Читать книгу "Полутона"

Приятно видеть знакомое лицо. Я подхожу и обнимаю его холодную куртку.

– Тут напряженно, – говорю шепотом.

Он обхватывает меня руками.

– Я слышал. Прости, малышка. – Он кивает в сторону музыки в гостиной. – Она заставила его петь?

– Принудила.

– Неудивительно, что он мне написал.

В гостиной Эрни целует Элис в обе щеки и берет пиво. Я стою рядом с ними за фортепьяно.

– Скажи, – спрашивает меня бабушка Элис, когда Фредерик заканчивает играть, – у тебя есть родственники по маминой линии?

– У моей мамы есть младшая сестра, – говорю осторожно. – Но мы не близки.

У Элис округляются глаза.

– У тебя есть тетя? Я чувствую себя ужасно. Я бы пригласила ее в гости. Мы позвоним ей завтра.

Я качаю головой.

– Может, в другой раз.

– Дорогая! – Элис прижимает руку к сердцу. – Семья – это все. Сложно ценить ее, когда ты молода и здорова. Но так важно…

– Мам, – предупреждает Фредерик. – Рейчел не обязана видеть никого, кого она не хочет.

Элис прищуривается.

– Подумай, что ты только что произнес, Фредерик. – Она меряет его взглядом. – Как твоя позиция отразилась на твоей дочери?

Жуткая тишина повисает над нами, прежде чем Фредерик отвечает:

– Ого, – говорит он наконец. – И ты удивляешься, почему я нечасто заезжаю. – Он ставит бутылку пива на фортепьяно. А затем направляется к двери. Спустя еще одно неловкое мгновение Эрни идет следом.

– Куда ты собрался? – пытает его Элис, идя за ним в коридор.

– Послушать блюз, – отвечает Фредерик через плечо.

– Пусть идет, Элис, – вздыхает доктор Ричардс.

– Именно это он всегда и делает! – кричит Элис. Все соседи слышат, как хлопает дверь.

Глава 20

Той ночью я без сил падаю на кровать. Скучаю по Джейку и жутко хочу поговорить с ним. Но мы договорились созвониться в Рождество, так что нужно подождать всего один день.

Проснувшись утром, я медленно осознаю, что сегодня Рождество. Поднимаюсь, расчесываюсь, надеваю тапочки, которые подарила мне Аврора. Достаю из чемодана подарки, которые я приготовила для бабушки с дедушкой, и большую коробку для Фредерика.

Настроение мрачное. Кажется, будто для каждого движения требуется слишком много усилий. Интересно, кто сегодня проснулся в нашем стареньком зеленом доме в Помело Корт? Чья-то ель стоит теперь в углу нашей слишком тесной гостиной.

Единственный способ пережить день – не думать об этом.

Выходя из комнаты, замечаю, что дверь в комнату Фредерика открыта. Заглядываю внутрь, но его там нет.

На кухне внизу суетится Элис.

– Доброе утро, – говорю я.

Элис оборачивается.

– Доброе утро, дорогая! Я как раз собиралась нести твоему дедушке кофе. Хочешь тоже?

– Было бы неплохо.

– Почему бы тебе не разбудить отца? И мы все вместе сядем за рождественский завтрак. – Мое лицо меня выдает, потому что Элис перестает улыбаться. – Его нет в комнате?

Я качаю головой.

– Ох, Фредерик. – Она отворачивается. – Ты не посмеешь, – говорит она кофейнику.

* * *

Мы сидим, пьем кофе и едим киш, который Элис заказала.

– Обычно я все готовлю сама, – говорит она. – Но в этом году захотелось меньше трудиться и больше праздновать.

Интересно, насколько праздничное у нее теперь настроение. Мне стыдно за Фредерика. И я осознаю, что нам не стоит его ждать. Это делает его отсутствие только более заметным.

Я нагибаюсь к небольшой стопке своих подарков.

– Думаю, нам это не помешает, – говорю я, протягивая Элис завернутый СD-диск. Запись «Белль Хора» с новогодними песнями. – Это моих друзей, – объясняю, когда она разворачивает подарок. Диск записан в прошлом году, так что меня там нет.

– Спасибо! Давайте включим. – Вскоре голоса а капелла согревают комнату песней Let it Snow в гармонии на три голоса.

– А это тебе, – говорит бабушка.

Я вскрываю коробку и вижу кашемировые шарф и перчатки.

– Красиво! – говорю я. – Думаю, буду носить их до апреля.

– Так и думала, – улыбается Элис.

Мы с бабушкой и дедушкой обмениваемся подарками, которые с трудом выбрали, ведь мы недостаточно хорошо знаем друг друга, чтобы все было легко. Я чувствую общее напряжение.

Когда неоткрытым остается лишь мой подарок Фредерику, а дедушка Фрэнк уже собрал всю упаковочную бумагу, входная дверь наконец распахивается. Я гляжу на часы. Уже больше одиннадцати.

Мы втроем ждем, когда он появится в гостиной. Но вместо этого я наблюдаю, как Фредерик, запинаясь, идет мимо, к лестнице, даже не глядя на нас. Слышу, как он споткнулся и выругался, а затем – как он поднимается по ступенькам.

– Матерь Божья, – говорит Фрэнк.

Я не могу даже смотреть на Элис. Вместо этого медленно встаю, беру подарок для Фредерика и подхожу к лестнице. Услышав на втором этаже шум бегущей в душе воды, медленно поднимаюсь. Оставляю подарок у его пустой кровати, а затем возвращаюсь в свою комнату и сворачиваюсь на своей кровати.

Единственный луч света – голосовое сообщение от Джейка.

– Привет, Рейчел. Пытался не беспокоить тебя, знаю, ты занята с родственниками. Но я хотел пожелать счастливого Рождества и сказать, что скучаю. Очень. Почти постоянно. Да. Хорошо. Пока.

Я слушаю еще дважды, прежде чем перезвонить.

– Привет, – говорю, когда он отвечает. – Мне понравилось твое сообщение.

– Как дела? – спрашивает он запыхавшимся голосом. – Прости, я колол дрова, когда зазвонил телефон.

Я бы отдала все, чтобы посмотреть, как Джейк колет дрова, вместо того, чтобы сидеть в Канзасе.

– Я в порядке. Мой отец ведет себя как придурок.

– Отстой. С тобой?

– Со своей матерью. Но я оказалась на поле боя.

– Так уезжай, я встречу тебя в Бостоне. Ты когда-нибудь была в Вермонте?

Мое сердце екает от этого предложения, хотя я и не могу его принять.

– Это очень заманчиво, но боюсь, я не могу бросить бабушку Элис.

– Забудь о моих эгоистичных желаниях, – вздыхает он. – Надеюсь, все наладится.

– Я тоже. – Затем я улыбаюсь так широко, что рада, он не видит этого. – Джейк, мне безумно понравился твой подарок. – Утром перед его отъездом из Клэйборна я нашла подарок у себя на столе. Под слоем упаковочной бумаги была его тарелка с рождественского ужина, натертая до блеска, с запиской: «Рейчел, возьми ее себе. В моей семье и так куча клэйборнского имущества. Поставь ее куда-нибудь, чтобы я видел, это будет напоминать мне о лучшем вечере этого года».

– О, отлично, – говорит он. Наступает неловкая пауза, потому что мы оба не умеем принимать комплименты. – Пойду расколю еще десяток дров, – говорит он. – Это лучше, чем слушать речи Придурка о его соревнованиях. Позвони мне завтра, расскажи, как дела.

– Позвоню. Пока, Джейк.

Чуть позже я решаюсь заглянуть в комнату Фредерика. Нахожу его уснувшим в нижнем белье, с мокрыми волосами на подушке.

На цыпочках возвращаюсь в гостевую комнату и ложусь обратно.

* * *

Проснувшись, я слышу, как кто-то ругается.

– Все, чего я хотела, – провести рождественское утро со своим сыном и внучкой! – причитает Элис. – Неужели это слишком много?

– Это все, чего ты хочешь? Это – и литр моей крови.

– Какой пример ты подаешь?

– Рейчел – большая девочка, Элис. Она знает о моих недостатках, хорошо? И принимает их.

– У нее есть выбор?

Мое сердце сжимается от печали, и я чувствую себя нездоровой. В моей комнате слишком жарко, и мне не хватает воздуха. Я выхожу из спальни и поспешно спускаюсь по лестнице. Обуваюсь у входной двери и выскакиваю на улицу, захлопывая за собой дверь.

Джинсы не защищают от ледяного воздуха на веранде, но он помогает мне. Но сердце все не может успокоиться и стучит, как барабан в быстрой рок-песне. Когда дверь открывается у меня за спиной, я резко поворачиваюсь.

Это дедушка Фрэнк. Он садится рядом со мной.

– Привет.

– Привет, – выдыхаю я.

– Выглядишь неважно.

– Чувствую себя неважно.

– Что не так?

– Не могу дышать, – говорю я.

– Ты не доросла лет на тридцать, чтобы иметь проблемы с сердцем. – Он берет мою руку и прижимает два пальца к запястью. – Рейчел, у тебя паническая атака?

Я смотрю на него.

– Откуда мне знать?

Он гладит меня по руке.

– Ощущение обреченности, учащение дыхания. Может, тошнота.

– Похоже на то.

– Это самая распространенная вещь в мире. Пройдет. У некоторых людей такое часто – это мешает жить. И им нужна помощь. Но если у тебя такое случается раз или два, скажем, в трудный рождественский вечер, даю благоприятный прогноз.

– Рада слышать, – пытаюсь не дышать так тяжело.

– Я прописываю тебе… прогулку по кварталу. Но нам понадобятся пальто. – Он возвращается в дом за ними.

Прогулка помогает. Я иду за дедушкой по пустому парку по соседству, мимо замерзшей игровой площадки.

– Фредерик играл в Малой лиге на этом поле, – говорит он, указывая.

– Сложно представить.

Дедушка смеется.

– У него не особо получалось. На второй год его выгнали из команды.

– Могу поспорить, он не расстроился.

– Ничуть, – соглашается дедушка.

– Мы тоже так делаем, – говорю я. – Гуляем с Фредериком.

– Он всегда любил прогулки, – говорит доктор Ричардс. – Сказал мне однажды, что закончил много песен таким образом. Прогуливаясь, менял местами слова в голове.

– Почему Фредерик не водит? – спрашиваю неожиданно.

– Он не рассказывал тебе?

У меня шея покрывается мурашками.

– О чем?

Дедушка Фрэнк останавливается под серебряной березой, кусочки тонкой коры которой развеваются на ветру.

– Он водил. Но когда ему было девятнадцать, врезался в дерево. Перепугался так, что никогда больше не садился за руль.

Не знаю, как реагировать на эту историю. С трудом представляю, чтобы Фредерик чего-то боялся.

– Кто-то пострадал?

– Он был один, скорее всего пьян. Сломал пару ребер о рулевую колонку, но это все. Однако этого, судя по всему, оказалось достаточно.

Мы идем дальше.

* * *

– Он поменял свой билет, – восклицает Элис, когда мы возвращаемся домой. – Уезжает сегодня.

У меня сжимается сердце. Он не оставит меня здесь. Я бегу наверх. Его комната пуста, моего подарка нет. Гитары нет. Я падаю на его кровать и закрываю лицо руками.

Кто-то заходит и садится на кровать рядом со мной. По звуку шагов это Элис.

– Рейчел, – говорит она.

Я не поднимаю на нее глаза. Добрые слова от Элис сейчас не помогут.

– Рейчел, мне жаль, что он подвел тебя. Он не умеет быть отцом.

Серьезно? Он выполняет эту работу очень даже неплохо обычно. Я быстро сажусь, злость кипит у меня внутри.

– Почему ты отталкиваешь его?

Элис отшатывается от вопроса. Ее губы дрожат.

– Он сам виноват.

– Моя тетя Лиза… – сглатываю я. – Мы не будем ей звонить.

– Хорошо, – говорит Элис шепотом.

Я с трудом могу произнести почему.

– Она оставила меня в доме. В Орландо. Она оставила меня, а Фредерик нет.

– Ох, – шепчет Элис.

Она хочет взять меня за руку, но я отдергиваю ладонь.

– Если ты не можешь простить его, – выдавливаю из себя, – мы не можем сюда приезжать. – Я думаю о предложении Джейка встретить меня в Бостоне. Если Фредерик уезжает, то и я могу. – Если ты не можешь простить его, я не могу остаться здесь. Потому что… – Я задыхаюсь от слез. – Потому что я его тоже люблю. И ты все усложняешь.

Элис бледнеет. Затем она поднимается с кровати и уходит из комнаты.

Я жду, пока ее шаги стихнут на лестнице, прежде чем закрыть лицо руками и заплакать. Потому что Фредерик наконец сделал то, чего я боялась.

Он бросил меня.

* * *

Мой отец даже не звонит мне до девяти часов следующего утра. Я лежу в кровати, раздумывая, стоит ли вообще подниматься, когда мой телефон звонит.

– Рейчел, – говорит он, его голос звучит совсем не приветливо. – Я должен перед тобой извиниться.

«Десять раз. Или миллион», – но я не готова принять даже одно извинение.

– Где ты?

– Стою на пляже. Еще ночь.

«Почему ты не забрал меня с собой?»

– Рейчел, что ты сказала Элис?

– А что?

Он усмехается.

– Что бы ты ни сказала, это подействовало. Либо причина в этом, либо зомби до нее добрались.

– То есть?

– Вчера вечером она пришла к Эрни, а потом подвезла меня в аэропорт. Попросила прощения.

– Правда?

– Я очень сильно перед тобой виноват.

«Тогда почему бы тебе не вернуться?»

– Мне понравилась шляпа, – добавляет он.

– О, хорошо. – Я заметила, что он никогда не надевал шапку, даже в самые холодные дни в Нью-Гэмпшире. Нашла для него одну из шерсти марки Stetson, она выглядит круто и к тому же теплая. Я не могла дождаться, чтобы подарить ее ему, а теперь не могу вспомнить почему.

– Я позвоню тебе завтра, хорошо?

– Хорошо, – говорю шепотом и кладу трубку.

* * *

Я читаю старую биографию Эрика Клэптона, которую нашла у Фредерика в комнате, когда мой телефон звонит снова. Номер незнаком.

– Алло?

– Привет, Рейчел. Это Эрни.

– Привет.

Надеюсь, он не будет тоже извиняться. Неловких бесед мне уже хватит на несколько лет вперед.

– Занята?

Улыбаюсь.

– Нет. А что?

– Готова к небольшому приключению?

– Э-э… конечно. Какому?

– Фредерик оставил тебе подарок в шкафу. Открой его и возьми с собой. Я скоро приеду.

– Это очень загадочно, Эрни.

– Увидишь, – говорит он. – Буду через десять минут.

Я иду в комнату Фредерика и открываю дверцу шкафа. И точно, там лежит большая коробка, завернутая в упаковочную бумагу и перевязанная красивой лентой, но без открытки. Я присаживаюсь и развязываю ленту, а затем разрываю бумагу.

В коробке нахожу пару водонепроницаемых перчаток, шерстяной шарф-трубу и большую лыжную маску. А еще теплые штаны фирмы North Face, точно как у Авроры. На дне коробки лежит записка, написанная почерком Фредерика.

«Поехали со мной на Сноу Крик в эти выходные. Даже девочки из Орландо могут справиться с «горой» Миссури. Мигом научишься кататься на лыжах. Папа».

Обиженно откладываю записку. Затем беру коробку и бегу вниз, быстро нацепляю обувь. Когда я открываю входную дверь, то вижу «Бьюик», подъезжающий к дому, из его выхлопной трубы валит дым.

Я замедляюсь, распахиваю дверцу со стороны пассажирского сиденья и усаживаюсь внутрь.

– Ты шутишь.

Рука Эрни замерла на пути к рукоятке переключения скоростей.

– Почему? – На нем черные лыжные штаны, оранжевая парка и выражение легкого удивления, которое я часто вижу на его лице.

– Он отправил тебя кататься со мной на лыжах. И ты сказал: «Конечно, чувак, не проблема».

Эрни колеблется с ответом.

– Мне нравится кататься на лыжах.

– Не в этом дело! – Тон моего голоса вот-вот станет истеричным. – Он отправил тебя нянькаться со мной, решать его проблемы. Почему ты соглашаешься на это?

«И почему соглашаюсь я?»

Эрни ничего не говорит. Он просто ждет.

– Черт его побери, – ругаюсь я. – Я прям слышу его сейчас. «Как жаль, что я положил записку в коробку. Но ничего, Эрни за меня все сделает. Скажу Генри заплатить ему по цене репетиции за этот день».

Слышу смешок Эрни.

– Ты забавная, когда злишься.

– Тогда у меня очень забавная неделя. – Я ударяю рукой по приборной панели. Слезы выступают у меня на глазах.

– Все сложно, Рейчел, – говорит Эрни, поворачивая ключ, чтобы заглушить двигатель. – Мы с Фредериком помогаем друг другу уже очень давно.

– Правда? – продолжаю я. – Почему же ты написал столько песен с ним, но на всех альбомах только его имя? Ты его тень. – Я понимаю, что захожу слишком далеко. Но вчера я защищала Фредерика. Теперь мне хочется удариться головой о приборную панель.

– Теперь мы можем ехать кататься? – спрашивает он тихо. – Только сходи за пальто. Будет весело.

* * *

– Поворачивай, поворачивай, поворачивай! – кричит Эрни, когда я несусь в сторону деревьев.

В самый последний момент я смещаю вес на правую ногу и сгибаю колени. Чудом поворачиваю.

Однако мои лыжи пересекаются. И я падаю. Снова.

Двое ребятишек примерно пяти лет проносятся мимо меня, лежащей на снегу.

Эрни подъезжает, присыпая меня снегом.

– Было хорошо. Ты повернула три раза.

– Результат, – вздыхаю я.

– Давай сделаем еще парочку заходов, – говорит он. – Потом пойдем в домик и закажем всю еду, что у них есть.

– Договорились, – соглашаюсь я. – Но Фредерик платит.

Эрни поднимает подбородок к невероятно голубому небу и смеется.

– Прости, – говорю я Эрни через полчаса, когда мы окунаем картошку фри в соус барбекю.

– За что?

Удрученно смотрю на него.

– За то, что наговорила в машине. Не мое дело, кто пишет песни.

Он окунает свой ломтик картошки.

– Знаешь, не каждый хочет быть на виду.

– Наверное.

– Правда. Ты когда-нибудь думала, почему он такой одинокий?

– Что? – Я таращусь в его большие карие глаза.

– Он не завел ни одного хорошего друга за последние десять лет, – говорит Эрни, попивая колу. – Если ты Фредерик, тебе вечно приходится думать, чего хотят от тебя люди. Женщины хотят увидеть свое фото в US Weekly или же его денег. Фанаты хотят фотографию, чтобы опубликовать свой лучший статус на «Фейсбуке». Он не может доверять почти никому.

Я играю с соломинкой в своем напитке.

– Тогда почему он сейчас не здесь, с нами? Нам с тобой можно доверять.

– Рейчел, – говорит Эрни, усмехаясь и потирая лысину. – Ты не думала поступать на юриста? Думаю, тебя ждет большое будущее в зале суда.

* * *

Через несколько дней Элис возвращается на работу в университетскую библиотеку. И я остаюсь в тихой компании дедушки Фрэнка. Он преподает в медицинской школе, а там еще каникулы.

– Мне дали список продуктов, которые надо купить, – говорит он утром, когда мы остаемся вдвоем.

– Я помогу, – предлагаю я.

– И нам, думаю, нужно для начала зайти в книжный магазин, – кивает он. – Там делают вкусный горячий шоколад.

Я уже обожаю этого человека.

– Пойду возьму пальто.

В магазине я покупаю книгу по программе теории музыки, которая у меня будет в следующем семестре, и мы садимся за столик в кафе. Напротив меня дедушка листает страницы The Economist и отламывает кусочки от печенья, которое он купил на двоих. Оно размером с тарелку.

Потягивая латте, я открываю книгу. Новая страница, новое начало, новый урок. Чашка кофе и молчание моего дедушки. Эти две вещи помогают унять сердечную боль прошлой недели. На какое-то время я забываюсь, читая описание того, как человеческое ухо превращает звуковые волны в музыку.

Затем читаю об эксперименте настолько ботанском, что нужно не забыть рассказать о нем потом Джейку. Композитор в 1950-е годы записал несколько песен, каждую на разных музыкальных инструментах. Затем, соединяя их, он отбросил «начало каждой ноты» – момент, когда молоточек ударяет по струне фортепьяно, первый вдох звука флейты, вибрирующий момент гитарной струны, – и произошло кое-что странное. Слушатели, не получившие первые ноты, не смогли разобраться, какой инструмент играет. Даже профессиональные музыканты, прослушавшие записи, дали неверные ответы.

Я откладываю книгу, с трудом веря, что знакомый звук гитарной ноты без своей начальной доли может стать неузнаваемым. Готова поставить деньги на то, что за годы прослушивания гитары Фредерика я научилась узнавать этот звук всегда и везде.

Фредерик звонит мне теперь каждое утро, но я не отвечаю. Не хочу ссориться с ним, но пока не готова простить и забыть.

Все равно каждое утро он оставляет голосовое сообщение. Он не упоминает Рождество и негодование Элис. Вместо этого рассказывает мне разные новости: что он попробовал пиццу с моей любимой начинкой – луком и оливками – и что у Генри новая девушка.

В этих сообщениях он рассказывает мне больше, чем обычно. Я внимательно слушаю каждое. Но мое огорченное сердце не позволяет перезванивать.

– И пусть дедуля Фрэнк сводит тебя в «Вудъярд Бар-Б-Екю» за обжаренными корочками, – сказал он в конце последнего сообщения, не упоминая, почему не может сводить меня сам. – Удивимся через пару недель, – говорит он всегда в конце.

Наши отношения словно эксперимент, в котором что-то пошло не так. Может, мы с моим отцом никогда не научимся как следует слышать друг друга, потому что столько раз в самом начале все обрывалось и ломалось.

ПРОТИВОПОЛОЖНОЕ ГОЛОСОВЕДЕ́НИЕ – движение мелодии и голосов в разных направлениях: одного на верхние ноты, другого – на нижние.

Глава 21

Перед самым Новым годом я заполнила пять заявок в колледжи. Оплачиваю их подачу кредитной карточкой Фредерика. Раз мы до сих пор не разговариваем, это единственный способ сообщить ему, в какие колледжи я поступаю.

Клэйборнский колледж – первый в моем списке. И – нехотя – я указываю, что мой родитель учился там, вписывая его имя.

Фрэнк и Элис отвозят меня в аэропорт Канзаса. После долгих объятий я сажусь на самолет в Бостон.

И Джейк. Я так рада увидеть Джейка. Когда я наконец добираюсь до Хабернакера, понимаю, что вкус его поцелуев именно такой, какой я запомнила.

Еще когда Джейк был просто именем на электронной почте, он предупреждал меня, что зима в Нью-Гэмпшире – вовсе не шутки. Оказывается, он прав. Весь январь я дрожу от холода. Плитка на полу нашей ванной в общежитии такая ледяная, что обжигает ступни. Подушка на окне в нашей комнате пустует из-за сквозняка у старомодных окон.

– Вот так выглядят минус двадцать, – говорит Джейк однажды утром, когда мы все вместе выходим из столовой после завтрака.

Я тяжело вздыхаю.

– У меня в носу все замерзает.

– Тебе хотя бы не приходится ходить полтора километра до колледжа, – говорит он, заматывая вокруг шеи шарф и оставляя на виду лишь верхнюю половину лица. В этом семестре Джейк проходит два научных курса и курс по высшей математике в Клэйборнском колледже, потому что уже окончил все курсы в КПреп.

С такими успехами он не может не поступить весной в колледж. Но он ненавидит, когда я говорю это, потому что суеверный.

Я встаю на цыпочки, чтобы чмокнуть его в переносицу.

– Увидимся на английском?

Он кивает.

– Беги, пока не замерзла.

Я спешу на первый урок. Сидя на лекции музыкального факультета, я готова снять только перчатки. Старые радиаторы под окнами дребезжат от усердия, но в кабинете все равно жутко холодно.

Мой телефон вибрирует от сообщения, и я достаю его замерзшими пальцами. Отец написал.

«Привет, Рейчел. Выпьешь кофе с недоумком?»

«Недоумок» – отличное дополнение к коллекции, и мне интересно, как долго Фредерик придумывал это слово.

Мне довольно давно приходят эти занятные сообщения. Он уже использовал слова «безысходный» и «невзгода» на этой неделе.

Я не отвечаю ни на одно, хотя слово «нелепый» сейчас прямо просится.

Когда он сбежал в Калифорнию, я дала себе перерыв от всего, что связано с Фредериком. Однако теперь он вернулся в Клэйборн, и мне стыдно. Это Фредерик повел себя по-детски – он не мог вытерпеть нескольких дней с родителями без скандала.

Игнорировать его, пока он был за тысячи километров, – одно. Но если я не отвечу после того, как он преодолел такое расстояние, чтобы быть рядом со мной, то поведу себя как малолетнее чудовище, разве нет? Все равно что захлопнуть дверь в свою комнату и надуть губы.

Уже прошел целый месяц с тех пор, как мы разговаривали последний раз. Он перестал оставлять многословные голосовые сообщения около двух недель назад. Но по крайней мере раз в день его имя появляется во «входящих вызовах». И его сообщения начинают заставлять меня задуматься о том, чтобы поменять решение.

Еще хуже то, что, игнорируя его, я чувствую себя жутко неуверенной. Как долго он не сдастся и будет звонить?

Профессор начинает лекцию с того, что рассказывает о ключевых знаках.

– Итак, «случайный знак альтерации» – это знак в нотной строчке, который отличается от ключевых. Однако в таких знаках нет ничего случайного, несмотря на их название. Использование альтерации придает музыке яркость и глубину, позволяя композитору расширить гамму цветов на палитре.

Скидывая пальто, я начинаю записывать. Слава богу, есть школа и все, на что можно отвлечься.

* * *

В следующий четверг, ожидая звонка от Джейка, когда вибрирует телефон, я отвечаю, не взглянув на экран.

– Алло?

– Привет, Рейчел. – Голос Фредерика хриплый и теплый.

Я закрываю глаза.

В ответ на мое молчание он спрашивает:

– Моя пропавшая без вести дочь здесь?

Серьезно?

– Фредерик, притворюсь, что не слышала этого.

Он фыркает.

– Это черный юмор. Я в городе. – Он говорит так, будто я еще не знаю. – И сегодня отличная погода. Выходи, выпьем кофе.

Я сдаюсь. Отказаться будет провокацией. А хорошие девочки бегут от такого, как от чумы. И у меня нет уроков днем, так что даже формальной причины для отказа нет.

– Я собиралась встретиться… – почти произношу имя Джейка, но что-то меня останавливает. – Иду на ланч с Авророй. Может, в полвторого? Встретимся у входа в твою гостиницу.

– Буду там, – говорит он.

Он выходит в назначенное время, на нем шляпа, которую я подарила ему на Рождество. Он быстро обнимает меня за плечи.

– Много дел?

– Ага, – говорю угрюмо. – Новые курсы. – «Новый парень». Я до сих пор не уверена, стоит ли рассказывать ему о подробностях своей жизни. Поэтому спрашиваю: – А ты чем занимался?

– Написал несколько песен. Стараюсь не сидеть без дела. – Вместе мы идем по Мэйн-стрит, навстречу бледному зимнему солнцу. – Какие курсы у тебя в этом семестре?

Мы вернулись к безобидным темам, как было в Орландо.

– Английский, читаем Чосера. Снова испанский. История искусств. Теория музыки, – говорю о ней в самом конце, выжидая, обратит Фредерик внимание или нет.

– Правда? – Он косится на меня. – Ты не рассказывала, что она входит в круг твоих интересов.

– Рассказываю. – Я сглаживаю момент. – Мне нравится музыка, но я думаю, не одна ли это из тех вещей, которые становятся менее привлекательными по мере того, как узнаешь о них больше. Как астрономия. – Я люблю звезды, но, в отличие от Джейка, не жажду узнать, что это газовые шары, внутри которых происходят реакции термоядерного синтеза.

– Музыкальная теория – отличный курс, – говорит Фредерик. – Мне было интересно узнать, что существует причина, по которой одни звуки сочетаются, а другие – нет, что слушающий всегда стремится преобразовать неблагозвучный звук в благозвучный.

– Но разве это не слишком все упрощает? Не делает нас предсказуемыми?

– Люди и есть предсказуемые, – возражает он. – И я не прочь разобраться почему.

Несколько мгновений мы идем в тишине. Потом я задаю вопрос:

– Как прошел новогодний концерт?

– Хорошо.

Мне хотелось бы услышать больше, но он молчит. Он словно утаивает от меня крутую часть своей жизни, я устала переживать из-за этого.

– Ты никогда не рассказываешь мне о своей работе. Почему?

– Ладно, – усмехается он. – Мы отыграли девяностоминутный концерт для шести тысяч человек, по большей части песни, которые я написал десять лет назад, потому что именно их все пришли послушать. Люди аплодировали. И Генри зачислил на мой счет девяносто тысяч долларов.

– Очередной день в офисе, – бормочу я.

– Именно. Мой способ заработка – самый эгоцентричный в мире. Это как… профессиональная мастурбация.

Пришла моя очередь фыркать.

– Фразочка для US Weekly.

– Не шучу. Я не говорю об этом, потому что… – Он делает такую длинную паузу, что мне кажется, он не продолжит. – Твоя мама стала медсестрой, верно? Ради больных детей. Господи. Разве может быть что-то лучше этого?

У меня из груди вырывается сдавленный звук, потому что он сейчас говорит точно как Элис.

– Зайдем? – Он указывает на магазин.

Я была занята тем, чтобы моя голова не взорвалась, и не заметила, где мы оказались.

– Зачем?

– Хочу показать тебе кое-что.

Я иду за ним по магазину к одной из витрин.

– Шерстяные лосины? Наверно, колючие.

– Я тоже так думал, – говорит он. – Но они из мериносовой шерсти. Пощупай. Друг посоветовал. Давай купим тебе пару, и обещаю, ты вернешься за еще одной.

– Посмотрим. – Интересно, с каким другом Фредерик обсуждает нижнее белье?

– К концу зимы мы разберемся, как справляться с холодом, – говорит он. – Что ты думаешь? – протягивает мне огромную пушистую шапку.

– То, что нужно. Для кого-то другого. – Я кладу ее обратно на вешалку.

Февральское солнце освещает нас, когда мы выходим из магазина. Его тепло начинает растапливать мое сердце. Мы садимся за уличным столиком кофейни.

– Какая волна тепла, – замечаю я, поворачиваясь лицом к солнцу. – Буду фотосинтезировать.

Попивая капучино, позволяю себе греться под вниманием Фредерика. Он начинает рассказывать о теории музыки. И вот моя детская мечта провести с ним время становится явью.

– Невозможно выучить квинтовый круг на фортепьяно, – говорит он, жестикулируя для подтверждения своих слов. – Клавиатура устроена так, чтобы можно было легко сыграть мажорную гамму. Но на гитаре ты чувствуешь интервалы. Это словно смотреть прямо в музыкальную ДНК. Я покажу тебе как-нибудь.

– Было бы здорово. – Я до сих пор грежу о том, что Фредерик научит меня играть на гитаре. Однажды я наберусь смелости попросить его об этом.

– Это единственная домашка, с которой я могу тебе помочь. Чосера придется изучать самостоятельно.

Я помешиваю пенку в своем бумажном стакане. Периферийным зрением замечаю женщину, наблюдающую за нами. Даже двух. Они остановились рядом с толпящимися у кофейни.

Сначала я думаю, что это просто глазеющие фанатки. Такое до сих пор случается даже в Клэйборне. Но затем я узнаю женщину, лицо которой видела в окне ресторана «У Мэри» и на листовке агентства недвижимости. И она таращится на нас с удивлением.

Почему?

У меня ощущение, будто что-то не так. Я нарочито кладу руку отцу на рукав. Подаюсь к нему.

– Когда ты начал играть на гитаре?

Его улыбка у меня перед глазами.

– В средней школе, – говорит он. – Купил гитару Les Paul Junior на заработанные на автомойке деньги.

Конечно, я это знаю. Прочитала об этом много лет назад. Когда я украдкой снова смотрю на женщину, вижу, что она словно застыла и не может отвести взгляд.

– О черт, – говорит отец. Он тоже ее заметил.

– Что не так? – спрашиваю я, пытаясь говорить как ни в чем не бывало. Фредерик выглядит так, будто готов подскочить с места.

Краем глаза я наблюдаю, как эти женщины быстро уходят. Проходят мимо кофейни и идут по улице.

Отец судорожно вздыхает.

– Просто… небольшое недоразумение. Которого легко можно было избежать, конечно же. Я, как всегда, на высоте.

– Она твоя девушка?

Он поворачивается ко мне, прищурившись, и выдерживает паузу. Я вижу, что он пытается понять, специально ли я это устроила.

– Да.

– И она не знает, что у тебя есть дочь? – От этих слов мое сердце сжимается.

Он закрывает глаза на короткий момент.

– Верно. Но скоро узнает.

– Серьезно? Мое существование до сих пор хранится в тайне. Ого. – Мой голос превращается в писк на последнем слове.

– Это нечестно. – Он краснеет, пугая меня. – Мне правда нравится эта женщина. И мне было сложно найти способ рассказать ей, что я член-основатель клуба анонимных подонков. – Он встает. – Но я сейчас займусь этим.

Я поднимаю на него глаза, все еще пораженная.

– Итак… была рада повидаться.

С видом проигравшего он берет со стола свою шляпу.

– Ага. Теперь я пойду извиняться перед Норой за то, что повел себя как идиот. А позже позвоню тебе и сделаю то же самое. Это я умею делать. Не мерзни. – И он уходит.

Я поворачиваюсь, наблюдая за ним. Женщина остановилась на полпути к Мэйн-стрит. Она и ее подруга смотрят, как Фредерик приближается.