Читать книгу "Перст судьбы"

Глава 4. Сорок восьмой день

Когда-то в «Колодец дьявола» угодил живший на кухне кот по кличке Пират. Разумеется, кот сам никак не мог свалиться в колодец: механизм ловушки не сработал бы под весом кошачьего тела. Падение Пирата устроил Гвидо. Каждый день он поднимался наверх и кидал на плиту колодца небольшой камень. Кот обожал разгуливать по коридору второго этажа. Наконец, в один несчастный для кота день, суммарный вес камней и кота заставил механизм сработать, и Пират ухнул вниз вместе с накиданными на плиту каменьями. Гвидо привел всех обитавших в замке детей в черную комнату посмотреть на попавшего в ловушку Пирата. Кот не разбился: как и положено коту, он приземлился на все четыре лапы и остался цел и невредим. Пленник сидел в колодце и беспомощно оглядывался. Франческо и Гвидо смеялись, растерянность кота им казалась забавной.

Ирма принялась стучать по стеклу. Пират рванул наверх по стене, лихо вскарабкался до самого лаза, но дальше пути не было. Ему пришлось спрыгнуть вниз. Его бессильная попытка была встречена новым взрывом смеха.

Потом пленник еще раза три или четыре пытался взобраться наверх, но всякий раз срывался. Обескураженный, он забился в угол, мы видели, как в полумраке колодца, освещенного лишь тусклым желтым фонариком, вспыхивают зеленым два круглых глаза.

Весь день мы бегали смотреть на пленника, а потом начисто забыли про Пирата. Вспомнили лишь дней через девять, пришли. Он все еще сидел там, в колодце. Страшно похудевший, с ввалившимися глазами, с остро выпирающим посреди спины позвоночником. Он сразу почувствовал наше присутствие, кинулся к стеклу, встал на задние лапы, принялся передними скрести по стеклу. Меня поразили его лапы – тонкие-тонкие, с неестественно большими подушечками и выпущенными когтями. И еще поразила его голова. От прежней огромной пушистой головы Пирата с роскошными щеками остался лишь широкий лоб – всю кошачью красу слизал голод, огромные круглые глаза превратились в узкие щелки. Поняв наконец, что его не собираются выпускать, кот уселся на пол и принялся вяло вылизывать ставшую неимоверно тощей заднюю ногу.

– Надо его освободить, – сказала я, – надо сказать Мастеру ключей!

– Никто живым не выходит из колодца, – веско заявил Гвидо.

– Но это же кот! Он-то в чем виноват!

– Ну и что?

– Помогите! – С визгом я рванулась из черной комнаты и в коридоре столкнулась с Арабеллой.

– Что ты тут орешь как резаная! – Старшая фрейлина ухватила меня за ворот платья.

– Пират! Пират свалился в «Колодец дьявола»! Пусть его выпустят!

Я принялась вырываться из цепких рук Арабеллы, но куда там! Держали меня крепко. Я лишь дергалась как марионетка на ниточке.

– Прекрати! – повысила голос Арабелла. – Веди себя прилично и сейчас же иди к себе в комнату.

– Но Пират там! Он там! Он умрет! Отпустите его!

Но ни Пирата, ни меня никто не собирался отпускать, Арабелла дотащила меня до спальни, втолкнула внутрь и закрыла дверь на ключ.

Я проплакала весь вечер, пока не уснула, а на другой день сразу же после завтрака побежала к Мастеру ключей. Пьер выслушал историю Пирата, потом окинул меня снисходительным (или оценивающим?) взглядом.

– Сто флоринов, и я достану кота.

У меня в копилке тогда было лишь пять флоринов. Я кинулась к Гвидо. Ведь это он сбросил кота в колодец, он во всем виноват и потому по справедливости просто обязан заплатить Пьеру.

– Сто флоринов? За кухонного кошака? Разве я похож на идиота, Ада? – презрительно фыркнул Гвидо. – Брат короля заведует королевской казной, ты что, позабыла? В будущем эта должность моя. Так что я должен уметь считать денежки, а не бросать их на ветер.

На другой день я снова побежала в черную комнату – мне вдруг почудилось, что Гвидо только изображал безразличие, но тайком ночью спасет Пирата. Но нет, несчастный кот был на месте. Я вышла из комнаты и в коридоре столкнулась с отцом.

– Тебе разрешили заходить сюда? – спросил король.

Я вся сжалась от страха и отрицательно мотнула головой.

– Арабелла к тебе слишком милостива. Надо сказать ей, чтобы лучше за тобой смотрела. Кто-то попал в ловушку?

– Н-нет.

– Без нужды незачем сюда ходить. Тебе ясно?

– Да, ваша милость.

Я до сих пор помню, как умирал Пират. Он то садился, поджав лапки и завернув вокруг исхудалого тела ставший похожим на жалкую веревочку некогда пышный хвост, то терял силы и заваливался на бок. При этом один глаз его полностью закрылся, а в другом еще слабо поблескивала зеленым радужка. Пират все еще куда-то полз, надеясь на спасение. Остро выпиравшие лопатки и тоненькие, ставшие какими-то птичьими лапки делали его похожим на выпавшего из гнезда птенца. Он проползал с полфута и замирал, истратив все силы, утыкался носом в каменный пол, и только ушки его подрагивали да вздымались и опадали бока, пока он забывался на время сном. Какие сны снились ему перед смертью в ловушке – я так и не смогла представить. Так в свой последний день Пират прополз из одного угла «Колодца дьявола» в другой, где наконец вытянулся и замер навсегда.

* * *

Сорок восьмой день или уже сорок девятый? Я приподняла гобелен, висевший на стене в изголовье моей кровати. Гобелен, конечно, громко сказано – это просто кусок французской саржи, на котором нарисованы сад и птицы. Не слишком красивая вещица, но под ней удобно прятать всякие мелочи. И еще на стене, прямо на штукатурке, можно что-нибудь нацарапать. Арабелла никогда не осматривает стену под гобеленом. Каждый день, с тех пор, как лурс сидит в «Колодце дьявола», я провожу ножиком черту на стене. Лучше бы я чертила ножом на своей коже. Витали в ловушке уже сорок восьмой день без еды. Правда, в колодце есть вода – тоненькая трубочка проложена в стене. Если подставить под нее ладони, можно набрать глоток воды за минуту. Вода постоянно капает на пол, кап-кап-кап слышится с утра до вечера. Да, да, я уверена, что слышу звон падающих капель. Вода медленно стекает ко второму отверстию – туда пленник ходит мочиться. А вот гадить приходится в один из углов: отверстие в полу слишком маленькое, чтобы туда спускать экскременты. О, какая изощренная пыточная! Ее придумал сам великий Андреа Беман вместе с другими ловушками замка.

Зачем?

Все повторяют – от воров и бандитов, от похитителей казны, от незваных гостей, от чужеземных врагов и местных изменников. Витали спросил: чему служат ловушки? Вот именно – чему?

Неужели в самом деле король ходил в тайную комнату и смотрел, как умирает королева Мария? Теперь, когда Витали сказал мне об этом, я допускаю: вполне может быть. Король считал сострадание пороком. Прежде я никогда над этим не задумывалась. Да и теперь не собиралась ломать голову над тайной смерти королевы. Если честно, то покойную королеву Марию я терпеть не могла. Она была еще хуже Арабеллы. Пусть ее судьба волнует Гвидо и Франческо: это их мать, меня же родила смуглая иноземка-невольница, имени которой никто в замке уже не помнит. Никто даже не удосужился мне рассказать, что сталось с моей матерью. Я как будто на глухую стену натыкалась, когда спрашивала о родительнице. Отец, правда, сразу же после рождения признал меня и во всем уравнял с законными детьми, но я знаю (и все живущие в замке об этом помнят), что по рождению я могла с таким же успехом сделаться невольницей и служанкой. А стала принцессой. Принцесса-невольница. Королева-раба. Что может быть хуже такой доли? Я однажды видела маленьких смуглолицых невольниц в деревянной клетке на базарной площади. Их распродали всех за час, да еще глава цеха сукновалов поругался с одним из грандов из-за последней девчонки: каждый утверждал, что заплатил за невольницу первый. Никто не использует рабов в мастерских или на стройке: их – девчонок и мальчишек – покупают богачи для любовных утех. Я могла бы стать точно такой же девочкой в клетке. Меня спасла милость короля.

«Чему служат ловушки?» – спросил Витали.

Именно «чему», а не «кому».

В прошлом году в «Колодец стонов» провалился стражник, когда пытался тайком подняться в комнату к служанке. Как уже говорилось, на третий этаж в любое время можно пройти беспрепятственно по наружной лестнице, но парень перепутал третий этаж со вторым и свалился в «Колодец стонов». Он умер так же, как Пират, только мучился гораздо дольше. Похоже, что в колодец попадают гораздо чаще свои, чем чужие. Бедняга Пират. Будучи еще котенком, он заскочил в мою комнату и, цепляясь за этот самый гобелен, забрался на карниз. А вот спрыгнуть вниз побоялся. Пришлось громоздить на прикроватные сундуки стул и скамеечку и снимать полосатого разбойника. Пират умер, а следы его когтей до сих пор еще видны на сарже.

* * *

Я одеваюсь и выглядываю в коридор: нет ли поблизости Ирмы. Нет, Ирмы, по счастью, рядом нет. В коридоре старшая фрейлина Арабелла выговаривает кастелянше за плохо постиранное белье. Арабелла, как всегда, в черном платье с глухим воротом и длинными верхними рукавами. Она пристегивает их крупными жемчужными пуговицами. Гвидо рассказывал, что этими рукавами удобно душить. С тех пор я с опаской поглядываю на руки Арабеллы, большие, с сильными пальцами, крестьянские руки.

Я дожидаюсь, когда кончится учиненный по всем правилам разнос, и подхожу.

– Ада, ты плохо выглядишь. Не хочешь поехать за город? На прогулку. Все едут. – Сегодня у Арабеллы хорошее настроение, что, в принципе, редкость.

– Ты знаешь, что лурс до сих пор сидит в ловушке? – спрашиваю я.

– Знаю. – Лицо Арабеллы как-то подбирается. Как будто сжимается в кулачок. Можно сжать лицо в кулачок? Не знаю. Но что-то очень похожее происходит с ее лицом, особенно губы, на них как будто накинули сеточку из злобных морщин.

– Но он же умирает там с голоду.

– Мы ничего не можем сделать. А раз ничего не можем сделать, незачем об этом и говорить.

– Виолетта умирала так же.

– Во дворце в одной из ловушек всегда кто-нибудь умирает. Я на эту тему не разговариваю.

Арабелла уходит, шурша юбками.

В чем таком провинилась бедная Виолетта? Пила вино, гуляла с парнями. Ну да, и нагуляла ребеночка. То есть ребеночка ей не позволили родить, заставили выпить какой-то настой, и у бедняжки Ви случился выкидыш. Через два месяца ее решили выдать замуж. А она взяла и сбежала. Стража поймала ее, Ви даже не успела миновать городские ворота. И тогда бабушка самолично сбросила ее в ловушку. Не в «Колодец дьявола», а в «Колодец стонов». Там отверстия в стенах и можно слышать, что происходит в колодце, можно разговаривать с пленником. Говорят, бабушка днями сидела в кресле и смотрела, как незаконная дочь ее мужа медленно умирает за непробиваемым стеклом. Они разговаривали. Ви умоляла: «Спаси, открой дверь!» А бабушка отвечала: «Нет!»

Виолетта ковыряла пальцами стены, выдирая кусочки застывшего раствора из каменной кладки, и пробовала их жевать – ведь в раствор добавляли когда-то яйца для крепости кладки. Жевала, пока не сломала зубы с одной стороны.

Виолетта протягивала руки, умоляла: «Спасите». Но не плакала. Слез не было – голод лишил ее слез. Но за три или четыре дня до смерти она вдруг стала непрерывно плакать, и еще – постоянно мочиться. Бабушка говорила, что она раскаялась и потому грязная вода выходит из нее, но это случилось слишком поздно. А Гвидо пояснял нам шепотом: «Ерунда! Просто в теле вода не держится в последние дни перед смертью».

Неразбиваемое стекло – секрет лурсов. Что еще они оставили нам в наследство, в сомнительной покорности склоняя выи под ярмо королевской власти? Кроме холодных огней для фонариков, от которых никогда не занимается пожар, и слов, которые мы охотно используем в своем наречии, например, слово «ловушка»?

Сорок восьмой день.

К кому обратиться? Кто может помочь? Я молилась в часовне каждый вечер.

«Святой Иоанн, который сильнее всех древних богов, – умоляла, – спаси его. Я ведь не за себя прошу. Мне для себя ничего не надо. Спаси Витали! Он так страдает. Он обломал когти. Он разодрал пальцы до крови. Он не ел уже столько дней!»

Каждое утро я заглядываю в черную комнату рядом с библиотекой в тайной надежде: вдруг ловушка опустела? Вдруг произошло чудо, и лурс выбрался?

Но каждое утро я вижу, что он все еще там. И все еще жив. Волосы отросли и спутались, падают на лицо, запавшие щеки обросли кудрявой бородкой. Когда я вхожу в комнатку рядом с колодцем, пленник непременно поднимает голову. Он как-то чувствует мое присутствие. Или попросту слышит? Кто сказал, что непробиваемые стекла еще и звуконепроницаемы? Просто нам так удобно думать, и мы, сами того не замечая, внезапно глохнем.

К кому еще обратиться? Кто может помочь? Но ведь я уже пыталась! Я призывала всех! И всё без толку. В ответ на мои мольбы все качают головами и строго поджимают губы. Никто не хочет помочь. Никто не спасет.

Глава 5. Кольцо

В то самое первое утро, когда Витали угодил в ловушку, я отправилась к Франческо и стала умолять его обратиться к отцу. Его, наследника, король послушает, к его просьбе снизойдет.

У Франческо большая комната с огромной кроватью с балдахином и настоящими гобеленами на стенах. Я люблю рассматривать картины на этих гобеленах, никто не знает, что на них на самом деле изображено, и я всякий раз придумываю для них свои собственные сюжеты. Это даже интереснее, чем читать книги в библиотеке. Тогда мне было не до развлечений. Мне надо было как-то упросить брата помочь. Не получилось.

Франческо отмахнулся от меня, как от надоедливой мухи, и принялся рассказывать о своих приключениях на карнавале.

– В «Колодце дьявола» снова сидит пленник! Или ты забыл? – оборвала я веселый рассказ брата.

– Ну да, конечно, я знаю. Ловушки для того и созданы, чтобы в них кто-то попадался.

– Но так не должно быть! Освободи его! Отец тебя послушает…

– Ловушки для глупцов, – хмыкнул Франческо и выскользнул из комнаты.

Уже забравшись в Северную башню, я услышала, как его голос раздался во внутреннем дворе. Он смеялся. Они с Гвидо отправлялись на прогулку верхом. Коней оседлали и вывели во двор. Лаяли собаки. Народ обожает Франческо. Он приказывает, чтобы его коня подковывали так, чтобы одна или две подковы непременно оставались на мостовой. А подковы у его коня серебряные. Народ бежит за ним следом и за драгоценные подковы устраивает драки.

Ясное дело, что от Франческо помощи не дождешься. Тогда я набралась храбрости и отправилась к Мастеру ключей.

– Пленник в «Колодце дьявола»? – переспросил мастер Пьер, выслушав мой рассказ. – Лурс Витали? – Разумеется, он был об этом хорошо осведомлен, но сделал вид, что слышит впервые. У Пьера длинная окладистая борода и седые кудри до плеч, а говорит он нараспев солидным басом. Он похож на мудреца сказочника, что сидят по праздникам на Ратушной площади, а вокруг них собирается детвора. Поэтому кажется, что он по-доброму мудр. Мне так казалось до истории с Пиратом. Я была уверена, что сумею его упросить выпустить хвостатого пленника без выкупа. Но Пьер был непреклонен. Или просто жаден?

– Ну да, лурс Витали, – подтвердила я. Понимала, что просить глупо – если Пьер не спас несчастного кошака, то лурса уж точно не отпустит. Но почему-то надеялась на чудо. Или на его жадность? – Он же там умирает!

– Нет, его отпустить невозможно. Король уже дважды приходил смотреть на него. Вдруг явится снова? Что тогда? Что я скажу? Куда подевался пленник?

– Скажешь, умер.

– Как это, за сутки?

– Он взбирался по стене до самого лаза, мог упасть и разбиться.

– Ну да, мог. – Мастер ключей задумался, потом сказал: – Тысяча флоринов.

Я опешила.

– Ты-тысяча флоринов? – переспросила. Я вдруг опять начала дрожать, как во время карнавала, когда увидела на помосте человека, одетого в красное. – Но у меня столько нет! Где я возьму тысячу флоринов?

– Поищи. Ведь я очень-очень рискую, принцесса Ада. Не надо жадничать. С Пиратом пожадничала, и он сдох в колодце по твоей вине. Жадность – это порок.

Я ушла от Мастера ключей в отчаянии. В моей копилке и десяти флоринов не наберется. Тысяча флоринов! Что может стоить такую кучу денег?! Правда, у меня есть великолепное кольцо с изумрудом и бриллиантами, подарок короля. Когда Пират угодил в ловушку, кольца у меня еще не было – иначе я бы его непременно продала и спасла Пирата. А сейчас? Я могу продать кольцо. А что, если отец спросит, почему я не ношу кольцо? Что тогда? Скажу: потеряла. Но он сразу поймет, что я вру. Попросить у Франческо в долг? Но у него нет тысячи флоринов – это точно.

В конце концов, лурс сам виноват. Он по своей глупости угодил в ловушку. Самонадеянно вообразил, что может пробраться в библиотеку. А попал в «Колодец дьявола». Может быть, даже он шел совсем не в библиотеку, а в золотую кладовую короля. Арабелла сказала, что в одной из ловушек замка непременно кто-то умирает. Быть такого не может! Или может? Тогда почему мы здесь живем? Почему ежеминутно не помним об этом? Слишком больно? Или потому, что не можем ничего сделать, миримся с тем, с чем мириться нельзя?! И я ничего не могу сделать. Мне не собрать тысячу флоринов.

Не собрать! Даже если я продам кольцо. Мысли проносились в моей голове как осенние листья, гонимые ветром. Лоб мой пылал, во рту пересохло, в висках как будто стучали молоточки.

Пусть лурс выбирается сам. Ведь у него непременно был какой-то план на этот счет. А если не было – значит, он – дурак, так ему и надо, непутевому.

Я убежала к себе в комнату, упала на кровать и разрыдалась.

* * *

Десять дней я старалась не думать о пленнике. Я даже начинала воображать, что его уже там нет, в этом мерзком колодце, что он спасся.

На одиннадцатый не выдержала и побежала посмотреть: лурс был на месте. Он начал обрастать бородкой, волосы его свалялись, щеки запали. Он почувствовал, что я пришла. Подошел к стеклу, глянул. Но почему-то не туда, где я стояла, а куда-то наверх. Глаза у него были огромные, ярко-зеленые. У людей не бывает таких глаз. И в этих глазах была такая тоска. В них была смерть.

* * *

Шел уже тридцать восьмой день плена Витали, когда я наконец решилась продать кольцо. Нам как раз позволили выйти в город: мне, Франческо и Ирме. Так что либо сейчас, либо уже никогда. Я уговорила Ирму зайти в лавку ювелира на Ратушной площади.

– Зачем? – поинтересовалась Ирма. – Откуда у тебя деньги? Кто тебе их дал? Лурс, когда ты была на карнавале? За что?

– Отец подарил мне сто флоринов, – соврала я не очень умело. – Мы можем купить по цепочке. Мне и тебе.

– Мне нужны серьги! – заявила будущая главная фрейлина. – Как раз за пятьдесят флоринов. Я уже присмотрела.

Когда Ирма видит золотые цепочки и колечки, она попросту теряет голову. Вот и теперь, едва мы зашли в лавочку, она кинулась выбирать себе сережки и никак не могла решить: какие предпочесть – с жемчугом или с гранатами. Пока она обсуждала столь важную проблему с молодым подмастерьем, перебирая выставленные на бархатных подушечках драгоценности, я продала свое кольцо за восемьсот пятьдесят флоринов, да еще ювелир подарил мне симпатичное оловянное колечко с зеленым стеклышком.

Из этих денег пришлось оплатить серьги Ирмы. Кошелек с деньгами я запрятала под юбку, как посоветовал Витали.

Вечером я попросила двести флоринов у Гвидо, и он нехотя дал мне в долг под десять процентов в месяц. Он был нашим дворцовым ростовщиком, умница Гвидо. Но давал всегда не больше ста флоринов. Для меня в этот раз все же сделал исключение. Итак, тысяча флоринов у меня имеется. Завтра пойду к мастеру ключей. Только бы дождаться утра. Меня всю трясло, я знала, что сегодняшней ночью не засну.

* * *

Тем же вечером ко мне в спальню зашел отец (не помню, когда он заглядывал ко мне перед сном и было ли такое вообще, даже в самом далеком детстве), прямиком направился к комоду в углу, открыл верхний ящичек, достал коробку, в которой прежде хранилось кольцо, и открыл. Коробка была пуста: я не осмелилась положить туда оловянную подделку.

– Где кольцо? – повернулся ко мне король.

Я сидела на кровати скорчившись, ни жива ни мертва.

– Где кольцо – я спрашиваю? Фамильное кольцо, которое я получил от своей матери!

– Н-не знаю… – О, какая примитивная, безнадежная ложь.

– Ты его продала?

– Нет.

– Тогда его кто-то украл? Кто мог, кроме тебя, его взять? Ну!

Я молчала.

– Говори, дрянь! – Он шагнул ко мне. Показалось – поднял руку.

– П-п-продала…

– А деньги?

Я протянула отцу кошелек, вытащив его из-под юбки.

– Какая же ты жалкая врушка! – Король забрал всю тысячу флоринов, предназначенную на выкуп пленника, и ушел.

Значит, Ирма только притворялась, что была занята выбором сережек, а на самом деле все время следила за мной! В этот раз она донесла лично – не стала требовать показательного покаяния.

Десять дней меня не выпускали из комнаты. Десять дней со мной никто не разговаривал. Мне давали только хлеб и воду. А когда выпустили, первым делом я кинулась в черную комнату рядом с библиотекой. Лурс все еще был там. Меня бросило в жар, сердце часто-часто забилось, и внутри все сжалось от непереносимой жалости.

«Но что, если… Что, если, – стучала в мозгу страшная мысль, – другие испытывают только это волнение и этот ни с чем не сравнимый жар, но не чувствуют жалости, что тогда? Получается, чужая смерть должна их возбуждать?! И во время казни, глядя, как отрубленная голова катится с плахи, зрители в большинстве своем испытывают восторг? Быть того не может! Или… может?»

Бедный-бедный лурс! Глупый-глупый! Зачем он залез в эту чертову ловушку? Зачем ему понадобились трактаты Бемана? Ведь именно Андреа Беман построил в замке ловушки.

Вот именно!

Планы ловушек! Как же я сразу не сообразила! Они должны быть в одном из свитков.

Трактаты Бемана, запертые на верхней галерее библиотеки. Чтобы попасть туда, надо раздобыть ключ от двери.

– Я открою дверь, – пообещала я лурсу и погладила стекло.

Он посмотрел в зеркало и не увидел меня.

Погодите! Но почему я думаю, что там зеркало? С чего я взяла? Так все говорят. Ну да, говорят. Но никто не спускался в колодец, кроме Мастера ключей. Вот именно! Мастер извлекает из колодцев трупы. В черной комнате темно, а колодец пусть и плохо, но освещен тусклым светом фонаря и пленник почти не может разглядеть, что творится в комнате за стеклом. Но стоит наблюдателю подойти близко, как он делается видимым. Или стоит наблюдателю принести фонарь – и все изменится.

Я отшатнулась.

И вспомнила, как Витали сказал тогда в таверне:

– «Ловушка» – это ложь.