Читать книгу "Дни нашей жизни"

Десять лет

Я часто слышал от других детей, что их родители празднуют «годовщину свадьбы». Как выяснилось, годовщины эти бывают ситцевыми, бумажными, деревянными. Но у моих родителей свадьбы не было, поэтому не было и годовщин.

Однажды мы сели ужинать, и Слава вдруг спросил у Льва:

– Ты помнишь, какой завтра день?

– Что, опять ударился головой и потерял память? – отшутился Лев.

У него всегда была своеобразная реакция на слова и действия, которые считались романтичными или милыми. Даже я понял, что речь сейчас пойдет о какой-нибудь знаменательной дате, но Лев упорно хотел свести все к шутке.

– День, когда мы начали встречаться, – ответил за него Слава.

– Да? И сколько уже?

– Десять лет.

– Серьезно? Ты уже такой старый?

Ого! Десять лет – целая вечность. Это же наверняка какая-нибудь свадьба. Уж точно не бумажная. Какая-нибудь попрочнее, железная или каменная. Подумать только, на тот момент я был всего лишь на год старше их отношений.

– А как вы начали встречаться? – спросил я.

– Первый год он держал меня в подвале, а потом у меня развился стокгольмский синдром, и я остался добровольно, – ответил Лев.

Я засмеялся: в ответ на этот вопрос Лев каждый раз выдумывал новую историю. Были еще версии, где Слава брал его в заложники или отбирал у него паспорт. Слава во время этих рассказов всегда закатывал глаза и говорил:

– Вообще-то ты сам предложил встречаться.

Он и тогда так сказал.

– Серьезно? – делано удивился Лев. – А я был трезвый?

– Ну подождите, – остановил я их обмен колкостями. – Расскажите уже по-настоящему!

По-настоящему это случилось в 2005 году. Слава был первокурсником художественного колледжа, чуть ли не с кровью вырвавшим разрешение учиться по этой специальности. Его маму, мою бабушку, успокаивало только одно: там будет много девочек.

Так что, начиная с первого сентября, она постоянно спрашивала:

– Как с личной жизнью?

А Слава хмуро отвечал:

– Я об этом не думаю.

Но он, конечно, врал. Он думал. В семнадцать лет невозможно не думать о любви – она повсюду, даже если тебе нет до нее дела.

Много ли шансов у него было пересечься с хмурым старшекурсником из медицинского университета? Они имели разные увлечения, были из разных миров и даже из разных поколений, если хотите: в то время, когда один только вышел из детства, второй уже готовился ко взрослой жизни.

Общего у них было только одно: они оба никак не должны были оказаться на той вечеринке. Вообще никак, понимаете?

Вечеринка проходила в малоизвестном гей-клубе нашего города. Закрытое место на последнем этаже старого торгового центра, носившее на двери скромную вывеску «Просто клуб». Люди не из мира ЛГБТ не знали о его существовании, а его истинное предназначение было известно лишь избранным.

Славе там делать было нечего. Он так и сказал своей сестре, моей маме:

– Мне нет восемнадцати, меня туда не пустят.

Но она уговаривала его на эту авантюру как на шанс развеяться и перестать шататься одному.

– Я могу пойти с тобой, – сказала она. – Покажу документы, может, они тогда поверят, что и тебе восемнадцать.

Слава не очень хотел соглашаться, но кивнул. Его представление о гей-клубах ограничивалось сериалом «Близкие друзья» – темные накуренные помещения с полуголыми людьми и небезопасным количеством секса.

И Славу, и Льва затянули в гей-клуб девушки. Лев тоже не должен был там оказаться.

– Я ненавижу такие места, – говорил он своей подруге, когда та заявила:

– Я мечтаю побывать в гей-клубе, сходи со мной. Ну пожалуйста-пожалуйста!

– Твой муж вообще в курсе о твоих мечтах?

– Да мне просто интересно посмотреть!

– Я занят, у меня сессия.

– Не понравится – уйдешь. Хорошо?

Лев еще некоторое время отнекивался, но после аргумента «А вот когда тебе нужна была берцовая кость, я тебе ее достала!» пришлось согласиться.

Славу пропустили, когда он показал свой студенческий билет. К возрасту не пригляделись – решили: раз студент, значит, совершеннолетний.

И все-таки клуб был не как в сериале – по крайней мере, люди в основном были одеты, и даже прилично. Первое, что сделал Слава, – нашел место, куда чаще всего падал свет от мерцающих софитов. Но самым освещенным местом оказалась барная стойка – туда он и направился.

– А вот пить мы не договаривались. – Это моя мама его одернула.

– Я не пить. Я порисую.

Не желающий привлекать к себе внимание Слава в итоге оказался самым интересным и заметным парнем вечера. Когда кто-то приходит в гей-клуб и начинает делать там домашку по академическому рисунку, это очень даже привлекает внимание.

Вот и Льва это привлекло. Он увидел человека, который хотел находиться там не сильнее, чем он сам. И ему показалось, что если он не заговорит с этим парнем сейчас, то другого шанса просто не представится. Ясное дело, что парень тут в первый и последний раз, выйдет отсюда – и растворится в чертовом миллионнике навсегда.

Лев подошел к нему и устроился на соседнем сиденье. Чисто символически заказал какой-то коктейль. И спросил самое глупое и очевидное:

– Ты художник?

Слава поднял на него взгляд. Помолчал немного, будто думая, отвечать или послать. Решил ответить:

– Да.

Лев кивнул.

– Слушай, я в меде учусь, у меня завтра экзамен по анатомии. Можешь нарисовать мне непарную и полунепарную вены?

– А как они выглядят?

– Давай вскроем, посмотрим. – Столкнувшись с недоуменным взглядом, Лев пояснил: – Извини, у меня странный юмор.

Тогда Слава засмеялся:

– Мне как раз такой нравится.

– Может, свалим отсюда? – предложил Лев.

Он имел в виду – на улицу, погулять, куда угодно, лишь бы не торчать в этом шумном и душном месте. Но Слава понял его не так.

– Если ты меня на что-то развести пытаешься, то не получится, – хмуро ответил он.

Льва такой ответ задел: разве он похож на того, кто будет «разводить»? В тон Славе сказал:

– Не пытаюсь. Ты вообще не в моем вкусе.

– Да?

– Ага.

– Могу я тогда пойти познакомиться с тем блондином за твоей спиной?

– Нет, – ответил Лев, даже не обернувшись.

– А на каком основании ты мне запрещаешь?

– На том основании, что ты спросил разрешения.

Слава снова засмеялся: логично, даже не подкопаешься. Он захлопнул блокнот, в котором пытался по памяти вывести гипсовую статую. Сказал:

– Ладно, если просто погулять, то давай свалим. Ненавижу гей-клубы.

Лев довольно усмехнулся. Слава завертел головой в поисках моей мамы, чтобы предупредить об уходе.

– Ищешь кого-то?

– Сестру. – Он выцепил ее взглядом из толпы. – Она даже здесь умудряется быть в окружении мужчин… Я сейчас.

На улице было прохладно, шел мелкий дождь. Отражения фонарей на дорогах растекались как яичные желтки на сковороде.

Слава зябко поежился. Заметив это, Лев сказал:

– Я знаю одно кафе рядом, которое еще работает. Пойдем?

Они шли рядом и оба держали руки в карманах джинсов, но при этом слегка соприкасались локтями.

– Почему же ты не любишь гей-клубы?

– Они мерзко показаны в одном сериале – «Близкие друзья». Смотрел?

– Пару серий, – кивнул Лев.

– Сериал этот я тоже не люблю… Кстати, тебе, наверное, лучше знать: мне нет восемнадцати, меня сестра туда провела.

Лев засмеялся.

– Ты прикалываешься?

– Нет, почему?

– Тот сериал начинался точно так же.

Слава тоже улыбнулся.

– Точно, я забыл. Но все-таки ты узнал о моем возрасте при более благоприятных обстоятельствах.

Лев пожал плечами.

– Мне все равно. Я же сказал, что не собираюсь тебя ни на что разводить.

– Ага, я не в твоем вкусе.

– Какой ты злопамятный! – шутливо заметил Лев.

Они ненадолго замолчали, украдкой друг друга разглядывая. Пару раз заметив это, они смущенно отводили взгляды.

Решив, что ведет себя слишком по-детски, Слава снова заговорил:

– Кстати, меня зовут Слава.

– Лев.

– Лева, значит?

– Нет. Лев.

– А, все серьезно. Хорошо хоть без отчества.

– Ты не выпендривайся, а то на «вы» перейдем, – пригрозил Лев.

– Хорошо, Лев. Ты учишься на врача, значит. Местный или приехал?

– Приехал. Из Питера.

– Приехал из Питера сюда, чтобы учиться на врача? – вскинул брови Слава. – Это чертовски странная история.

Лев закатил глаза.

– Зато я не художник.

– А что плохого в художниках?

– Это банально. Сейчас все художники. Выйди на улицу и крикни: «Кто тут художник?» Пол-улицы обернется.

– Ой, да прям…

– Ага. А если кто не обернется – так это глухой художник.

Засмеявшись, Слава произнес, наверное, самые искренние и самые неожиданные слова за всю свою жизнь:

– Если ты не перестанешь шутить, я влюблюсь в тебя.

– Это угроза?

– Это – угроза.

В ту ночь Слава так и не смог уснуть. Все случилось, как он и пообещал: Лев продолжил шутить в кафе, по дороге домой и даже на прощание у самого подъезда. Вот Слава и влюбился.

Когда в третьем часу вернулась сестра, то тут же кинулась с расспросами: с кем, где, когда?

– Ничего интересного, – огорчил ее Слава. – Мы просто поговорили.

– А кто он?

– Медицинский заканчивает. Познакомились, потому что он попросил нарисовать ему какие-то там вены для экзамена по анатомии.

Моя мама снисходительно улыбнулась.

– Экзамен по анатомии на последних курсах? Ну да, конечно. Хотя повод для подката неплохой.

– То есть он подкатывал?

– А я тебе о чем. Он выдумал этот экзамен просто как повод заговорить.

– Типа я ему понравился?

– До тебя трудно доходит, я смотрю.

В этот момент в соседней комнате я разразился плачем. Мама пихнула Славу в бок.

– Подойди, а.

– Может, мама встанет? – лениво спросил он.

Они прислушались. Бабушка продолжала спать.

– Давай на «камень, ножницы, бумага», – предложила мама.

Она показала «ножницы», а Слава «бумагу». Ему почему-то хорошо запомнился этот момент. Наверное, потому, что он проворчал тогда абсолютно пророческую фразу:

– Вечно я за тебя отдуваюсь…

Еще несколько месяцев они со Львом просто говорили, просто гуляли, просто сидели в кафе. Слава нарисовал для Льва несколько легких, селезенок и костей, прежде чем сказать, что знает про отсутствие анатомии на последних курсах, а значит, не нужно выдумывать поводы для встречи.

– Можешь говорить прямо все, что захочешь, – объяснил ему Слава.

– Что угодно?

– Да.

– Тогда пошли ко мне.

Слава улыбнулся и отрицательно покачал головой.

– Я против связей на одну ночь.

– А на всю жизнь?

Возмездие

Когда я был маленьким, я думал, что люди договариваются встречаться: например, подходят два человека друг к другу и решают, будут они встречаться или нет, и при этом неважно, знакомы они были заранее или нет.

Но мы с Леной встречаться не договаривались – все как-то началось само собой. Весь пятый класс я провел с мыслями только о ней: просыпался и думал, что бы такого сегодня для нее сделать, а засыпая, вспоминал, как мы провели день. Осенью мы катались на колесе обозрения, пока парк не закрыли на зиму. Зато потом залили каток, и мы начали целыми днями пропадать там. Все было как в фильмах про первую любовь: после уроков я нес ее рюкзак и провожал до дома. В классе нас дразнили, но уже не очень охотно, а мы с Леной перестали обращать на это внимание.

На день всех влюбленных Лев дал мне денег и сказал:

– Купи Лене цветы.

Я удивился. Это что-то новенькое.

– Какие?

– Не знаю. Что там обычно дарят? Розы?

– Нет, – возразил Слава. – Розы – это банально.

– Это классика.

– Не слушай его, Мики. Купи лилии или герберы.

– Почему не слушать? – возмутился Лев.

– Ты зануда. Если бы ты был гетеросексуалом, у тебя бы никогда не было девушки.

Оставив родителей спорить на тему того, у кого и сколько было бы девушек в случае их гетеросексуальности, я незаметно покинул квартиру и направился в цветочный магазин.

У витрины я простоял не меньше получаса: лилии мне не понравились, герберы показались слишком яркими, орхидеи – слишком простыми. Помучив продавца расспросами обо всех цветах на прилавке, я выбрал… розы.

Слава меня потом за это отчитал:

– Что за банальщина, почему розы?

– Они выглядели приятнее всего, – оправдывался я.

– Ну все, – театрально возмутился Слава, глядя на Льва. – Мы его потеряли. Он становится похож на тебя!

– Но Лене цветы понравились!

– Да она бы изображала радость, даже если бы ты искусственные притащил, это же любовь!

Я подумал: «Если любовь, тогда не все ли равно?»

Когда в шестом классе на первое сентября мы с Леной пришли за ручку, нам умилялись все учителя и старшеклассники. Говорили, что отношения в пятом классе, которые продолжаются уже год, достойны какого-нибудь мирового рекорда по первой любви.

Я не знал, настоящая ли это любовь, и все больше предавался философским размышлениям о том, что мы с Леной друг друга не знаем. С одной стороны, это было глупо, ведь мы провели вместе часть детства и весь последний год, а плохо знать друг друга в таких обстоятельствах почти невозможно. С другой стороны, я переживал, что даже не могу рассказать ей о своей семье. Она верит в какую-то выдуманную легенду обо мне, смотрит и оценивает меня через призму этой легенды о несчастном мальчике с отцом-одиночкой и даже не догадывается, что на деле всё обстоит сложнее.

Но что будет, если я ей расскажу?

Если она и правда меня любит, то ничего страшного не случится.

Разговор состоялся в первый учебный день шестого класса. Я провожал Лену домой; она рассказывала мне про какой-то сериал, а я даже не слушал – думал о другом. Решался.

– Ты слышала, что Антона обзывают гомиком? – начал я издалека.

– Ну да.

– Думаешь, это плохо – быть геем?

– Ну да, – ответила она так, будто речь шла об очевидном.

– А что в этом плохого?

– Это же противно и неестественно… Зачем вообще таким быть?

– Они же это не выбирают.

– В смысле?

– Ты что, думаешь, любовь выбирают?

– Да.

– И на каком основании ты меня выбрала? – Я посмотрел на Лену, иронично улыбнувшись.

Она растерялась и не сразу нашлась, что ответить. Потом сказала:

– Ладно, я поняла.

Некоторое время мы шли молча, пиная перед собой пожухлые листья. Подходя к своему дому, Лена вернулась к этой теме:

– Я все равно этого не понимаю.

Я пожал плечами и вернул ей рюкзак. На этом мы и попрощались. Ничего я ей, конечно, не рассказал. О чем вообще там можно было рассказывать?

Когда мы говорили, мне казалось, что я спокойно выдержал этот разговор, что меня ничто не задело. Но чем больше проходило времени и чем чаще я прокручивал его в голове, тем сильнее злился.

Что-то внутри меня шаталось. Раньше я думал, что шататься оно стало после случая в кафе, но теперь мне кажется, что еще раньше. Может быть, когда я увиделся с отцом. Или когда меня ударил Лев. А может, еще раньше.

Я словно стоял на неустойчивой конструкции, которая не могла меня выдержать. И когда она рухнет – был только вопрос времени.

Я помню: это был вторник перед уроком технологии. Я такие уроки не очень любил: когда девочки и мальчики расходились по разным классам, мальчики будто бы резко опускались в развитии. Например, в отсутствие девочек Антону всегда доставалось сильнее.

Вот и тогда Илья с Юрой начали его задирать.

– Антон, а ты гвозди забивать умеешь? – покладисто спросил Илья. – Или тебе не нужно, потому что за тебя это будет делать твой парень?

Потом Илья и Юра захохотали так, будто это лучшая шутка на свете. А Антон лишь молча улыбался в ответ. Да что с ним?

Отдышавшись от смеха, травлю подхватил Юра и с неподдельным интересом спросил у Антона, кто он – актив или пассив?

Я не выдержал:

– Может, хватит?

– Че? – только и спросил Илья.

Они не ожидали, что я влезу.

– Какие-то проблемы? – Илья гаденько ухмыльнулся.

Признаться, от этой ухмылки я испытал противный страх. Но надо было продолжать, раз уж начал.

– Это у тебя какие-то проблемы. Почему тебя так волнует секс между мужчинами?

– Слышь, он меня никак не волнует. Я просто прикалываюсь.

– Избегай подобного юмора, – посоветовал я. – Он выдает в тебе придурка.

Илья неприятно прищурился. Резко обойдя свою парту, он приблизился ко мне почти вплотную.

– Что ты сказал?

Собирая в кулак остатки храбрости, я спокойно (очень спокойно!) произнес:

– Ты слышал, что я сказал.

Это сработало: он немного отошел от меня, будто передумав драться. Я мысленно выдохнул, но внешне в лице не изменился.

Илья, однако, не привык проигрывать в спорах.

– А почему ты его защищаешь? – усмехнулся он. – Ты тоже гомик? Вы парочка?

Это меня уже не задело: Илья регулярно таким образом сводил всех, кто ему не нравился. Я был уверен, что в словесном поединке он мне не соперник: он слишком туп, чтобы найти мое больное место.

Но тогда именно тупость и помогла ему это сделать.

– Хотя у тебя, наверное, папаша гомик, – сказал он.

Кажется, я чем-то себя выдал, потому что, глянув мне в глаза, он вдруг обрадовался и продолжил:

– Ну да, все сходится: матери нет, отец не женится, а его сын защищает пидорасов.

– Меня не задевает твой низкосортный юмор, – выдавил я из себя. – Ты реально не в себе. Что тебе всюду мерещится?

– С вами живет какой-то мужик, – выдал он. – Он мне тоже мерещится?

У меня внутри все похолодело. Стало душно.

– Он приходил, когда ты тут чуть не сдох, – продолжал Илья. – И пару раз забирал тебя со школы.

Я убеждал себя, что должен оставаться невозмутимым. То, что говорит Илья, ничего не доказывает. Кто угодно может забирать ребенка из школы – любой родственник, и, пока я хладнокровен, ко мне не подкопаешься.

Но это была только разумная часть меня. Маленькая и незаметная. Я же чувствовал, как реальность куда-то ускользает, и слышал Илью будто через толщу воды.

– Теперь понятно, почему ты защищаешь пидоров. Это ты семью свою так защищаешь, – смеялся Илья. – Слушай, а ты тоже спидозный? Педики же все спидозные, они тебя, наверное, уже заразили.

И вдруг все исчезло. Тревога, посторонние мысли, переживания – все. Меня охватило какое-то леденящее спокойствие и ясное осознание того, что нужно сделать.

Передо мной на столе лежал молоток. Сжав его рукоять в руке, я сообщил Илье совсем буднично:

– Я тебя сейчас убью.

В голове у меня все помутилось. Я точно знаю одно: я замахнулся, но молоток, наверное, кто-то у меня выхватил. Тогда я начал бить Илью кулаками. Не знаю, дрались ли мы стоя, помню сразу: он лежит, я нависаю над ним; держу одной рукой за рубашку, а второй замахиваюсь и бью, бью, бью. Много раз подряд. Он заплакал, но в какой-то момент перестал, а я все равно не останавливался. Сразу несколько рук схватили меня, поставили на ноги, и даже тогда я несколько раз пнул его в живот. И пинал бы дальше, если бы кто-то не оттащил меня в сторону.

Пока я бил его, я повторял:

– Я убью тебя. Я убью тебя. Я убью тебя.

Это я точно помню.

Когда меня отшвырнули, я сел за парту, в которую врезался. Пытался отдышаться, оценить обстановку. Были шум, толпа, крики. Из соседнего кабинета прибежали девочки.

Кто-то тряс меня за плечо.

Кто-то что-то гневно требовал.

У Вилены дрожали губы, и она постоянно повторяла:

– Вызовите скорую. Вызовите скорую…

Вдруг стало тихо, ребята расступились.

– Объясните мне, что произошло! – раздался звонкий голос нашей классной. – Немедленно!

Вилена, теми же дрожащими губами, произнесла:

– Ирина Борисовна… Мики…

Все посмотрели на меня.

Я посмотрел на свои руки.

Чья на них была кровь – моя или Ильи, я теперь уже не знаю.

Урод

В кабинете школьного инспектора был стойкий канцелярский запах. Инспектор сел за необжитый стол, начал раскладывать перед собой какие-то бумаги. Справа от меня сидела психолог, слева – Слава.

Инспектор посмотрел на меня в упор. Я на секунду поднял глаза и снова опустил их. Принялся оттирать с рук уже засохшую кровь.

– Давно у тебя с ним стычки? – Это он про Илью.

– У нас с ним не было стычек.

– А с кем были?

– У меня? Ни с кем. У него – с Антоном.

– Давно?

– Всегда.

– То есть ты не помнишь, когда они начались?

– То есть они были всегда.

Инспектор странно усмехнулся и что-то отметил в своих бумагах.

– Дрались раньше?

– Нет.

– Он тебя первым никогда не бил?

– Пару раз пытался.

– А ты с кем-нибудь еще раньше дрался?

– Нет.

Инспектор как-то странно развел руками и посмотрел на психолога. Она едва заметно кивнула ему и заговорила со мной очень мягко:

– Мики, а ты раньше делал что-нибудь импульсивное от злости или обиды?

Я честно подумал. И сказал:

– Да.

– А что ты делал?

Мне вспомнилось знакомство с моим биологическим отцом.

– Когда меня один человек обидел, я полкомнаты разнес. Костяшки сбил от злости. Во мне как будто что-то годами копится, а потом выплескивается. Я еще из дома убегал…

– Мики, – прервал меня Слава. – Что ты несешь?

– Разве я вру?

– Ты себя каким-то психопатом выставляешь.

Инспектор перебил нас, сказав Славе:

– Я потом послушаю вашу версию. – И обратился снова ко мне: – Ребята сказали, ты молоток взял. Ты помнишь это?

– Да.

– А что ты хотел сделать?

– Убить его. Я ему так и сказал.

– То есть ты осознанно взял молоток и осознанно хотел его ударить?

– Да.

Инспектор неожиданно рассердился:

– Да с чего бы ты решил на трезвую голову его убивать?!

– Но с чего-то же решил, – спокойно ответил я.

– В состоянии аффекта! Ты не понимал, что делаешь!

– Я понимал.

Он обессиленно откинулся на спинку кресла. Хмыкнул:

– Ты зачем из себя потенциального убийцу корчишь? – И перевел взгляд на Славу: – Ну и что мне с ним делать?

– Это все равно от моего ответа не зависит, – хмуро заметил Слава. – Я понимаю вашу логику. Он избил одноклассника – значит, он и виноват. Конечно, вы учтете обстоятельства, я же вижу, как вам хочется, чтобы это было состояние аффекта… Но в итоге он все равно будет выставлен единственным виновником, его поставят на учет и обяжут ходить к психологу, что бы я вам тут ни сказал.

– Вы сами сказали: он избил одноклассника. Мне это следует скрыть или исказить?

– Я хотел бы, чтобы вы постарались увидеть картину целиком. – Слава вздохнул. – Я вам нужен еще?

– Несколько слов: как рос, как учился, какой характер, с кем дружил?..

Мне сказали подождать в коридоре.

Я вышел и встал у окна. На улице шел дождь. Странно, что мир остался таким, как прежде, несмотря на то что только что произошло.

Еще недавно в школьном дворе стояла машина скорой помощи, куда Илью погружали на носилках. У него было так окровавлено лицо, что у классухи началась истерика. Вся в слезах она закричала на меня:

– Урод! Ты урод! – И плакала, и повторяла, что я неадекватный, что триста ножевых в состоянии аффекта – это про таких, как я, что я свою жизнь закончу на нарах, потому что от ревности прирежу жену.

Когда инспектор повел меня в свой кабинет, будто арестованного, младшие школьники шарахались от меня как от прокаженного. Я был весь в крови: руки, рубашка, даже лицо. Я пугал их. А инспектор сказал:

– Мы вечно носимся за отъявленными хулиганами, хотя бомба замедленного действия сидит в подобных личностях.

И еще:

– Если бы мы были Америкой, ты стал бы школьным стрелком.

Родители приехали вместе, но разговаривал со всеми только Слава. Это не очень хорошо. Слава хуже переносит стресс и эмоциональные ситуации, лучше бы со мной пошел Лев. Но так было нельзя.

Когда мы вернулись домой, я хотел остаться один, но пришла Лена. Я даже переодеться не успел. Долго сидел и смотрел в одну точку, а потом пришла она.

Вообще-то я чувствовал, что она придет, но не был уверен, что хочу этого. Я боялся.

Не знаю, кого она надеялась увидеть, но, видимо, не меня. Я сидел, мрачный и уставший, а она как-то растерянно смотрела с порога. Потом прошла и села на кровать.

– Ты не виноват, Мики.

– Не надо, – ответил я.

– Что «не надо»?

– Говорить так. Не надо меня оправдывать. Я плохо поступил.

– Потому что не струсил?

– Ты ничего не знаешь, – огрызнулся я.

– Все знают, а я – нет?

– Ты не видела его. – Меня передернуло, когда перед глазами снова возникло окровавленное лицо Ильи. – Ты не видела, что я с ним сделал; я был как тупое жестокое животное.

– Мики, он – урод.

– Это я урод.

– Ты его всегда терпеть не мог.

– Я хуже, чем он.

– Да он постоянно ко всем лез! Он Антона с первого класса изводит! Он сволочь.

Я упрямо возразил:

– Он не сволочь.

– Сволочь!

– Он не совсем плохой.

– Как это?

– Совсем плохих людей не существует.

– О, может, и Чикатило был не совсем плохим человеком?

Я снова поморщился.

– Чикатило был не человек. Он маньяк. Я с тобой о людях говорю, а не о маньяках.

– В классе никто тебя не осуждает. Все понимают, один ты против самого себя.

– Они дураки.

– За тебя даже Костя. Он что, тоже дурак?

– То, что Костя математику знает, не значит, что он не дурак…

Я поднял голову и, начав разглядывать Лену, как будто впервые увидел ее по-настоящему. Она выдержала мой взгляд, не отвела глаза.

– Какая ты…

– Какая?

– Я думал, что никого нет лучше тебя. А ты… за жестокость.

До сих пор я был апатичен и погружен в себя, но это осознание меня немного оживило.

Лена сказала:

– Я не передумаю. Жаль, что у тебя отобрали молоток.

Меня снова передернуло.

– Кошмар…

Но она уже начала злиться.

– Я думала, ты храбрый, а сейчас вижу какого-то размазню! Вот это кошмар!

Я тихо сказал:

– Иди домой.

Она вскочила. Резко повернулась, пошла к двери. У дверей притормозила – ждала, что я ее окликну. Но я не стал.

Когда она ушла, мне почему-то захотелось поговорить со Львом.

Он сидел в зале и, похоже, как и я недавно, смотрел в одну точку. Я приблизился. Тогда он перевел взгляд на меня, но ничего не сказал. Я тоже молчал. Когда наши глаза встретились, он переменился в лице, будто чем-то взволнованный. Он встал, подошел ко мне и обнял меня за плечи.

– Что с тобой, Мики? – тихо спросил он.

Справа от нас висело большое зеркало, и я посмотрел на себя: взъерошенного, со следами крови на одежде и лице (видимо, с рук). Вообще-то от вида крови меня обычно тошнит. Но тогда не тошнило. Я смотрел будто не на себя, будто кто-то другой стоял в зеркале, и мысленно вторил: «Это не может быть правдой». Потом вспомнил, как наносил удары один за другим, вспомнил, как Илья перестал сопротивляться и затих, как это внутренне меня обрадовало и как я стал бить его еще неистовее. Кажется, это правда.

А если правда, то как жить дальше?

И я расплакался, упершись лбом Льву в грудь и оставив следы от слез на его белой рубашке. Но я был рад, что плачу. Слезы приносили облегчение – как раскаяние, как искупление.

Так странно: мы могли переругиваться с ним почти каждый день, и мне все время казалось, что он невыносим, что он не понимает меня, что он будто специально портит мою жизнь. Но каждый раз, когда случалось что-то, что, казалось, пережить было невозможно, рядом оказывался он, и можно было вот так взять и расплакаться, прижавшись к нему, и почему-то в такую минуту, когда не требовалось никаких слов и объяснений, никто не понимал меня лучше.