловушках – только о том, как миную «калитку карнавала» и окажусь в городе.

* * *

Едва я вышла во двор, как дверь во дворец захлопнулась, я вздрогнула и даже рванулась назад. Потом сообразила, вот дуреха: ключ откроет «калитку», если я вернусь до рассвета. Я снова поправила капюшон и скорым шагом направилась через внутренний двор. Теперь под арку, к Главным воротам. В обычные дни здесь бы меня никто не пропустил: даже днем решетка всегда опущена, подле нее дежурят четверо стражников. А на ночь еще и ворота запирают, закладывают тяжеленным брусом.

Когда я была маленькая, то мечтала стать стражником: у них такие красивые черно-желтые колеты и всегда начищенные до зеркального блеска кирасы и шлемы. Потом я поняла, что на самом деле работа у этих ребят скучнейшая. Препротивная, скажем так, работа.