Читать книгу "Время дождей"

9.Бенджамин Китс

Я даже не понял, когда пришла ночь. Едва я выбрался из вороха листьев, как темнота обступила меня, как и лес, пугающий ночными звуками. Где-то в глубине леса прятался старый колодец с сочившимся изнутри едва заметным тусклым светом. Туда я пошел бы только под страхом навсегда быть отданным в рабство братьям Ганн, но от одной мысли о том, что этот странный колодец совсем недалеко от меня, внутри все сжимал ледяной страх, и бешено колотилось сердце. Нужно было бежать отсюда из этой страшной рощи, от ночных звуков и скрипа старых деревьев, от полусгнивших деревянных надгробий и костей, что под ними, но бежать было некуда.

Я отполз к стене, и вжался в нее, набросав на ноги листья и прижав к груди мешок. Холодало, и снова пошел дождь, но под кронами деревьев еще было сухо. Стоило подумать о том, что делать дальше.

Больше всего меня пугала мысль о маме и отце. В том, что они оба живы, я не сомневался. Я видел, как арестовали отца, и сомневался, что его могли уже отпустить. В любом случае, возвращаться домой было опасно. Если Совет отменил земельные соглашения, то с нашей фермы и начали передел. Она всегда была желанным куском пирога для семьи Ганн вместе с нашей монополией на пчеловодство и обширными непахаными «отдохнувшими» землями. Конечно, дядя Глен мог отстоять нашу ферму, в чем я сомневался, учитывая количество патронов для его ружья, принадлежавших нашей семье. Новых нам Совет не выдавал уже лет десять. Скорее всего, он держит осаду в своем сарайчике, либо сбежал за северную границу. Мама, как и госпожа Кимберли, и госпожа Ли, вероятнее всего во временном доме для безземельных, ждут решения по поводу их нового статуса. Разумеется, Совет мог сохранить им дом, вот только без земли и припасов через пару недель они сами попросились бы в бараки безземельных за правом работать на чужой ферме. Вот только я, скорее всего, оказался бы на шахтах мануфактурщиков, выменянный Советом на ящик гвоздей.

Возвращаться домой я не мог. Не мог пойти и к Ру (его, вероятнее всего, ждала та же участь) и к Ли.

Вспомнив о Ли, я потянулся к мешку, нащупал в нем помимо трав что-то твердое. Я надеялся, что съестное. Но развязывать мешок здесь я не хотел, хотелось бежать из темной рощи и как можно скорее. Если не домой и не к Кимберли, то оставалось не так уж много вариантов. Я мог сдаться Совету или семье Ганн, мог вернуться домой, что равнозначно первому варианту. Я мог бесцельно бродить по улицам, пока патруль не отвел бы меня в камеру в здании Совета. Мог уйти за границу ферм, но об этом не стоило даже думать. Но можно было и уйти на Мануфактуры и наняться в подмастерья к какому-нибудь более-менее сносному на жалование мастеру. При всей влиятельности Совета и их мощи в теперешней ситуации, даже они не рискнули бы устроить обыск в мануфактурах. И хотя формально они все еще твердили о зависимости Мануфактурной Автономии, она давно уже была могущественной и совершенно независимой от Конфедерации республикой. Никто не будет ссориться с мастерами из-за мальчишки, пусть даже он и формальный наследник целого поместья с изрядным земельным наделом.

Я подполз поближе к выходу из рощи. Тут не было ворот, но столб с ржавыми петлями все еще занимал свое законное место. Здесь я остановился, прижавшись к столбу, и осторожно выглянул на дорогу. Тихо. Неправдоподобно спокойно после такого страшного дня. Вдали у главного дома Корвинов горит свет факелов, но в домах Ли и Куперов темно. Во дворе Хоффманов что-то полыхает, освещая дорогу. Далеко за озером наша ферма и там тоже горят огни, вот только зажгли их сегодня не мы.

Я посмотрел на восток, туда, где осталась главная площадь и школа. Было еще одно место, где я мог укрыться. Оно было немногим более приятно, чем бараки Ганн или Тихая роща, но там ближайшее время меня точно не стали бы искать. Дом Клаусов – лучшее прибежище на время под самым носом у Совета, если, конечно, вести себя в нем тихо.

Проблема заключалась в том, что я находился на противоположном краю Ферм, и мне предстояло пройти большую часть пути по освещенным дорогам, хотя даже в темноте, сейчас, когда патрули на каждом шагу, велик риск быть схваченным. Туда нельзя пройти с юга. На юге непролазный лес, отделяющий фермы от южной равнины. Его часть – Тихая роща, клином вторгшаяся между фермами Куперов и Грантов. Обойти с севера тоже нельзя. Там озеро, а за ним наша ферма и северные земли – опасные и дикие. Но был еще один путь – напрямик, через фермы, вот только идти по нему следовало почти под утро, когда еще не встало солнце, а патрули уже отравились на покой, оставив дозорного на башне в здании Совета. Я хорошо знал, а, точнее, помнил, какие дороги не видно с этой башни. Оставалось дождаться утренних сумерек и предрассветного холода, который все сильнее каждый день и неумолимо волна за волной накатывается с севера.

На границе рощи и дороги было не так жутко, словно все страхи Тихой рощи оставались в пределах ее границ. Я аккуратно развязал мешок и, порывшись, выудил сверток с остро пахнущей травой, сверток с чем-то тяжелым, крепко завязанный и еще две кукурузные лепешки, уже холодные, но не утратившие свой аппетитный вид. Госпожа Ли всегда славилась умением готовить хлеб и пироги из кукурузы.

Я впился зубами в еще мягкий кусок, почти не чувствуя вкуса. Первая лепешка быстро закончилась – я пытался кусать с уже набитым ртом. Вторую я предусмотрительно спрятал обратно в мешок. Страшно хотелось пить, но ни фляги, ни кувшина в мешке не оказалось. Поискав вдоль ограды, я нашел углубление в кирпичной кладке забора, в котором скопилось немного дождевой воды. Как раз на два жадных глотка. А потом, почувствовав, как разливается по телу тепло от долгожданной еды и усталость жуткого дня, я провалился в сон, вернувшись за ограду, но уже ближе к выходу.

Через несколько часов меня разбудил холод. На востоке едва заметно бледнело небо, а листья под ногами покрылись тонкой паутинкой изморози. Я поднялся, спрятал в рукава замерзшие кисти рук и пониже опустил капюшон. Мешок вовсе не стал легче, а сон не прибавил сил, но я побежал, почти бесшумно скользя вдоль оград.

* * *

В доме Клаусов уже не так страшно, как поначалу. В любом случае, выбора у меня нет. Тут есть вода из старого насоса, а в подвале, я нашел кое какие припасы. Конечно, скудно: сухой горох, пшеница, несколько горшков засахаренных ягод, но этого хватает, чтобы жить. Иногда по ночам делаю вылазку в ближайший сад за яблоками. Его теперь некому охранять. Неприятность доставляют только утренние морозы, но я утеплил, как мог глухую комнату на первом этаже – в доме нашлось несколько рваных одеял, а старыми тряпками я забил щели в окнах.

Меня так и не нашли, хотя несколько раз я слышал шаги совсем близко. Но люди боятся сюда заходить, как я боюсь подниматься на второй этаж. Лишь однажды днем я забежал туда и захватил пару книг из разбросанных на полу, даже не взглянув на страшную клетку. Книги странные, я не понимаю ни слова, хоть и пытаюсь читать. Они написаны очень красивым ровным почерком, которого я раньше никогда не видел. Я даже не представлял, что кто-то может так ровно и красиво писать буквы. На обложке было написано «Приключения Тома Сойера», а на второй «Занимательная геология», но в ней я не понял ничего.

День проходит за днем. Я медленно читаю книгу (нас не слишком усердно учили читать в школе), смотрю в окно и ворую яблоки, а вечерами забираюсь в своё убежище из одеял и в полудреме жду утра. Тут нет монстров и Кристи, нет никого, кроме меня. Теперь я понимаю, что имел в виду отец, говоря о тыквенном пироге и смерти в пустоте. В нашем мире слишком много чудес и тайн, чтобы каждый день думать о них, потому лучше просто жить, как это делают две сотни жителей ферм и мануфактур. Выбор прост, но видимо не для нас, нашедших злополучный дом Клаусов, ставший теперь моим домом.

Иногда мне начинало казаться, что прошла вечность, но на самом деле прошло не более трех – четырех недель с тех пор, как я поселился здесь в странном и страшном затерянном доме семьи Клаус. Жизнь понемногу приходила в норму и вскоре я понял, что живу одним днем от морозного рассвета до жаркого заката, питаясь яблоками из соседнего сада и считая этот заброшенный дом своим родным жильем.

Сначала я боялся выходить из дома, считая, что могу быть легко замеченным днем, но дикие заросли вокруг дома надежно укрывали меня и моё убежище и я порой даже, набравшись смелости, выходил на дорогу, но только поздно вечером или ночью. Свет в окнах далеких домов одновременно навевал грусть и придавал спокойствие.

Когда я прокручивал в памяти события последних нескольких недель, то иногда мне становилось страшно, а иногда стыдно за наши необдуманные поступки, но исправить уже ничего было нельзя. Безумно жаль лишь малышку Кристи, которую так и не нашли, несмотря на тщательные поиски. Я все еще надеялся, что она жива, хотя даже предполагать это было глупо. А сейчас всем стало не до нее. Конфедерация охвачена войной, если это можно так назвать. Могущественным семьям Линквуд, Ламбер и Ганн могли противостоять лишь многочисленные Колин – Фокс, но они, сохранив земли, скорее всего сохранили и нейтралитет, да фермы Грантов и Хоффманов, да и то недолго.

Я все еще жил в маленькой комнате без окон, благоустроенной одеялами и кое – какой мебелью, которую я смог принести из других комнат. Тут же я сложил книги, которые смог найти и главную ценность – белую бумагу, которую тщательно упаковал, на случай если необходимо будет спешно покинуть мое убежище. В общем – то, в доме Клаусов мне ничего ценного найти больше не удалось, возможно, потому что я не спешил и побаивался исследовать весь двухэтажный особняк, ограничиваясь первым этажом и подвалом, в котором хранил небольшие запасы еды.

Однажды я едва не попался, когда поздно вечером убегал на реку искупаться и попробовать порыбачить. Я уже возвращался в дом, когда заметил господина Ганна, идущего вдоль забора по дороге, которой никто никогда не пользуется. Он был не в обычной черной одежде, как обычно, а в теплом вязаном свитере и широкой шляпе, потому я не узнал его сразу. Я спрятался за ближайшее дерево и присел, полностью скрытый высокой травой. Поначалу мне показалось, что господин Ганн разговаривает сам с собой, но оказалось, что я просто не заметил его собеседника – теперь единственного школьного учителя господина Корвина. Тот шел по другую сторону забора и осматривал колья, вбитые в сухую землю. Частокол на этой границе у всех ферм был особенно прочным, и его периодическая проверка была старой традицией восточных ферм. Господин Корвин остановился, вытирая пот со лба, и сказал, видимо продолжая беседу:

– Думаю, стоит передать им, что поставки будут в срок и в тех же объемах. Мне едва удалось убедить коменданта в необходимости продажи нам еще двадцати арбалетов.

– Боятся, что мы перестреляем друг друга, – с иронией заметил Ганн, – и что же им нужно теперь?

– Хлеб с запасом пятнадцать процентов и вдвое больше сыра и меда.

– Это немыслимо!!!

– Это их условия, – вздохнул Корвин, – после первого обоза они передают нам оружие и все остальное.

– После диверсии Глена на Китс есть только одно место, где можно достать необходимое количество меда, – произнес Ганн.

Они затихли. Не мгновение мне показалось, что они заметили меня и сейчас подходят ко мне с двух сторон, но потом я услышал удаляющиеся шаги и голова совсем далеко.

Я прижался спиной к дереву и ждал пока голоса стихнут, затем осторожно выглянул. Дорога была пуста. Но возле дома я увидел то, что мне совсем не понравилось – тонкая жердочка, которую я клал возле двери, была опрокинута, а, значит, в дом кто-то пытался войти. Эта мысль напугала меня. Одно дело жить в пустом доме, но всё же близко к людям и совершенно другое – идти в изгнание в лес, полный диких зверей и иных неизвестных опасностей. А так и будет, если меня найдут здесь. Этого я совсем не хотел, особенно сейчас, когда почти удалось наладить быт и небольшой уют, если его можно так назвать, в этом старом доме и когда я, наконец, перестал его панически бояться. Я обошел дом вокруг, насколько это позволила буйная растительность, оплетавшая его стены. Если кто-то и заходил в этот дом, то он провел здесь немного времени. Я предположил, что искали меня, но не обнаружив никаких следов моего пребывания (которые я по возможности старался не оставлять), спешно покинули дом. Я пробрался внутрь через окно и закрылся в своей маленькой комнате. С того дня я выбирался к реке только ночью.

Прошло еще несколько недель, и у меня совсем кончилась еда. Нет, оставалось еще несколько горстей тыквенных семечек и яблоки в соседском саду, но этого было мало. Я все время хотел есть и чувствовал слабость во всем теле даже с утра, хотя спал достаточно долго. А потом начались видения. Возможно даже не из-за голода, скорее от одиночества. Я уже несколько месяцев ни с кем не разговаривал, только читал странные, найденные мной тут книги. Иногда мне стали чудиться шорохи в темных углах, и даже неразборчивый голос совсем рядом. Сперва я сильно испугался, а потом перестал обращать внимание. А однажды я услышал шаги, как мне показалось сверху, на втором этаже. Страх ледяной волной прокатился по телу и подступил к горлу. Я стоял парализованный ужасом. Думаю, меня не так бы испугало лицо господина Ганна в окне.

– Кто тут? – спросил я и не узнал собственный голос, совсем тихий и хриплый.

Никто не ответил. Но, шаги раздались вновь, правда, не сверху, как мне сперва показалось, а за входной дверью. Кто-то, не спеша ходил вокруг дома, но не пытался войти. Я затаился в своей комнате и просидел так, наверное, несколько часов, пока совсем не стемнело.

Только ночью я выбрался из укрытия.

Снаружи не осталось ни следа незваного гостя, только трава у ограды была слегка примята. Я посоветовал себе быть осторожнее и в ту ночь даже не пошел к соседям за яблоками, ограничившись остатками тыквенных семян и водой.

На следующую ночь я услышал грохот совсем рядом, и спросонок не сразу понял, что стреляли из ружья. Я бросился к лестнице на второй этаж и поднявшись наверх замер на полу возле окна. Между подоконником и стеной была достаточная щель, чтобы наблюдать за происходящим не выдавая себя.

На улице горели факелы, не меньше трех десятков. В их свете я видел укрывшихся за деревьями и за оградой патрульных Линквудов и Ганн, в основном из семей безземельных, хотя двое сыновей Линквуда – они были совсем рядом, и я легко мог их разглядеть – тоже были здесь. Две группы засели за высокой частью ограды, вооруженные арбалетами. Еще пятеро прятались за кустами. Они не могли меня заметить, но я видел их затылки. Один из них держал ружьё. Напротив вооруженных людей была ограда неприсоединившейся фермы и зарытые плотными ставнями окна их дома, а их цель была более чем очевидной. Самих Линквуда и господина Ганн не было видно. Я подозревал. Что они наблюдают за разворачивающимся вторжением с места более безопасного, чем моё.

– Решением Совета Конфедерации часть ваших неиспользуемых земель должна перейти в распоряжение Совета. Мы требуем подчиниться и открыть ворота!

Говорил патрульный семьи Ганн. Я не помнил его имени, но знал, что ему всегда отводилась роль «подавителя плохих настроений» среди безземельных, служащих семье Ганн.

Я поначалу подумал, что ферма неприсоединившихся покинута, но вот зажегся факел, а за ним еще два, и еще. Бородач, которого я видел и раньше, сидел на крыльце, раскуривая трубку, но из-за высокой ограды его не могли видеть патрульные Конфедерации.

– И потому вы пришли ночью? – крикнул он в ответ, – только воры ходят ночью, Ганн! Утром я бы вас принял, и мы обсудили бы все за парой кружек игристого меда, но сейчас я подозреваю, что вы хотите меня просто обворовать.

Арбалетчики вскинули оружие, но прицелится не смогли. Вряд ли кто-то из них раньше держал в руках устройство сложнее плуга.

– Не юли, Иллайджа, ты принимаешь решение Совета или нет?!

– Скорее да, Ганн. Тащи его сюда, у меня как раз закончилась бумага.

Патрульный нервно замахал руками, поднимая арбалетчиков на более высокие позиции. Затем крикнул, сложив руки рупором:

– Тебе же хуже, Иллайджа и твоим братьям и сестре, и всему отродью, что живет на твоей ферме. Мы забрали бы лишь часть, оставив дом и немного пашни, но теперь вы отдадите все! Позициям, приготовиться!!! Поджигательными по команде…

– Не делай ошибку, Ганн. Лучше позови своего хозяина, и я потолкую с ним. В отличие от тебя, подневольная крыса, у него хоть есть мозги.

Патрульный взвизгнул от злости, но арбалетчики посчитали это командой и выпустили десяток зажженных стрел по поместью неприсоединившихся. Грянул новый выстрел, сбив верхушку факела на ферме. Арбалетчики вышли вперед и перезарядили оружие. Между ними пробежали четверо, неся в руках бревно, а точнее – сухой кол, вырванный из ограды фермы Ганн. Ворота выдержали удар, хотя одна створка немного покосилась. Осаждающие отбежали для второго удара.

– Очень невежливо, Ганн, – упрекнул бородач, вытряхивая на крыльцо пепел из трубки.

Патрульные семьи Ганн не видели, что за воротами их ожидает частокол – своего рода продолжение ограды. Я сомневался, что неприсоединившееся вообще пользовались этими воротами. Зато в их дворе стало людно. Двое подняли вертикально странную конструкцию из бревен, до этого лежавшую на земле. Зажглись еще с дюжину факелов, и я увидел вторую конструкцию, уже возвышающуюся с другой стороны дома.

От нового удара створка ворот накренилась, хотя еще держалась на одной петле. Фасад дома был усыпан поджигающими стрелами, однако пламя не разгоралось, словно стены дома были сырыми.

– Подарочек тебе, Ганн! – крикнул бородач.

А затем последовало что-то невообразимое. Деревянная конструкция распрямилась – горизонтальная жердь ударила по перекладине, и в небо взвился огромный пылающий клубок, словно кто-то поджог и бросил за забор моток шерсти величиной с Ллойда. Он летел, роняя искры, и прочертив дугу над головами патрульных, ударился в самый центр фермы Ганн. Это было невероятное зрелище – словно огромный костер упал с неба и увеличился в разы, охватив сухую траву и посевы.

Второй огненный шар уже летел в небе, но он ударился в старое дерево, крона которого мгновенно запылала, став гигантским факелом, осветившим всю округу.

Выстрел. За ним еще один, а значит ружей два! Один из осаждавших упал на бревно, второй катался рядом, держась за ногу.

– Арбалеты! – кричал командир патрульных, но его голос сорвался на визг.

Словно приняв команду, защитники неприсоединившейся фермы вскинули арбалеты и ночной воздух пронзили острые стрелы. Они вонзались в ограду и деревья, не давая патрульным встать с земли, а потом на землю упали несколько ящиков. Они пролетели со свистом, видимо выпущенные странными конструкциями за домом и с шумом разбились о колья ограды.

– В дом, – скомандовал бородач, и я понял почему. Кто ни разу не жил вблизи пасеки, тот не знает этого страшного гула разозленного молодого роя. Раздались дикие вопли. Сквозь прореху в ограде отступали патрульные Ганн, а над их головами, разбрасывая огонь, пролетели еще два шара. Один упал на землю и покатился, оставляя огненный след, второй ударился о стену амбара.

Минутой позже из открытых ворот вырвались в ночь псы и бросились за отступающей армией Ганн.

Пораженный зрелищем, я застыл у окна, глядя, как полыхает ферма, а ее обитатели безуспешно борются с огнем. На дороге валялись брошенные арбалеты и факелы. Вдалеке догорала крона дерева, и ферма Ганн погружалась в темноту. От такого неожиданного удара они оправятся не скоро.

Я злорадствовал, нисколько не жалея людей семейства Ганн, изжаленных злобным роем, израненных пулями и стрелами, обожженных огнем и покусанных сторожевой стаей собак. Я считал это хорошей расплатой за свой отнятый дом, но недостаточной. Ганн должны заплатить за все больше, гораздо больше. И Линквуды, и Ламберы, и, даже, Корвины.

К утру все успокоилось. Вернулись псы, были установлены на место створки ворот. А потом я осторожно выбрался из дома. То, что я искал, было неподалеку, но мне потребовалось немало усилий, чтобы подцепить и подтащить его к зарослям. И, наконец, новенький арбалет был у меня.

Братья с неприсоединившейся фермы собрали все оружие, а этот не заметили. Он лежал в траве недалеко от моего укрытия и выдавал себя только блеском гладкого приклада. Почти такой же, как и тот, из которого однажды меня учил стрелять Луиджи, но немного меньше. Он стоил почти пятьсот марок и служил немногочисленным хозяевам всю жизнь. А этот был у меня, быстро сменивший хозяина и не успевший привыкнуть к его рукам. Я вбежал с ним в дом и спрятался в глубине подвала. Боялся, что его будут искать и придут сюда. Но никто не пришел. Так незаметно прошел еще один день.

В того дня дни мои в доме Клаусов пошли немного веселее. Почти ежедневно я тренировался в стрельбе из своего нового арбалета, поражая самодельные мишени внутри дома. Однажды случайно разбил окно и на целых полдня залег в подвал, опасаясь, что звук привлек внимание соседей. Так я потерял одну стрелу, не рискнув идти искать ее к ограде Неприсоединившихся. Оставшиеся день за днем дырявили стены дома Клаусов, которые я уже ненавидел.

В доме Клаусов очень тоскливо. Я грустил по родным, хотя и понимал, что скорее всего ничего особенно плохого с ними не произошло, и даже немного по Ру.

Ру пропал в той суматохе на площади, оставив мне только свой блокнот, в который я первую неделю даже не удосужился заглянуть. Уже потом, используя свет, который сочился из грязных окошек по вечерам, я перелистывал страницы с заметками Ру, а после дополнял их своими собственными. Меня удивляло, насколько бесшабашный Ру дотошно и грамотно анализировал все то, с чем мы столкнулись за последние несколько месяцев. Опираясь на записи, найденные мной в доме Клаусов, я смог восстановить более – менее целостную картину происходящего.

Несомненным было то, что тот мир, в котором мы живем, существовал в таком виде не всегда. После страшной катастрофы он – небольшой кусок диаметром в тридцать километров был вырван из более крупного мира и выброшен сюда, в неизвестность с одной звездой и одним солнцем. Немногим позже появились неизвестные и опасные существа – безликие, загнавшие оставшихся людей в границы Ферм и Конфедерации, заключившие с нами мир на условиях неизменности установленных границ. А еще была борьба за будущее, выразившаяся в изменении системы счета, алфавита, упрощении образования, которая лишала бы будущие поколения возможности разгадать неизвестную пока тайну, и которой так противился глава семьи Клаус. Возможно, за это семья Клаусов была истреблена, земли поделены между соседями, а само напоминание о них стерто из истории Ферм. Но истории Катастрофы, безликих, фермы Клаусов и мертвого человека на острове (Ру упомянул в записях и о нем) были как-то связаны. И ключом, возможно, был непонятный рисунок, найденный в пустой школе в бумагах учителя Арчера. Ру упоминал о нем лишь то, что он является какой – то схемой, более масштабной, чем неизвестный механизм или устройство. Он считал, что кто-то намеренно пытается оставить Конфедерацию без защиты, провоцирует нападения диких животных, ссорит Совет с мануфактурщиками. Уничтожив Фермы, можно уничтожить всех людей. Ведь даже хваленые мануфактуры не продержатся без наших поставок и месяца.

Конечно, многое в заметках Ру было нелепым. Например, он считал мертвеца на острове виновным в Катастрофе, а безликих – пропавшими членами первой экспедиции нулевого года, которых изменили неизвестные ужасы за краем мира. Но в целом я очень гордился другом Ру за огромную проделанную работу в нашем маленьком обществе КИМ, которое я всегда воспринимал только как затянувшуюся игру-затею Руперта Кимберли.

Я обыскал весь дом, но больше не нашел дневников бывшего владельца. Возможно, они были уничтожены, а может и попросту не существовали.

Несколько дней было тихо. Несколько раз мне казалось, что я слышу шорох за дверью, но это были крысы, одни из немногих оставшихся у меня домашних зверей. Мыши ушли еще тогда, когда я присвоил себе запасы продовольствия, за многие годы, изрядно поубавленные этими зверьками. Так что, можно сказать, что мне достались объедки. Я сидел в комнате, совершенно ничего не делая. Бежать на реку было опасно, а идти в соседний сад попросту не было сил. Пытался читать, но буквы начинали плясать перед глазами, и сразу хотелось спать.

Я все время держал арбалет рядом с собой, гладил его приклад и чувствовал себя в безопасности, хотя у меня не было ни одной стрелы.

А потом мне становилось страшно, казалось, что темнота вокруг сворачивается скользкими комками и начинает прыгать по углам, от их пляски рябило в глазах, а в голове стоял постоянный гул. И тогда я вскочил, скинув одеяло и выбежал из комнаты. Мне повезло – был день. Пара часов на солнце и глоток воды легко привели бы меня в чувства, и я потянул дверную ручку на себя, но она не поддавалась. Меня охватила паника, я решил, что кто-то ночью замуровал меня в доме, правда окна оставались не заколоченными, и это успокоило меня. Дверь не поддавалась не из-за гвоздей, просто за многие дни без еды и в темноте я сильно ослаб. Я вцепился в дверную ручку и стал изо всех сил тянуть ее, упираясь ногами в порог и наблюдая темные пятна в глазах, как вдруг дверь поддалась и со скрипом открылась. Я, щурясь, смотрел на солнечный день и на того, чья тень падала на меня из дверного проема. В дверях, глядя на меня огромными глазами, стоял мой бывший учитель Арчер.

* * *

Я плохо помню, что было сразу после того, как учитель Арчер нашел меня. Возможно, я даже потерял сознание от голода и слабости. Но очнулся я в кресле, закутанный в плед. Господин Арчер сидел возле меня, точнее, стоял на коленях, склонившись над своей раскрытой сумкой. Он что-то искал среди своих бумаг и коробочек с неизвестным содержимым. Я осторожно поджал ноги, почти полностью оказавшись в пледе – наружу торчала только моя очень косматая голова.

– Господи, как же хорошо, что я вовремя тебя нашел, – сказал Арчер, наконец выудив из сумки увесистый сверток, – как же ты жил всё это время один, мальчик? Господи, господи…

Арчер продолжал повторять незнакомое слово, а я думал о том, что даже рад видеть бывшего учителя, я очень сильно устал от одиночества. Учитель Арчер протянул мне раскрытый сверток. Там лежали два бутерброда, один с ветчиной, а другой с соленой рыбой. Я схватил их и впился зубами, как мне показалось, сразу в оба. Арчер виновато улыбнулся.

– Я уже не надеялся найти тебя, тем более, здесь, так что, почти ничего не захватил собой. Впрочем, – он снова углубился в недра сумки, – вот тебе несколько кусков сахара и сухари. Сейчас поешь и ложись, поспи немного. Тут есть, где спать?

Я согласно кивнул, не в силах ответить с набитым бутербродами ртом.

– Вот и хорошо. Я оставлю тебе зажигалку на всякий случай, а ты обязательно съешь то, что я оставил и отдохни. Я приду сюда завтра, постараюсь утром.

Последние слова учитель Арчер сказал как-то грустно. Он поднялся с пола, застегнул сумку и склонился надо мной, сидящем в кресле. Улыбнулся и погладил по лохматой, давно не стриженой голове.

– Бедный парень. Как же вовремя я тебя нашел. Только не уходи никуда, понял? Я вернусь утром.

Он вздохнул, тяжелее, чем обычно, в те минуты, когда мы не выучивали урок и пытались придумать уважительную тому причину. Он развернулся и пошел к двери, сильно сутуля плечи.

– Учитель Арчер, – позвал я слегка окрепшим голосом, – вы не выдадите меня? Не надо, пожалуйста.

Он обернулся через плечо и покачал головой.

– Спи, не думай о плохом. Завтра утром увидимся и у нас будет долгий разговор.

Кажется, я уснул прямо в кресле. Не знаю, сколько времени прошло, но когда я проснулся, уже начинался рассвет. Морозное утреннее солнце еще делало попытки подняться над горизонтом, но небо было голубым и дышало холодом. Я испугался того, что все это мне приснилось, и учитель Арчер, и самые вкусные в мире бутерброды, но кусочек сахара на столе говорил о том, что учитель Арчер все же придет, как обещал.

Он пришел даже раньше, волоча на плече увесистый мешок. Он улыбнулся с порога и снял запотевшие с холода очки.

– Доброе утро, Бен. Держи, я принес тебе теплые вещи, и кое-что на завтрак. У тебя есть стол? Позавтракаем вместе.

Мы ели молча. Учитель Арчер принес еще теплый кусок яблочного пирога и холодный кусок тыквенного, ветчину, хлеб и не меньше дюжины вареных яиц. В плотно закрытом графине был грушевый компот. Я ел огромными кусками, размазывая по лицу неизвестно откуда взявшиеся слезы. Арчер протянул мне платок.

– Вижу, нелегко тебе тут пришлось. Признаться, я удивлен, что ты тут выживал один целых два месяца.

Два месяца! Я полагал, что прошло не больше трех – четырех недель. Учитель рассказал, что после того, как Ламбер закончил свою речь на площади, городовые арестовали моего отца и старшего Хоффмана, но остальным удалось бежать. Попытка захватить западные фермы провалилась. Хоффманы объединились с фермами Куперов и Ли, и им удалось отстоять больше половины своих земель и все дома. Хоффманы потеряли пашни, но сохранили сад и поместье, Куперы уступили лишь клин земли, всегда бывший спорным, но меньше повезло Ли – от большой фермы остался лишь дом, зажатый землями союзников справа и слева, а севернее – новая граница с новыми владениями Ганн и Ламберов. После этих слов я пожалел, что сразу не отправился к Ли попросить убежища.

Моя ферма не сохранилась. Я был прав – сейчас там хозяйничали Ганн, но лишь после того, как им удалось схватить дядю Глена. Я с удовольствием узнал, что как минимум двое патрульных Ганн лишились по несколько зубов, а сам старший Ганн получил пулю в плечо и до сих пор чувствует себя неважно.

А потом ушли на мануфактуры моя мама, семья Кимберли, а позже и мой отец, давший согласие на отчуждение своих земель. Родители ушли в надежде, что я бежал на мануфактуры, все еще жив и жду их там.

Но Арчер усомнился в том, что я ушел на юг. Однажды, когда был уверен, что за ним не следят, он осторожно выбрался к дому Клаусов. Как раз в тот день я убегал на реку, но Арчер заметил тонкую жердочку, приложенную к двери, и решил вернуться позже. Выбираться незамеченным к дому Клаусов ему было все тяжелее. Но как-то, отчаявшись меня дождаться возле дома Клаусов, он решил проникнуть в дом и на пороге столкнулся со мной, изможденным голодом и одиночеством.