Читать книгу "Перст судьбы"

Глава 9. «Колодец стонов»

– Как я пробрался в замок? Да очень просто. Залез по стене. Или ты забыла: у лурсов на пальцах острые когти. Природные крючья для лазанья по деревьям и камням.

Мы сидели на крыльце. Витали надо было передохнуть. Да и мне тоже. Уже светало, но во дворе вокруг дворца ни души. Надо же, как быстро пролетела ночь. У главных ворот дежурила стража, но отсюда их не было видно.

– Значит, ты не проходил под аркой?

– Зачем? Для лурсов стены не помеха. Поэтому мы так старательно придумывали все эти ловушки, чтобы обезопасить свои жилища. Только лурсы, в отличие от людей, обычно пленников отпускали. Жестокость не может заполнить пустоту.

– Ты знал про демонов подземелий?

– А ты как думаешь?

Мы двинулись к лестнице на крытую галерею вокруг крепостной стены замка. Оттуда лурс без труда может спуститься вниз. Еще несколько минут – и Витали будет свободен.

* * *

Мы уже почти пересекли двор, когда я услышала торопливые шаги за спиной. Кто-то бежал за нами. Неужели Ирма? Я оглянулась. За нами гнался Мастер ключей.

– Никто не уйдет! Никто! – бормотал он на ходу.

– Мастер! Тысячу флоринов! – крикнула я (похоже, фраза становится почти привычной). Тысячи флоринов у меня, как я говорила, нет. Но я научилась легко раздавать пустые обещания, то есть строить простенькие словесные ловушки, чтобы выиграть время. Время – тоже ловушка, причем самая опасная.

– Никто! – взвизгнул Пьер.

Он поднял руку.

В руке был легкий ручной арбалет. Но выстрелить Мастер не успел. Лурс ринулся на него и опрокинул. Острые зубы впились в горло. Когти – пускай и обломанные – вонзились в запястья. Кровь ударила из правой руки Пьера фонтаном.

Но я видела уже немало казней, и вид крови не мог меня удивить. Просто на серых камнях образовалась узенькая красная дорожка.

Лурс отер рукавом грязной рубашки рот, потом сдернул с убитого плащ, вынул из пальцев арбалет. Деловито обыскал карманы.

– Ну что ж, прощай, Ада. Дальше нам не по пути. – Витали надел на себя плащ убитого.

– Не по пути? Я что же, должна остаться в замке?

– Конечно, ты же не можешь уйти со мной. И не обещай новому Мастеру ключей тысячу флоринов за чье-то спасение. Он все равно никого никогда не выпустит из ловушки. Он может за эти деньги только убить. Поверь, платить за смерть, которая все равно наступит, тысячу флоринов глупо.

– А вдруг меня опрыскают эликсиром Бемана и сделают чужой? Что тогда? Я исчезну в подземельях, как королева Мария, как моя мать?

Витали заколебался.

– Я не могу тебя взять с собой, – покачал он головой. – Тебя выследят, поймают и бросят в «Колодец стонов». А мне отрубят голову.

Он прав, тысячу раз прав. Но что меняет правота как таковая? Ровным счетом ничего. И что означает правота на языке лурсов? Кажется, в трактате Витали была и такая глава.

– И мы не можем рискнуть? – У меня сжалось сердце, точь-в-точь как в ту минуту, когда я увидела, что Витали стал пленником «Колодца дьявола».

Витали заколебался, потом сказал тихо:

– Не сейчас.

– И что же мне делать?!

– Отдай мне пергамент Бемана.

Я протянула ему обрывок.

Витали недоуменно повертел клочок пергамента в руках.

– И это всё?

– Ну да. Описание «Колодца стонов» и «Колодца дьявола».

– М-да… А остальное?

– В кладовой рядом с библиотекой. Не могла же я прихватить с собой весь свиток!

– Но туда не может спускаться ни один чужак.

– Именно.

– А ты не хочешь вернуть свитки Бемана на место? На галерею второго этажа?

– Очень хочу.

– Тогда так и сделай. Прощай, Ада Милосердная. Отныне я буду так тебя называть. Кстати, ты знаешь, чем отличается слово «милость» от слова «милосердие»?

– Кажется, да…

– Не знаешь. Почитай об этом в моем трактате.

Лурс спрятал клочок пергамента за пазуху, повернулся и стал медленно подниматься по лестнице на стену.

Очутившись наверху, он на миг замер, обернулся и глянул на меня зелеными светящимися глазами. А потом исчез за стеной.

Эпилог

Ну вот и все. Во всяком случае, пока все. Тем же утром я вернула свитки Бемана из кладовой на галерею второго этажа.

А спустя месяц они исчезли. Когда я отважилась снова проникнуть на галерею, свитков там, куда я их положила, не оказалось. Не знаю, перепрятал ли их Густав, или Виталиано, оправившись после голодовки, проник снова в замок и теперь, успешно миновав ловушки благодаря моей схеме, стащил свитки. Я думаю, последнее ближе к истине. Потому что Гвидо по секрету рассказал, что в городе можно купить план замковых ловушек за два флорина. Значит, Витали добился своего. Но я и без свитков Бемана помню, как работает механизм «Колодца стонов». Я могу открыть этот тайник. Весь вопрос: сделаю я это или нет? Отважусь повторить свой спуск в ловушку? И должна ли я рисковать ради Ирмы? И хочу ли я рисковать ради Ирмы?

Ясно, что не хочу.

Но ведь я могу ее спасти.

В принципе, ее может спасти любой, кому известно, что она там. А знают об этом все обитатели замка. Все заходили в черную комнату поглядеть на Ирму, все слышали ее мольбы и плач – ведь она угодила в «Колодец стонов»! Любой может отправиться в город, купить изданный Витали план и открыть ловушку. Но никто из них этого не сделает. Никто даже не попытается.

А я?..

Дорога в лесу

Глава 1. Белая скала

С Белой скалы открывался вид на долину. Зеленая лесная чаша с голубыми лепестками озер и серыми завитками дорог. Витраж. Свинцовые переплеты – это дороги. Голубые стекла – озера. Зеленые, багряные и желтые – лес.

Город за рекой казался игрушечным – красные черепичные крыши, острые иглы башенок, стены. Зубцы, которых не разглядеть издалека; дома, в окна которых не заглянуть. Мосты через реку притворялись скорлупками орешков, замок на этой стороне реки – марципановой конфетой, что продают с лотков в дни зимнего карнавала.

Осень выдалась холодная, с заморозками по ночам, ледяным стеклом на лужах, ясными звездными ночами. Я смотрел на замок и думал, что доберусь туда сегодня к вечеру. Послезавтра начнется конкурс менестрелей, и я был намерен на нем появиться. Утверждать, что я претендовал на награду, было бы, конечно, глупо. У меня даже не было лютни, остался только кожаный чехол, набитый сухарями, творожными лепешками, завернутыми в листья винограда, и кусками твердого, как камень, сыра. Лошади у меня тоже не было, имелся старый мул, которого я попросту украл, пока бедняга дожидался своей очереди к живодеру. Хозяин привел несчастного трудягу, получил за него пару серебряных монет и отправился пропивать их в таверну. Пока хозяин скотобойни спорил с другим задиристым продавцом, который пытался сбыть ему втридорога двух уличных кошек, я отвязал веревку, что служила мулу уздечкой, и мы благополучно скрылись в ближайшем переулке. Кошек, кстати, я тоже выпустил из корзины, пока скупердяи орали друг на друга и обменивались зуботычинами. С тех пор прошло уже три месяца. На летней траве, яблоках и хлебе (а иногда удавалось полакомиться и овсом) мул отъелся, спина его зажила, и я даже приспособился ехать на нем верхом, покрыв спину рабочей твари попоной. Старый мул, наверное, понимал, что я спас ему жизнь, но благодарить не торопился. Может быть, он еще не осознал, хорошо это или плохо – то, что жизнь его и труды продолжаются. Когда я похлопывал его по шее или гладил седую от старости морду, он смотрел на меня с неподдельным изумлением. Я прозвал его Серым. Он и от природы был сер, а тут поседел от старости, как все седеют – и собаки, и люди, так что сделался серым вдвойне.

Мне не хотелось спускаться с Белой скалы и уходить в лес. Я намеренно долго разводил костер и варил на нем похлебку из остатков бобов. Хотелось дождаться попутчиков и примкнуть к какому-нибудь торговцу, что вез сыр или муку в город, или к такому же, как я, стихопевцу, что спешил на конкурс в замок. Приглашение у меня было: медный медальон висел на шее, на цепочке, вместе с буллой свободнорождённого и просверленной золотой монетой давным-давно почившего императора Домирья. Пока я медлил, бобы разварились в кашу, Серый выщипал остатки травы на Белой скале, а попутчики так и не появились. Я снял котелок с огня, вытащил из чехла утраченной лютни бронзовую ложку и принялся есть.

Серый тяжело вздохнул. Ему не хотелось снова везти меня на своей уставшей от вечной работы спине. Еще Серый боялся волков, что могли обитать в лесу. Но сейчас стояла осень, пускай и с утренними заморозками, и волки наверняка нагуляли бока в охоте за ожиревшими оленями и прочей травоядной живностью. К тому же у меня имелись арбалет и меч с коротким прочным клинком. Скажете: вот ирония, у менестреля есть арбалет и меч, но нет лютни – что за чушь такая? Да, чепуха, конечно, но так вышло. Дело в том, что лютню я продал в городе Семи портов, когда, как говорится, приперло, а, кроме лютни, продать было нечего. А меч и арбалет я нашел на дороге. То есть не на дороге, а на теле подыхающего у дороги бедолаги. Он с кем-то подрался и получил рану чуть повыше колена, она была несмертельной и даже не опасной, но в ней развился адский огонь. Нога опухла, раздулась, пошла синими и красными пятнами и жутко воняла. Если бы бедолага добрался до города или до замка, где обитал знающий лекарь, ему бы отпилили ногу, прижгли культю, и он мог бы и дальше жить, передвигаясь прыжками и опираясь на костыль. Но он был в дороге, вокруг никого. Крестьяне в деревне, где он побывал, помочь ему не смогли, и он двинулся в путь, надеясь добраться до города. Но не дошел даже до Белой скалы. Он уже бредил, когда я нашел его. Я соорудил шалаш из еловых веток и затащил туда беднягу. Но это все, что я мог для него сделать. Поутру я рассчитывал взгромоздить раненого на спину Серого и попытаться дотянуть его до города. Но раненый не дожил до утра. Я взял его меч и арбалет и вынул из кошеля на поясе три серебряные монеты – не велико наследство, но пригодится бродяге вроде меня. Потом я накрыл тело еловыми ветками от шалаша и, как мог, закидал камнями – кирки, чтобы вырыть могилу, у меня не было. Так что единственный мой попутчик остался на дороге, ведущей к Белой скале.

Покончив с бобовой кашей, я достал из заплечного мешка, где хранил самые нужные вещи, книгу без начала и конца, но с множеством белых страниц. Каждая вторая страница там осталась чистой, потому что текст печатали только с одной стороны. Книгу эту я купил у старьевщика, она рассказывала о каком-то замке, где под полом зачем-то сделали множество опасных ловушек. Неведомый автор снабдил свой труд гравюрами-схемами, которые вечерами я с интересом изучал, дивясь жестокости мастера. Я зарисовал на одной из пустых страниц серебряным карандашом причудливые извивы дороги, что должна была вывести меня к замку. После чего спрятал книгу, накрыл попоной спину Серого, перекинул поверх связку из футляра и арбалета, взял старину под уздцы – вернее, ухватил за обрывок веревки, что по-прежнему заменяла уздечку, – и двинулся в путь. С Белой скалы в лесную долину вела одна-единственная дорога, и я бодро шагал по ней, то и дело оглядываясь по сторонам. Мне надо было найти подходящее место для ночлега, если я не успею добраться до замка к тому времени, когда начнет смеркаться.

Глава 2. Полукровка

Дорога вообще располагает к размышлениям, а дорога, которая ведет через лес, к размышлениям философским. А главный философский вопрос: почему я вообще очутился на этой дороге, куда и зачем я тащу свою задницу через этот молчаливый и очень недружелюбный лес.

По рождению я полукровка, родился и жил до четырнадцати лет за валом короля Бруно. Я бы мог оставаться там и дальше, но стихопевцем в землях лурсов мне не стать. У лурсов вообще нет стихопевцев. Они обожают трактаты с многозначными смыслами, игру словами, полунамеки, риторические вопросы. А если хотят послушать песню, то зовут человека из-за вала, сладкоголосого исполнителя песен со словами, как садовые цветы, красивыми и недолговечными. Стихопевцев ценят за голоса, а не ищут смысл в рифмованных строках. Порой слова могут вообще не иметь смысла. У лурсов редко бывают красивые голоса. Один из менестрелей, когда я обратился к нему с вопросом: «Может ли лурс стать стихопевцем?» – ответил насмешливо, что хриплое козлиное блеяние понравится только козлам на лугу.

Но в том-то и дело, что я не лурс. То есть лурс наполовину. По матери я человек. И о своем происхождении по материнской линии мало что знаю. Известно только, что родители мои приехали в земли за валом короля Бруно за пять месяцев до моего рождения, и здесь их соединили на срок земной жизни по старинному лурсскому обряду. И в голосе у меня в самом деле нет сладости певцов с побережья, но я никогда и не слагал слащавые баллады.

Итак, мне было четырнадцать, когда я решил рвануть когти и пересечь вал. Я был единственным сыном в семье и наверняка разочаровал отца: две мои младшие сестренки никогда не мечтали пересечь вал короля Бруно или распевать песни во время пирушек приморских герцогов.

Когда я сказал, что хочу уйти в земли за валом и обойти города-королевства, отец выслушал меня, не скрывая насмешливой улыбки.

– Ты мало знаешь о тех землях, Тиано. Ты можешь говорить на языке людей и даже, возможно, петь, и даже, не исключено, тебе будут бросать медяки богатые гости на пиру. Но вопрос в другом. Для чего ты отправляешься в путь? Дальняя дорога – не цель, хотя иногда кажется, что движение само по себе имеет ценность. Вот о чем подумай, Тиано: если ты выйдешь завтра за ворота, а через пять лет вернешься и снова войдешь в те же самые ворота, в чем будет итог твоего путешествия?

– То, что мне удастся исполнить в пути. – Я заколебался отвечая, и отец это заметил.

– Нет, Тиано, итог будет равен нулю. Путь, замкнутый в кольцо, не имеет смысла. Если ты намерен что-то сделать, то должен, во-первых, уйти навсегда, а во-вторых, должен достигнуть поставленной цели. Какова цель твоего пути, Тиано?

– Я найду ее в дороге.

– Думаешь, это оригинальный ответ? Сотни, тысячи так говорят, но в итоге просто идут и умирают на полпути. Подумай, что это значит, – половина пути. Половина слова, половина вдоха. Есть ли смысл у того, что исполнено наполовину?

– Ты хочешь, чтобы я остался?

Он несколько раз отрицательно покачал головой.

– Я не могу желать, чтобы ты пошел куда-то или не пошел. Если ты намерен идти, то иди. Но помни, большинство путников никуда не приходят. Или возвращаются назад. То есть совершают бессмысленные действия, растрачивая жизнь.

Я не очень понял его рассуждения: мне показалось, это был такой своеобразный способ меня отговорить от ухода из дома.

– Ты сам выбрал путь, которым никто не идет. Ты женился на женщине из города-королевства и привез ее в дикий край, за вал короля Бруно. Это было твоей целью или вышло спонтанно – решение, принятое в пути?

Он рассмеялся диким клекочущим смехом – так смеются хищные птицы, вонзая когти в добычу.

– О, если ты думаешь, что целью моей было похищение женщины из чужого племени, то ты наивен, сынок. Хотя ты прав в одном: цели, которую ставил, я так и не достиг.

– Но есть же истины абсолютные? – спросил я.

– Какие?

– Добро и зло.

– Разве? Добро для одного может быть злом для другого – каждому по нраву что-то свое, если их дух не связан оковами чужих желаний.

– А зло? Оно тоже разное?

Отец задумался. И внезапно заговорил жестко, и голос его зазвенел от гнева:

– Зло едино.

– Но одним зло, а другим – нет… Для кого-то зло может стать спасением от напасти.

– Зло едино. Если ты причиняешь зло другим, ты причиняешь его себе. Нет зла, которое может тебя миновать, если ты к нему прикоснулся. Эта сталь обоюдоострая, и у меча этого нет рукояти – только лезвия. Ты не заметишь, как порежешься, и не поймешь, что поранил другого.

Он провел пальцами по волосам, откидывая их назад. Волосы надо лбом у него сильно поредели и сделались из каштановых почти совсем седыми, лишь кое-где темное осеннее золото просвечивало среди паутинно-серебряных нитей. Когти на его пальцах были страшно изувечены, превратившись в уродливые наросты, – такими когтями не прочертишь линию на древесине, не начертишь знак на камне.

– Люди – не лурсы, в их словах нет многозначности, один обман, и его легко распознать. Только страх слушающих не дает понять, когда люди лгут, – сказал отец, и я не понял, было ли это напутствием или просто замечанием самому себе.

Сейчас, шагая по дороге, я почему-то вспомнил этот разговор. Мне стало казаться, что отец хотел сказать что-то иное или я его не так понял.

Лес был до странности тих: едва слышный гул качавшихся на слабом ветру крон да шорох падавших листьев – и все. Ни единого звука, кроме этих. Дорога петляла. Она как будто была не уверена в выбранном пути и дергалась из стороны в сторону, соскальзывая с земной тверди. В лесу пахло сыростью, грибами, палой листвой, серое полотнище дороги усыпали шипастые плоды каштанов. Мы с матушкой и с сестрами в детстве собирали их в лесу и мололи на ручной мельнице каштановую муку. Мы были бедны. Дом, который достался отцу по наследству, давно превратился в руины – серый остов стен с пробоинами окон, сквозь которые по ночам светили нездешние и очень яркие звезды. Я любил по ночам сидеть на груде камней и рухнувших балок и смотреть в звездные провалы. Я воображал себя императором Домирья и готовился к походу против варваров, которые обитали где-то на просторах Дивных земель.

А жили мы в двухэтажном домике, бывшей сторожке. Восстановить его и придать ему жилой вид – только на это хватило нашего упорства и жалких средств. Я мечтал, что когда-нибудь отстрою родовое гнездо, что снова заблестят в проемах стекла, а крыша оденется бронзовой черепицей. Я мысленно оглаживал ладонями рамы из светлого дуба, придумывал орнамент на каменный пол в большой зале. И по ночам мне снилось, как я сижу у камина и веселый огонь прыгает по сердито трещащим поленьям. А бронзовые олени сцепились рогами в бесконечном поединке на мраморной полке камина. Огромное зеркало в резной раме отражает залу: я вижу стол с белой скатертью до пола, расставленные на столе фарфоровые тарелки с небесно-синим орнаментом и сверкающее серебро, девушка в легком платье из пестрой тафты поправляет разложенные вилки, ножи и серебряные кубки. Она поднимает голову, я угадываю ее улыбку – и просыпаюсь…

* * *

Да, мы были бедны, но в нашем доме всегда было полно гостей, они приезжали друг за другом: едва исчезал один, как уже другой соскакивал с притомившейся лошадки у нас во дворе. Они всегда привозили одно и то же – старинные фолианты или древние свитки в футлярах. И я часто видел – дверь в кабинет отца оставалась открытой – как отец разворачивает очередной свиток изуродованными пальцами и склоняется над ним, будто норовит отыскать нечто воистину ценное. Иногда он просиживал над книгами ночи напролет, но всякий раз откладывал очередную рукопись с печальным вздохом: «Нет, это совсем не то». Что он пытался отыскать в древних трактатах? Новый смысл старинного слова? Неведомый никому чертеж, рецепт снадобья, заживлявшего раны? Матушка говаривала, что отец знает древние, ставшие мертвыми языки, еще те, на которых писали не только в первую эпоху лурсов, но во времена императоров Домирья. Ясно было, что он искал какой-то древний текст, но никому не говорил, что именно ищет.

* * *

Я внезапно остановился. Вернее, первым остановился Серый, а я сделал еще два шага, веревка натянулась, и я тоже замер. Впереди дорога раздваивалась. Она расходилась под острым углом так, что поначалу между двумя ее колеями росли в два ряда кусты остролиста. Потом зазор делался шире, появлялись деревья – ровная колоннада в один ряд, потом – в два, потом – в три.

Я смотрел на эту странную развилку и не знал, куда должен свернуть. Направо? Налево? На той карте, что я нарисовал, глядя с вершины Белой скалы, не было никаких развилок. Сверху виднелась только одна дорога через лес к замку. И не было ни одного ориентира, чтобы определить, какой путь верный. Если вместо одной дороги тебе предлагают две, как узнать, какую дорогу ты выбрал в начале пути?

Я слышал, что лурсы умели устраивать лабиринты, из которых никто не мог выбраться. И мысль, что я могу оказаться в подобной ловушке, заставила меня вздрогнуть всем телом.

Глава 3. Полпути

Я достал изодранную книгу и принялся разглядывать самодельную карту. Река и город за ней лежали дальше к северу. В любом случае я должен выйти к реке. Даже если я выберу левый рукав и дорога сильно отклонится к западу, или я выберу правый и дорога уйдет к востоку. А замок стоит недалеко от реки, как раз у моста, что ведет в город. Вопрос лишь в том, какой путь к замку ближе. Мне казалось с вершины Белой скалы, что дорога отклонялась к востоку. Но до развилки дорога так петляла, что определить точно стороны света не было никакой возможности. Небо было выбеленным, как хорошее полотно, светоносный диск прятался где-то за кронами. В который раз я пожалел, что не выпросил у отца северную стрелку – заключенная в стеклянный корпус, она магическим образом всегда указывала на север. Но сожаление это было мимолетным – я бы не сберег чудесную капсулу до нынешнего дня, она бы исчезла точно так же, как моя лютня и те вещи, что взял я в дорогу пять лет назад. Моя дорога – пока что только дорога потерь.

Итак, мне надо было выбрать путь, как метнуть кости в игре. Что-то мне подсказывало, какой-то уверенный и даже насмешливый голос, что мне надлежит свернуть на ту ветку дороги, что уходит вправо. Но это решение показалось мне слишком простым и как будто внешним, подсказанным духом леса. Кому-то нужно было, чтобы я выбрал именно эту ветку. Но я был упрям как истинный лурс, и, наклонившись вперед, как будто шагал против невидимого сильного ветра, двинулся налево.

Серый, нисколько не удивленный подобным выбором, послушно тронулся следом.

«В любом случае, – легкомысленно решил я, – в итоге выйду к реке. Никак иначе быть не может».

Я шагал и шагал, ожидая, когда за стволами деревьев проглянет синее полотнище бегущей воды. Но деревья плотно прижимались друг к другу, хмурый сумрак под разлапистыми еловыми кронами ничего не позволял рассмотреть, кроме пушистого седого мха, рухнувших стволов да кое-где высокого, по пояс, черничника, уже без ягод. Пахло сыростью и грибами. Лес был безмолвен. Ни единая птаха не подавала голоса в глубине. Даже ветер не шумел в кронах. Тягучая тишина ночного кошмара.

Я устал и проголодался и присел отдохнуть на камень у дороги. Он весь порос мхом в палец вышиной и по форме напоминал трон. Рядом с камнем бил из расщелины в треугольной скале молчаливый родник, обложенный серыми камнями, почти такими же замшелыми, как и каменный одинокий трон. Я никогда не видел, чтобы вода бежала так безмолвно, будто вытекала кровь из раны.

Я честно разделил лепешку, отдал половину Серому, вторую съел сам и напился из родника. Вода оказалась сернистой на вкус, как вода в источниках, бьющих на Гремящей сопке. В далеком детстве мы обычно ездили туда на двух упряжках всей семьей в самом начале весны. Вокруг еще лежал плотный слежавшийся за зиму снег, а из земли поднимались клубясь седые струи пара. В большой купальне, обделанной белым камнем, вода бурлила и кипела. Отец накидал туда снега, чтобы вода остыла, и тогда мы ринулись купаться в эту жаркую, как в бане, воду посреди льда и снега. Снизу тек нестерпимый жар, и мы выскакивали на снег разгоряченные, повизгивая от восторга, и матушка укутывала нас в толстые шерстяные одеяла.

– Когда-то, очень давно, здесь не купались, а казнили. Приговоренного привозили к купальне, связывали и кидали в воду. – Отец говорил тихо, так, чтобы понял только я, а матушка и сестры мои не слышали. Он снова стал скидывать в купальню снег, чтобы уже самому окунуться в бурлящий источник.

– В истории каждого рода есть кровавый родник, в каждом тихом доме – свой палач.

– В каждом доме свой палач, – повторил я.

– Спроси у матушки, – добавил он, прежде чем скинуть одежду и скрыться за завесью пара над купальней.

Я вспомнил сейчас эту поездку и стал сковыривать острыми когтями (не такими, конечно, как у отца, но тоже мало похожими на человечьи) зеленый покров мха на каменном троне. Под пушистой мягкой зеленью обозначился слой коричневой рыхлой почвы, а под ним – голубоватый ноздреватый камень с червоточинами неясного узора.

Серый внезапно всхрапнул и глянул вопросительно. Ах да! Я подвел его к чаше родника и снял веревку с седеющей морды. Он радостно принялся пить, разбрызгивая во все стороны влагу.

Мне вдруг отчаянно захотелось назад, домой. И в первый раз я пожалел, что отправился в путь. Пять лет в дороге. И что я нашел? Два года работы охранником, сопровождая торговые караваны во Флореллу, полгода батрачества, год в университете в Гарме. Два мимолетных романа, после одного я получил удар ножа от соперника моей милой, после второго – лишился кошелька с десятью золотыми.

* * *

Мы двинулись дальше. По моим расчетам, должно было начать темнеть, но не начинало. Внезапно деревья впереди расступились, и я вышел на развилку. Здесь сходились три дороги. Отсюда утром я отправился в путь. Теперь передо мной были опять две дороги на выбор, только я смотрел на них с другой стороны и никак не мог понять – какая ведет назад, туда, откуда я пришел, а какая уводит к замку. Мне вдруг стало казаться, что, пока я бродил в безмолвном лесу, заговорённый перекресток повернулся, чтобы меня запутать.

Я уселся на землю. Получалось, что, уйдя влево, я сделал крюк, а это значит, что пути отсюда нет и придется вернуться назад. Это был первый и самый простой ответ. Передо мною был полупуть, не ведущий никуда. Но простые ответы всегда не верны – так говорил мне отец. Отец не мог мне сейчас ничего подсказать. А сам я никак не мог решиться. Я по-прежнему не слышал ни единого звука, даже шума ветра в кронах. Взгляд мой не мог проникнуть сквозь частокол леса. Запах…

И вдруг я вскочил, радостно хлопнул себя по колену:

– Серый, ищи дорогу, – крикнул я.

Как будто Серый был охотничьим псом, способным взять след. Но он не был человеком и потому мог слышать, чуять и видеть все иначе.

Серый тяжело вздохнул и двинулся туда, откуда я только что пришел. Я поспешил за ним.