Читать книгу "Полутона"

Глава 27

Спустя два дня я возвращаюсь домой после уроков и нахожу бумажный пакет у нашей двери. «Рейчел» – написано сверху. Я открываю его и вижу большую коробку презервативов внутри – полный ассортимент. И записка: «Рейчел, их срок годности – четыре месяца. Так что не торопись. Папа».

– О боже! – вскрикиваю я, краснея в пустом коридоре. Затем захожу в комнату и ищу, куда их спрятать.

После нашего разговора на кровати Джейка мы с ним лишь обмениваемся вежливыми фразами. А сегодня я заметила его в столовой в окружении смеющейся толпы младшеклассниц.

Меня словно в живот ударили.

– Где Джейк? – спрашивает Аврора, сидя у окна, точно прочитав мои мысли. Она смотрит на нашу неубранную комнату, как будто могла случайно его не заметить. – Давно его не видела.

– Думаю, он занят, – говорю я, пытаясь скрыть горечь в голосе.

Аврора щурится, глядя на меня поверх ноутбука.

– Занят для тебя? Не верю.

Я собиралась погрузиться в домашнее задание по испанскому. Однако на уме слишком много всего.

– Приберусь немного. Не могу думать.

– Digame[17]17
  Скажи мне (исп.).


[Закрыть], Рейчел. Что у вас не так с Джейком?

– Не хочу это обсуждать. – Начинаю раскладывать тетради на столе, где уже нет свободного места.

– Этот парниша любит тебя. Все не может быть плохо. Расскажи.

– Расскажу, – срываюсь я. – Как только ты познакомишь меня со своим тайным бойфрендом.

Аврора делает обиженное лицо. Затем снова опускает глаза на монитор и больше со мной не разговаривает.

Чувствуя себя виноватой, выхожу из спальни и начинаю прибираться, надеясь, что это поможет привести мысли в порядок. Выбрасываю старые записи, оставшиеся с прошлого семестра. Складываю в стопку журналы Авроры, так как они валяются по всему полу у нас в комнате. Приятно заняться чем-то полезным.

Я стала вспыльчивой из-за того, что скучаю по Джейку. Мне не нравится думать о себе как о ком-то, кому необходимо внимание парней.

– Проблема многих женщин, – говорила мама, – в том, что они считают, им нужен мужчина, чтобы найти себя. Мужчина же хочет только одного.

Отправляя в мусорное ведро очередную порцию бумаги, я понимаю, что застряла на одной бесчувственной мысли. Моей матери было что сказать о мужчинах. Но ни один мужчина никогда не переступал порог нашего дома помимо тех, кто приходит починить технику или проверить счетчики.

Почему? Страх? Как и у Фредерика, который перестал водить после того, как врезался в дерево.

И не важно, что говорила мама, в эту самую секунду я готова отдать что угодно, чтобы позвонить ей и излить душу. Что угодно.

Я прибираюсь в комоде, что дает мне возможность занять чем-то руки. Убираю все заколки и расчески в верхний ящик. Меняю простыни на постели, завязывая в них всю грязную одежду.

Включая старый пылесос, который мы купили в секонд-хенде, я атакую комки пыли в углу спальни. Комната стала выглядеть лучше. Старой футболкой я даже вытираю пыль на столике. Там стоит мамина шкатулка, под ней свободный от пыли прямоугольник. Кладу шкатулку на кровать, пока прибираюсь.

Шкатулку я вытираю в последнюю очередь. Открыв крышку, откладываю подставку с мамиными украшениями и рассматриваю фотографии внизу. Я, сидящая с улыбкой на коленях у Санты. Мне шесть или семь. Мама говорила, что, когда я была маленькой, мы на каждое Рождество ждали в очереди, чтобы увидеть Санту, а в последний момент я всегда трусила и убегала.

Мама обожала эту историю.

– Однажды мы стояли в очереди дважды, потому что ты клялась, что готова с ним поговорить. Бесполезно.

Кладу фотографию на кровать и смотрю на следующую. На снимке тоже я, на сцене во время своего последнего, весеннего, концерта. Я не видела этой фотографии раньше и не знала, что она существует.

Это было всего за месяц до ее смерти.

Перебираю другие фото. Несколько школьных снимков – те самые, ужасные, в неестественной позе на фоне занавешенной серой стены. И фотография нас с Хейзом, улыбающихся на фоне торта в мой день рождения. Насчитала тринадцать свечей на торте. Это было через два года после того, как отец Хейза покончил с собой.

Я рассматриваю улыбку Хейза на фотографии и прихожу к выводу, что в ней нет ни намека на печаль. Может, через год мне тоже станет легче.

На дне шкатулки лежит блестящий желтый конверт. Достаю его. Он плохо заклеен и открывается, как только я провожу ногтем по краю. Внутри стопка фотографий одинакового размера, вероятно, сделанных в одно время.

У меня перехватывает дыхание при виде первой из них.

Со снимка на меня смотрят молодая версия моей мамы и Фредерик. Он обнимает ее одной рукой, а другая у нее на колене. Мама косится на него и смеется. На них шорты и кроссовки, они сидят на ступеньках какого-то крошечного дома. Но меня удивляют не молодые лица и длинные волосы, а выражение маминого лица. У нее такая влюбленная, такая беззаботная улыбка, что это меня потрясает.

Никогда не видела, чтобы она смотрела так на кого-то.

На следующем снимке у Фредерика борода. Он сидит без майки в кресле, в руках гитара, а мама стоит позади него, положив руки ему на плечи. Ее пальцы чувствуют себя так уверенно на его оголенной коже, что меня бросает в дрожь. Это именно то, что я никогда не могла представить, – они двое вместе. Нескрываемая радость на мамином лице меня поражает.

Я даже не понимаю, что плачу, пока не прибегает Аврора.

– Что случилось? – Она садится на кровать. – О! Это твоя мама.

Аврора берет стопку снимков и перебирает их.

– Где это? – Она указывает на фото. Фредерик стоит на тропинке с гитарой на боку. За ним желтые и оранжевые осенние листья. На следующем фото рядом с ним мама.

Они целуются.

Я вытираю глаза тыльной стороной ладони.

– Понятия не имею. Никогда раньше не видела эти фотографии. Она обманывала меня.

Аврора выглядит напуганной.

– Обманывала? Насчет снимков?

Киваю. Я много раз спрашивала у мамы, есть ли у нее его фотографии. Когда немного повзрослела, спрашивать, конечно, перестала и начала искать в интернете.

– Дорогая, она не хотела вспоминать об этом. Ее несложно понять.

– Нет, сложно! – вскрикиваю я. На следующем фото они вдвоем склонились над картой. Его пальцы смахивают прядь волос с ее плеч. Мамина рука на его руке.

Они такие счастливые.

Настоящая ложь, понимаю я, не в том, что фотографии существуют, а в том, что на них изображено. Каждый раз, когда мама упоминала о нем, казалось, будто он причинил ей боль, словно это была болезнь. Но это неправда. Мама любила его.

Это не было сомнительной случайностью или дешевой ошибкой.

– Ей просто не повезло, – вздыхает Аврора, откладывая снимок на кровать. На нем Фредерик тащит ее на спине посреди какой-то поляны. – Сколько ей было, когда она умерла?

– Тридцать восемь.

Аврора вытирает глаза.

– Она могла бы влюбиться снова, нет?

Я не знаю. Мое восприятие ее претерпевает огромные изменения. Мама, которую я знала, измеряла риски и оценивала пипеткой. Она верила, что удовольствия нужно откладывать на потом. Однако, очевидно, так было не всегда. И я – та, кто превратил счастливую девчонку на фото в усталую женщину, работающую двойные смены в больнице.

Увидев следующую фотографию, я щурюсь. Но потом издаю удивленный возглас.

– Dios[18]18
  Боже! (исп.)


[Закрыть]! – восклицает Аврора. – Твоя мама играла на барабанах?

Это она на сцене, держит палочки над барабанами. Ее волосы собраны в пучок на затылке.

На бас-барабане наклейка «Блюз Дикого города».

– Дикий город, – говорит Аврора. – Прямо как в песне.

У меня нет слов. Я не знаю, как справиться с удивлением. На фото Фредерик у микрофона, а бас-гитара стоит на стойке.

Всю свою жизнь я пыталась понять своего отсутствующего отца. И все это время ничего не знала о маме.

– Кто сделал фото? – спрашивает Аврора. – Кто это? – Она показывает последний снимок, на котором три человека. Трое лежат в траве, а рука одного мужчины поднята, чтобы сделать селфи.

Я даже не задумалась о том, кто мог делать фотографии.

– Это Эрни, – говорю медленно. – Когда у него еще были волосы. – Беру конверт и переворачиваю. «Хэтэуэй», – написано в углу.

– Какое счастье, что Эрни фотографировал и теперь эти снимки твои.

Я не уверена. У меня кружится голова.

* * *

Следующие несколько дней тяжелые.

Большую часть года Клэйборн был моим Хогвартсом – отдельное место в моей жизни, где все в основном хорошо. Однако горе нашло меня и в Нью-Гэмпшире. Мне просто грустно. Печаль висит надо мной, словно туча.

Я по-прежнему выбираюсь из постели каждое утро и хожу на уроки. Но как только прихожу, не могу сконцентрироваться. Я искала в Google маму вместо отца. Поиск «Дикого города» никогда не давал результатов. А вот поиск «Блюза Дикого города» привел к старому списку треков клуба в Канзасе.

Названия песен были незнакомы, как и обложки. Однако певцом значился Фред Ричардс, басистом – Эрни Хэтэуэй, а барабанщиком – Дженни Кэй.

У моей мамы было сценическое имя.

Тем временем уроки продолжаются. Я сижу на задней парте на лекции по английскому, голова гудит. Меня занимают мысли о матери, а не о сложностях среднеанглийского языка.

Двумя рядами впереди Джейк лихорадочно все записывает. А я думаю о маленьком зеленом доме, в котором мы жили во Флориде, о том, как делала домашнюю работу на кровати, пока мама готовила ужин на кухне.

Я так долго мечтала об этом – об учебе в подготовительной школе, о жизни в красивом кампусе Новой Англии. А теперь думаю лишь о том, что матери больше нет. Хочу вернуться в прошлое, слезть с кровати в нашем маленьком доме и зайти в кухню, смотреть на мамино лицо, пока она натирает специями две куриные грудки и отправляет их печься в духовку.

Если бы я только могла увидеть ее еще один, последний раз, может, поняла бы все, что случилось. Но ее нет. У меня нет второго шанса.

Доска, висящая на стене аудитории, расплывается перед глазами.

До конца занятия еще десять минут, но я вешаю сумку на плечо и выскальзываю из класса. Обычно я обедаю с Авророй после уроков, но сегодня мне не хочется ни с кем разговаривать.

Иду обратно в Хабернакер, выложенная плиткой дорожка мокрая после весеннего дождя, воздух прохладный и влажный. Мысленно я возвращаюсь к маме в больничную палату. Впервые за месяц позволяю воспоминаниям завладеть мной. Первые дни в больнице она была почти все время в сознании. Когда к нам заходил врач, я пыталась понять все, что он говорит про антибиотики и необходимость сбить жар. Но мама, кажется, никогда не слушала. Она не отводила от меня глаз.

Думаю, она знала.

Ничего не оставалось, как ждать и надеяться и держать Хейза за руку. Каждые несколько часов он отводил меня в кафетерий и умолял что-нибудь съесть. Его присутствие по-настоящему успокаивало. А теперь даже эта связь со старой жизнью разорвана из-за недопонимания.

Поднимаюсь по лестнице в свою комнату. На столе нахожу чистый лист бумаги и конверт. Пусть мне больше никогда не поговорить с мамой, но есть еще один разговор, который не поздно завести.

Я долго подбираю верные слова.

«Дорогой Хейз,

Я знаю, что прошло несколько месяцев, но мне до сих пор жаль, что мы поругались. Я давно хотела это сказать, но не знала как. До сих пор не знаю. Ты вынудил меня чувствовать себя в ловушке. Потому что я не могла быть тем, кем ты хотел меня видеть.

Я любила тебя как друга. Но ты подталкивал меня к большему, когда я не была готова. Если и был лучший способ тебе это сказать, я его не заметила. За это прости.

Но я никогда не забуду, что ты помог мне пережить последний год. Я люблю тебя, Хейз. Пусть и не так, как ты надеялся.

Рейчел».

Это маленький шаг, но мне лучше, когда я выговариваюсь. Пишу его имя на конверте и адрес по памяти. Затем выхожу, чтобы купить марку.

Глава 28

Еще через несколько дней погода решает сделать последний рывок и одарить нас морозами, я наблюдаю, как отец подходит к перекрестку, на котором мы договорились встретиться.

Я почти придумала причину, чтобы с ним не видеться, потому что до сих пор чувствую себя подавленной. Наверняка он все поймет по моему лицу, а мне не хочется объяснять. Но мы давно не виделись, и, если я откажусь сегодня, он позвонит завтра снова.

В задний карман я положила одну из фотографий, которые нашла, с Фредериком и матерью. Только еще не поняла, какие вопросы хочу задать.

Мама провела семнадцать лет, не рассказывая о том, что произошло. Надеюсь, мне потребуется меньше времени, чтобы решиться спросить.

Он машет мне, подойдя к углу. Однако не успевает на светофор, и между нами начинают нестись автомобили. Я тру замерзшие руки и жду.

– Привет!

Оборачиваюсь на голос Джейка и улыбаюсь, словно цветок, который поворачивается к солнцу. Инстинктивно.

– Я просто скучал по тебе, – говорит он. – Ужасно. И ты появилась. – Он берет мои холодные руки в свои.

Я открываю рот, чтобы сказать кое-что, но Джейк быстрее. Он наклоняется и целует меня в губы. Прошло больше двух недель после нашего злосчастного разговора, и в этом поцелуе много страсти. Единственная вещь, сдерживающая мое желание заключить Джейка в объятия, – тот факт, что отец, вероятно, смотрит на нас через дорогу.

Слышу, как машины останавливаются. Делаю полшага назад, но слишком поздно.

– Руки прочь, паршивец, – раздается голос отца.

Джейк пугается и отпускает меня.

– Пап! – восклицаю я.

– Разве не это я должен сказать? Плохо произнес?

Я чувствую, как у меня краснеют щеки. Джейк напротив меня выглядит побитым. Снова прерванным.

Момент неподходящий, но нужно это сделать.

– Что ж, Фредерик, это Джейк. Джейк, познакомься с моим отцом.

Наконец-то.

Они жмут руки. В наступившей тишине я раздумываю, что следует теперь говорить.

– Так, прогуляемся? – предлагает Фредерик.

– Куда ты шел? – спрашиваю у Джейка.

– В спортзал.

– Проводим тебя, – говорит Фредерик. Он поворачивает в сторону главной части кампуса.

Джейк вскидывает бровь, глядя на меня, и я едва заметно киваю.

– Конечно, – говорит он.

– Что ты думаешь, Рейчел? – спрашивает Фредерик. – Пруд? Холм?

– Выбирай.

– Есть еще один путь, – говорит Джейк, не сводя с меня глаз. – Не хотите залезть на колокольню? – Он указывает на белый шпиль, торчащий над зданием библиотеки.

– Туда можно зайти?

– Только если в кармане у тебя случайно найдутся ключи, – говорит Джейк. – Которые, скажем, ты стащил у брата-придурка, пока он был в отключке на каникулах.

Фредерик смеется.

– Отлично. Давайте нарушим парочку правил. Я только этим и занимался в школе.

– Во время недели встреч выпускников, – объясняет Джейк, пока мы пересекаем двор, – есть тур в башню. Но в другое время она закрыта. – Джейк останавливается. – Рей, ты не против? Знаю, ты не любишь нарушать правила.

Он прав, конечно. Но полагаю, мое понимание «хорошей девочки» в корне неверно. Нужно больше доверять своему сердцу и меньше переживать.

– Пойдемте.

Они улыбаются мне, и мы направляемся к библиотеке.

Джейк проводит нас между книжными стеллажами, поднимаемся на шестой этаж. Подходим к металлической двери с надписью: «Только для персонала».

Джейк разворачивается и одаривает нас улыбкой. Затем он дергает ручку и заглядывает внутрь на секунду. На горизонте чисто, он заходит.

Я иду за ним в плохо освещенную комнату, где хранятся принадлежности для уборки и гора пыльных трубок для флуоресцентных ламп. Под знаком стрелки на стене написано: «К башне». Мы проходим по коридору, пока не утыкаемся в старую деревянную дверь.

– Ну, сейчас узнаем, подходит ли ключ или же я привел вас сюда зря. – Джейк достает связку из кармана и выбирает большой медный ключ. Вставляет в замочную скважину и вертит. Дверь отворяется.

– Бинго, – говорит Фредерик. – Поднимаемся?

– Ага, – говорит Джейк, проходя.

Я следую за ним, мои ноги устают после второго лестничного пролета. Тут холодно, но вскоре я покрываюсь потом. Фредерик толкает меня локтем, когда я останавливаюсь перед ним, чтобы отдышаться. Оборачиваюсь, и он мне подмигивает. Кое-кому весело.

После каждого пролета в десять ступенек я поворачиваю налево и вижу еще десять. Лестница крутая, металлическая, вместо поручней – старая труба. С каждым пролетом становится все светлее, и вскоре я понимаю почему. Четыре циферблата на башне сделаны из толстого, полупрозрачного стекла. Каждый около двух с половиной метров в диаметре. Я прохожу один, затем второй, их черные стрелки показывают почти на полдень.

Лестница не кончается, несмотря на то что у меня уже жжет мышцы и колет в боку. В тот самый момент, когда я думаю, что не могу больше идти, лестница наконец проходит сквозь толстый потолок в маленькую деревянную комнатку. Джейк, тяжело дыша, опирается о стену. На его лице скромная улыбка победителя.

– Круто, – говорю я, и его улыбка становится шире. – Идешь, старичок?

Фредерик поднимается, театрально глотая ртом воздух. Затем смотрит наверх.

– Ого.

Над нами висят десятки огромных старинных колоколов разного размера. Некоторые величиной с меня. А на самом верху несколько размером не больше тостера. На одной из стен перед нами множество рычагов, расположенных как клавиши органа. Рядом подставка для нот и старенький деревянный стульчик. Фредерик подходит к рычагам, чтобы рассмотреть.

– Если вы зазвоните в колокол, нам конец, – говорит Джейк.

– Понял, – отвечает отец. Он считает рычаги. – Две с половиной октавы. Выглядит старовато.

– Некоторые колокола висят здесь с шестидесятых годов девятнадцатого века. Но думаю, рычаги не такие древние. На них играют те, кто входит в Колокольную гильдию. Они проводят прослушивание каждую весну. Большой конкурс.

На стене сбоку одна-единственная дверь. Джейк отодвигает засов – металлическую балку – и распахивает. Старинный металлический крюк, цепью крепящийся к стене, держит ее в открытом положении.

Я выхожу за Джейком наружу, где меня встречает пейзаж долины реки Коннектикут на западе, а за ней горы Вермонт.

– Это потрясающе. – Студенты внизу выглядят как солдатики.

– Великолепный вид, – соглашается мой отец, выходя за мной. – Что это? Зеленые горы?

– Ага. А вон там гора Смартс. – Джейк указывает на север.

Втроем мы медленно перемещаемся по площадке вокруг башни, останавливаясь, чтобы рассмотреть пейзаж с разных сторон. Кирпичные здания Клэйборна отсюда выглядят игрушечными.

Тут ветрено, и мороз кусает лицо. Я снова потираю руки, жалея, что оставила перчатки дома.

– Это гора Аскутни, – указывает на юг Джейк. Он обнимает меня сзади, берет мои руки в свои и растирает мои холодные пальцы. Он делает это, почти не задумываясь, будто мы никогда и не ссорились, будто все хорошо. Я опираюсь на него, сглатывая ком в горле.

Замечаю, что Фредерик наблюдает за нами, и он подмигивает. Ветер опять задувает, Фредерик накидывает капюшон своей толстовки на голову и держит.

– Думаю, пора возвращаться, – говорит Джейк. Он идет к углу башни, и я следую за ним. Однако в тот момент, когда мы приближаемся к двери, раздается хлопок.

Джейк кидается к двери и дергает ее за ручку. Та не поддается. Когда он поворачивается к нам, на его лице паника.

– О боже, – говорю я.

Фредерик фыркает:

– Не может быть.

Джейк таращится на дверь.

– На ней даже нет замка, – говорит он. – Какого черта? – Отпускает ручку и толкает саму створку. – Проклятье. – Пинает дверь в растерянности.

Даже не знаю, что сказать. Но в тот момент, когда я начинаю паниковать, дверь неожиданно распахивается, и узкое лицо выглядывает из-за нее.

– Я просто решил над вами подшутить, – говорит незнакомец.

Джейк открывает дверь нараспашку и перепрыгивает через порог.

– Обязательно было это делать?

Обладателем узкого лица оказывается худощавый паренек с черными кудрями. Хотя Джейк и считает себя заучкой, вот кто настоящий ботан. Его кадык нервно дергается, когда он пялится на нас троих.

– Простите, – говорит он. – Вам все равно нельзя быть здесь.

Джейк втягивает воздух сквозь стиснутые зубы.

– Верно. Но думаю, ты только что отнял у меня год жизни.

Фредерик смеется.

– Отличная шутка, малец. Ты нас подловил.

Парень щурится, глядя на Фредерика.

– Мы знакомы? Мне кажется, я вас видел.

– Мне часто так говорят, – отвечает отец.

Тощий паренек смотрит на часы.

– Упс, у меня осталась минута. – Он открывает папку и кладет ее на нотную подставку, а сам садится на табурет.

Время 11:59. Я и забыла, что колокола звонят каждый день в полдень.

– Если мы останемся посмотреть, нас накажут? – спрашивает Фредерик.

Парень качает головой.

– Не-а. Мне все равно. Но концерт идет минут пятнадцать.

На листке с нотами написано: Simple Gifts. Ровно двенадцать – и парень начинает нажимать рычажки. Мелодия разливается с убийственной громкостью в колоколах наверху. Я поднимаю голову и вижу, как колокола раскачиваются один за другим, влекомые металлическими шнурами, которые тянутся от рычагов. Даже когда паренек перестает дергать рычаги, колокольный звон еще висит в воздухе.

Фредерик смотрит на механизм.

– Задержка во времени должна жутко путать, – говорит он.

– К этому привыкаешь, – отвечает парень. Затем, когда эхо умолкает, он начинает играть вторую песню по памяти.

Мы с Джейком поворачиваемся друг к другу.

– Это же… – не могу вспомнить.

– Группа Duran Duran, – фыркает Фредерик. – Песня Hungry Like the Wolf.

– Люблю играть ее в обед, – говорит парень, отбивая ритм.

* * *

Джейк кладет чек на десять долларов на столик у входа в столовую.

– У нас гость, – говорит он милой пожилой женщине.

– Не обязательно это делать, – возражает Фредерик, но Джейк уже идет в очередь.

– Не бери буррито, – предупреждаю я. – Вкус совсем не такой, как в Лос-Анджелесе.

Фредерик наклоняется ко мне.

– Джейк из хороших людей, – говорит он шепотом.

Я смотрю на него, его глаза улыбаются.

– Знаю.

– Почему ты его прятала?

– Сама не понимаю.

* * *

– Давай сюда, – говорю я отцу, и он садится на скамейку перед столом. Джейк сидит напротив нас, у него на подносе гора из двух сэндвичей, чипсов и салата.

– Неплохо, – говорит отец, попробовав суп клам-чаудер. – Вы бы видели ту жижу, которой нас кормили в школе.

– Зато, могу поспорить, она не стоила тридцать тысяч долларов в год, – говорит Джейк. Стаканы в столовой маленькие, так что он взял три с молоком, поставив их в ряд на подносе, точно солдатиков.

– Верное замечание. Не уверен, что Рейчел не тратит деньги впустую.

– Она отбивает их книгами в библиотеке.

Теперь я чувствую смущение.

– Спасибо за экскурсию на колокольню. Это было круто, – говорит отец.

– О, не за что.

Затем Фредерик опускает ложку, хмыкнув.

– Когда эта дверь захлопнулась… – Он начинает смеяться. – Вы бы видели свои лица.

Я вижу, как Джейк краснеет. Он делает глоток молока, но потом смех вырывается, и ему приходится прикрывать рот рукой.

Отец откидывается на спинку старой деревянной скамьи и хохочет.

Джейк чуть не подавился, но потом засмеялся с новой силой. И наконец меня тоже заразили. Интересно, что бы Джейк сделал, если бы дверь и правда захлопнулась? Я хихикаю, пока слезы не выступают из глаз.

Мы все еще смеемся, когда Аврора останавливается у стола.

– Боже мой, – говорит она. – Что я пропустила? И где мое приглашение? – Она опускает поднос рядом с Джейком.

Фредерик тянет ее поднос через стол на нашу сторону и протирает глаза.

– Идите сюда, юная мисс. Давненько я вас не видел.

Аврора подходит к краю скамейки, где сижу я. Перешагивает у меня за спиной.

– Наклонись, Фредди.

– Ох, я забыла взять кофе, – говорит Аврора, когда уже начала есть.

– Я возьму, – подскакиваю я. – Кому-нибудь еще?

Когда возвращаюсь с четырьмя кружками, по две в каждой руке, Аврора тоже в истерике.

– Можешь представить наш звонок в службу спасения? – спрашивает Фредерик с усмешкой.

Я сажусь рядом с отцом, слушаю его низкий голос и смех Авроры. Замечаю робкую ухмылку Джейка.

Как там сказала однажды Ханна? Что надеется, скоро я снова обрету почву под ногами. Сегодня я поверила, что это возможно.

Джейку приходится уйти первым, чтобы успеть дойти до колледжа к лекции по химии. Фредерик пожимает ему руку через стол.

– Рад знакомству, Джейк. Надо будет повторить.

Когда Джейк поднимается, чтобы унести поднос, я иду за ним со своим. Поставив его на ленту конвейера, поворачиваюсь к Джейку.

– Спасибо, – говорю я. – Это было и правда весело. Прости, что… – делаю глубокий вдох. – Прости, что не познакомила вас с Фредериком раньше. Было глупо с моей стороны.

Он ненавязчиво меня обнимает, что может означать что угодно. Может быть, «эй, ничего страшного», а может, «ты дурочка». Я все еще не понимаю, когда Джейк наклоняется к моему уху.

– Я люблю тебя, Рейчел, – шепчет он. Потом разворачивается и выходит из столовой.

Когда я снова сажусь перед Фредериком и Авророй, мне сложно сконцентрироваться на их беседе. Слова Джейка словно драгоценный камень, который я сжимаю в ладони. Не могу поднести его к свету и как следует рассмотреть, пока не останусь одна.

– Это на Чот-стрит, – говорит Фредерик.

– Что? – спрашиваю я. Он объясняет что-то.

– Дом на продаже. Я хочу, чтобы ты посмотрела на него.

– А-а, хорошо, – говорю я, пытаясь не отвлекаться. – Посмотрю на выходных.

– Разве у тебя сейчас не урок испанского? – спрашивает Аврора.

– Да. Мне надо идти.

Фредерик толкает свой поднос к краю стола и поднимается на ноги.

– Отличное у вас тут место, – говорит он.

– Приходите в любое время! – улыбается Аврора.

Я провожаю отца на улицу.

– Проведем урок гитары на следующей неделе? – спрашивает он.

– Обязательно.

– Хорошо. – Он взъерошивает мне волосы и с улыбкой уходит.