Читать книгу "Китай у русских писателей"

Уже вечерело, когда мы, окинув в последний раз многоярусный шатер пагоды Большого лебедя, где на углах крыш ветер раскачивал бронзовые колокольцы, это чудесное сооружение, будто в сказке вырисовывавшееся на фоне заката, двинулись дальше. Целый день мы мотались по городу, и, уловив, по-видимому, в наших запыленных лицах признак усталости, товарищ Ли заботливо спросил:

– Может быть, не надо музея? Может быть, вам лучше отдохнуть?

Мы так дружно ответили «нет», что коллега понял без перевода и улыбнулся.

Музей – молодое, своеобразное учреждение, созданное после освобождения. Размещается оно в здании бывшего конфуцианского монастыря, архитектура которого сама по себе может служить предметом обозрения. Но было темно, и мы увидели лишь контуры зданий, проступавшие причудливо и таинственно. Музей был закрыт, но директор поджидал нас в воротах. Он извинился, что встречает нас один, и пояснил, что все остальные сотрудники занимаются сейчас в кружке русского языка. Он сам повел нас осматривать экспонаты. Я не стану описывать эту экскурсию, ибо осмотрели мы все очень бегло. Но о двух достопримечательностях просто нельзя не написать. Это прежде всего так называемый «Лес памятников» – действительно лес, и очень густой, состоящий… из каменных плит, на которых в разные века, в разные династии люди высекали жизнеописания великих современников, суть философских учений, афоризмы мыслителей, а то и хронику выдающихся событий. Все эти плиты были найдены в разное время, в разных местах, собраны, привезены сюда, классифицированы по периодам и расставлены под огромными шатровыми крышами. Теперь ученые, интересующиеся историей и знающие древние письмена, бродя по этому «лесу», могут обозреть историю, запечатленную современниками на этих плитах. Видел я музеи Афин, Рима, Каира, видел Лондонский музей, Лувр, знаю наши богатейшие хранилища. Но ничего подобного «Лесу памятников» видеть еще не приходилось. Директор музея засветил электрические лампочки, и вся эта огромная каменная библиотека стала похожей на сборище причудливых духов, восставших из земли для того, чтобы рассказать современникам повести и трагедии минувших веков.

Не меньшее впечатление оставили мраморные барельефы знаменитых лошадей, высеченные на стене гробницы первого императора династии Тан. В истории древнего искусства они так и зовутся: «Шесть прекрасных коней». По преданию, это любимые лошади императора, на которых он отправлялся в походы. Древний скульптор сумел передать не только породу, экстерьер, но и, так сказать, нрав каждого животного. Кони эти совсем не похожи друг на друга. И какая это великолепная, тонкая и вдохновенная работа!

– Шесть прекрасных коней… Но мы видим только четыре, где же остальные?

Директор музея хмурится. Да, их было шесть, но в тридцатых годах ловкий американский делец, подкупив очередного безграмотного милитариста, властвовавшего в провинции, убедил его закрыть глаза на то, что этот памятник будет разломан и вывезен из Китая. Памятник был разбит на куски. Двух коней удалось увезти. Когда же ящики с остатками других четырех были погружены в вагоны, рабочие-железнодорожники, узнав об этом, ударили в набат, собрали народ. Толпа отцепила вагон, руками увела его на запасный путь. Куски бесценных барельефов были вынуты, увезены и до поры до времени зарыты в земле. Их откопали только после освобождения. И вот теперь эти кони, тщательно восстановленные, – перед нами. Но тут всего четыре… <…>

Но день наш в Сиане еще не кончился, нет, он подарил еще одно интересное впечатление. Нам рассказали, что здесь имеется свой, шэньсийский традиционный музыкальный театр, отличный от пекинского. Мы уже столько хлопот доставили новым друзьям, свалившись им буквально как снег на голову, что неловко обременять их еще одной просьбой. Стыдливо опустив глаза, все-таки спрашиваем, нельзя ли нам туда попасть.

– Трудно… Билеты обычно раскупаются заранее, – задумчиво говорит товарищ Ли. – Но попробуем. Может быть, дирекция что-нибудь придумает для суляньжэнь.

И действительно, через полчаса приносят пачечку билетов. Дирекция поступила просто: взяла да и приставила еще один ряд.

По дороге Ли рассказывает нам древнюю легенду, тысячелетиями передающуюся из уст в уста в соседней провинции Сычуань. Эту легенду талантливый драматург Ли Хуафэй уже после освобождения положил в основу оперного либретто. <…>

Театр, куда мы пришли, выглядел необычайно. Его продолговатый, сложенный из бамбуковых жердей скелет обтянут циновками и завершается соломенной крышей. Это здание с большим основанием можно было бы назвать павильоном. Но при всем том оно вмещает около тысячи зрителей. Традиционный музыкальный театр Китая очень разнообразен. Напишу о нем поподробнее в конце путешествия, когда мы посмотрим его в разных провинциях. Но сейчас, пока спектакль жив еще в памяти, хочется рассказать о зрителях, о труппе.

Она еще очень молода, эта труппа, ставящая музыкальные пьесы тысячелетней давности, молода и очень дружна. Мы, сидя сбоку, все время видели, как во время действия актеры, в том числе и те, кто играл первые роли, бесшумно, ловко, быстро помогали двум рабочим менять декорации. Так спектакль и шел без единого перерыва, без единой заминки. Игра то переносилась на авансцену и шла на фоне занавеса, то снова возвращалась на сцену, и действие продолжалось в совершенно реалистических декорациях.

Зал был битком набит. «Оперной» публики, такой, как ее представляют европейцы, вовсе не было. В рядах, от первого до последнего, сидели простые люди. Иные были с детьми на коленях. На спинках стульев, сзади, были прикреплены особые полочки. Сюда для желающих ставили маленькие чайнички с заваркой чая. Старик с большим чайником, у которого был длинный, как у лейки, носик, ходил по проходу взад и вперед и по мере опустошения чайничков доливал заварку кипятком. Странно все это выглядело. Но какая это была горячая, благодарная аудитория! С открытым сердцем воспринимала она все, что происходило на сцене.

Действие шло под стрекотание каких-то звучных дощечек, под визг гонга или тоненькое пение скрипочек и бамбуковых жалеечек. Играли актеры превосходно. <…>

Несмотря на традиционность костюмов, грима, это уже было иное, я бы сказал, более современное искусство, чем то, что мы видели в пекинском театре. Там сценический рисунок словно вышивался тончайшим шелком. Здесь он более походил на гравюру, но зато был проникнут сегодняшними заботами и страстями. В финале я смотрел на зрителей. Какой-то сидевший рядом морщинистый старичок, может быть рикша или коробейник, как поднес к губам носик своего чайничка, так и застыл с ним в неудобной позе, околдованный тем, что происходило на сцене. Женщина, сидевшая наискосок, прижимала к себе ребенка, как будто случай сделал ее свидетельницей реальной драмы. Глаза у многих были мокры.

Мы уже садились в машины, когда нас догнал запыхавшийся человек со следами грима, еще не стертого с лица. Он сказал, что актеры, узнав, что на спектакле были советские литераторы, просят нас обязательно зайти к ним. Мы повернули назад и были встречены такими же дружными аплодисментами, какие только что отзвучали в театре. Вся труппа – и маленькая актриса, задорно, темпераментно игравшая роль сына, и злой помещик, и несчастная мать, и величественный дракон – стояла на сцене. У некоторых грим был уже смыт, и мы увидели, что люди, так мастерски игравшие в этом традиционном, строго классическом стиле, удивительно молоды. Самому старшему из них – дракону – было лет двадцать пять. У дракона была круглая, веселая мальчишеская физиономия, на которой совсем некстати еще виднелись мазки золотого и серебряного грима.

– Мы очень счастливы, что советские товарищи смотрели нашу работу, – заявил вежливый дракон. – Для нас большой подарок, когда к нам приходят советские люди, у которых дома такие замечательные театры.

И тут от этого дракона мы услышали ту же самую, обращенную к нам уже как к зрителям, то есть потребителям театральной продукции, фразу, так часто звучащую в новом Китае, который строит и учится, строя:

– Просим вас сообщить нам свои ценные замечания. Мы с благодарностью выслушаем вашу критику.

Мы совершенно искренне сказали этому милому, жаждущему критики дракону и его симпатичным коллегам, что работа их нам понравилась целиком, без изъятия, что мы так взволновались, что незаметно для себя опустошили по нескольку чайничков и что мы желаем молодому коллективу с таким же успехом играть и дальше свои многовековые, седые постановки, вливая в них новое содержание, новые живые страсти.

С. Залыгин

Прозаик и публицист Сергей Павлович Залыгин (1913–2000), по образованию и профессии инженер-мелиоратор, а затем профессиональный писатель, в 1986–2000 г. главный редактор московского журнала «Новый мир», был в Китае осенью 1956 г., когда общественностью страны широко отмечалось 75-летие и 20летие со дня смерти Лу Синя (1881–1936). Советскую литературу вместе с Залыгиным представляли также Б.А. Галин и Б.Н. Полевой. За полтора месяца своего пребывания делегация совершила большую поездку по стране, и каждый из ее членов об этом своем путешествии впоследствии написал по книге. Залыгин о своих впечатлениях и встречах рассказал в книгах очерков и рассказов «В стране друзей» (М., 1958); «Пробуждение великана» (Новосибирск, 1959); «Простые люди» (Тюмень, 1960), а также в журнальных статьях («Урал», «Сибирские огни» и др.).

Из очерков и рассказов

В СУЧЖОУ

Поезд Шанхай – Нанкин останавливается на небольшом, но благоустроенном, с подземными тоннелями, вокзале Сучжоу – в городке, известном своими парками и ремеслами.

Сразу же за вокзалом мы пересекаем не очень большой канал, верно, метров так двадцати – двадцати пяти шириной. В Китае часто встречаются каналы и пошире, но именно этот канал – Великий… Он соединяет Шанхай с Пекином, протянувшись по равнине на тысячу двести километров.

В настоящее время канал используется только для грузовых перевозок на небольшие расстояния, и плавают по нему, главным образом, джонки.

Однако меня знакомили с проектами, по которым уже в скором времени Великий китайский канал вновь будет широко использоваться и для транспорта, и для орошения.

Сучжоу – город с населением около 600 тысяч человек – лежит вблизи от известного своей красотой синего-синего озера Тайху и неподалеку от моря. Воздух здесь влажный, влияние засух не очень велико, почвы плодородны, и это район высокоразвитого, продуктивного земледелия, который из года в год получает высокие урожаи.

Поэтому в прошлом Сучжоу был резиденцией многих помещиков и отставных чиновников. Здесь же строила дачи и дворцы знать Шанхая и Нанкина. Издавна Сучжоу славится своими кустарными промыслами. В прошлом сюда съезжались художники со всей страны. Нам рассказывали, что во времена династии Мин их собиралось здесь до тысячи человек.

Но все-таки самое главное, в чем заключается известность этого города, – известность вполне заслуженная и, пожалуй, даже в значительной степени еще преуменьшенная, – это парки и выставки кустарных изделий. Говорят, что с вышивальщицами Сучжоу могут соперничать разве только мастерицы Ханчжоу.

Начнем с парков.

Они – совсем не то, что возникает в нашем представлении при слове «парк». Нет в них длинных, уходящих вдаль и тенистых аллей, нет даже больших деревьев, либо их очень мало, нет фонтанов и скульптур…

Парки Сучжоу – это прежде всего сочетание воды и естественного камня, камня без шлифовки и отделки. Площадь самого большого из них – всего два гектара, но, чтобы обойти эти два гектара, посмотреть все, что на них расположено, – нужно, вероятно, целый день, быть может, и больше.

Камни привезены сюда с озера Тайху. Тысячелетиями вода обрабатывала эти глыбы, и даже с самолета, когда вы пролетаете над озером, вас поражает необыкновенная изрезанность его берегов и разнообразие самых причудливых форм и очертаний каменных глыб, поднимающихся из аквамариново-синей воды.

Среди этих глыб, принявших очертания причудливых птиц, зверей, растений, кораллов и каких-то сказочных орнаментов, человек выбирает самые удивительные, самые необыкновенные и ставит их в парке.

В самых больших и знаменитых парках – в Пекине, в Ухани, в Чэнду – во всех городах Китая вы, рядом с грандиозными пагодами и башнями, увидите и эти камни, это творчество самой природы. И, право жe, вы не знаете, чему удивляться больше – искусству ли строителя восьмиугольной семиэтажной пагоды в Летнем дворце Пекина или человеку с тем острым, совершенным зрением, которое среди миллионов камней позволило ему разглядеть такой вот причудливый камень, найти для этого камня самую подходящую точку в огромном парке и поставить этот камень в этой точке в таком положении, в котором он более всего красив, оригинален, неповторим…

Когда эти камни в парках Сучжоу собраны тысячами, они создают местами сказочный лабиринт, – то перед вами возникает огромное скопление фигур, очень напоминающих львов, так что весь парк носит название «Парка каменных львов»; либо они настолько похожи на деревья, что вы не раз и не два, а может быть, десять раз подойдете и постучите по такому камню пальцем, поцарапаете, оглядите его со всех сторон, а сделав два шага в сторону, снова возвращаетесь и все-таки уходите с каким-то недоумением и растерянностью, так и не поверив до конца, что это – камень, а не ствол дерева.

Вода…

Вода среди этих камней заключена в крохотные озерца, диаметром метров в десять, иногда меньше, но как здесь выполнена каждая мелочь, как красиво и естественно выглядит каждый маломальский выступ берега! Учтено все: освещение такого озера солнечными лучами при восходе, днем и при закате, лунное освещение ночью; тени деревьев, беседок и камней, которые отражаются в воде, тоже как бы вписаны в замысел людей, создавших парк; очертания камней, которые лежат на дне, и тех, которые чуть-чуть возвышаются над поверхностью ее, тоже включены в общий рисунок…

Вот в озере омут – глубокий, зияющий чернотой омут, там, где на самом деле глубина едва ли достигает одного метра… Вот совсем неожиданно вы вдруг замечаете свое собственное отражение в воде, когда стоите на ступенях высокой беседки, вот вы удивляетесь тому, что солнечная дорожка на поверхности воды, сияя, вкатывается в дверцы другой беседки, расположенной у самого берега, а тень небрежно брошенного на берегу камня отражается в воде силуэтом черного лебедя… Все, что вы видите, вы видите так, будто бы это возникло случайно, само по себе, будто за всем этим нет человеческого труда, нет видимого искусства – и в этом-то и состоит неповторимое искусство созидателей таких парков…

Таков парк «Каменных львов», таков и «Парк глупого политикана», по преданию, созданный неким государственным деятелем, который, будучи не согласен с политикой правителей, объявил себя глупым, тупым человеком и, поселившись в Сучжоу, создал здесь парк.

Но в них, в этих «натуральных» парках, есть еще парки-миниатюры, которые умещаются иногда на площади обычного стола, иногда же они по размерам своим не превышают размеров книги обыкновенного формата.

Это так называемые настольные, или миниатюрные, пейзажи… Из обломков диких камней, из мха, из засушенных растений и ветвей создан этот миниатюрный пейзаж с тропинками и беседками, со скалами и каменными львами, с озерами и даже с отражениями теней в этих озерах…

Вы можете взглянуть и на миниатюрный лес…

Маленькое развесистое дерево, очень маленькое – всего с полметра высотой, но кора и трещины на стволе и обрубленные ветви – точь-в-точь, как на древнем, отживающем свой век дереве… Вам объясняют, что мастера своего дела, люди, специальность которых – поиски таких вот деревьев, поднимаются высоко в горы, туда, где начинаются вечные снега. Там, на границе снегов, они отыскивают вот эти деревца, угнетенные морозом и ветрами, но все-таки борющиеся за свое существование в течение веков… Им – этим деревьям – и в самом деле много лет: двести, триста, четыреста, даже – пятьсот, они пересажены и растут теперь в глиняных и каменных вазах, и знатоки своего дела из поколения в поколение передают искусство ухода за ними и придают им еще более причудливые и в то же время такие естественные формы, что и здесь вы совсем не замечаете усилий человека…

Парки, настольные пейзажи и крохотные столетние деревца – все, вместе взятое, – это искусство обнаруживать в природе нечто сказочное, подлинно поэтическое, обнаруживать и умело прикасаться ко всему этому очень нежно, очень терпеливо и очень осмысленно, как бы проникая в само существо природы и даже в какой-то мере подчиняясь тем медленным вековым процессам, в результате которых возникают на озере Тайху «живые» камни, а где-нибудь на снежных вершинах Тибета или Юньнани вырастают почти мертвые деревца.

Познакомившись с этими чудесными парками, мы идем на фабрику, которую можно назвать фабрикой вышивания…

Мы идем через многочисленные дворики бывшей обширной помещичьей усадьбы и поднимаемся на второй этаж довольно ветхого, но светлого и просторного помещения с некоторым – не боюсь этого сказать – благоговением: мы уже повидали множество великолепных, прямо-таки сказочных вышивок, но вот нам говорят, что нигде во всем Китае нет столь искусных мастериц и мастеров этого ремесла, чем здесь, в Сучжоу.

Очень просты эти женщины, которые создают волшебные вышивки, они совсем-совсем обычны. Вот только их работа – это действительно волшебство. У китайцев, даже занятых тяжелым физическим трудом, – почти всегда очень топкие, часто – изящные, а иногда – просто музыкальные руки. У вышивальщиц их руки – это тончайший, чуткий, в высшей степени совершенный инструмент. Часто-часто шелк прокалывает снизу топкое, едва заметное жало иголки… Покажется и тут же скроется, снова покажется, и так до тех пор, пока иголка не угадает именно в ту точку, из которой должен возникнуть очередной стежок – ни на одну десятую миллиметра ни правее, ни левее – только в этой точке. Игла блеснет в воздухе, увлекая за собой вверх шелковую паутинку, когда же эта паутинка натянется, так же стремительно и легко игла поворачивается жалом вниз, моментально пронизывает шелк и скрывается под ним, а на шелку-основе появляется еще один, один из многих миллионов, штрих-стежок…

Но искусство, легкость, прямо-таки волшебство движений вышивальщиц – это лишь только половина умения, четверть его… Глаза! Какие точные, действительно художнические глаза должен иметь человек, каким изумительным чувством красок и тончайших оттенков он должен обладать, чтобы вот так, по десятым долям миллиметра, тончайшими стежками, недоступными для самой тонкой кисти, для самого тонкого чертежного пера, штрих за штрихом создавать свою картину?!

Вышивается цветок.

Краешки его больших лепестков лишь чуть голубоваты, прозрачны, прозрачнее, чем лепестки нежного, только что распустившегося поутру цветка, у самого же стебля те же лепестки совсем темные, синева в них сверкает, но сверкает уже чем-то тяжелым, мраморным. А когда едва голубоватые прозрачные оттенки сменились этим мраморным тяжелым блеском – вы не заметили, и нужно очень тщательно, деловито и скрупулезно рассматривать вышивку, чтобы различить в пределах лепестка смену одного цвета, одного оттенка другим цветом и другим оттенком, нужно быть очень холодным и рассудительным зрителем, чтобы заметить, что в природе не бывает таких нежно-прозрачных и таких непроницаемо-синих, с каменным блеском лепестков… Да, этого не бывает в природе, и, вероятно, если бы края лепестков были еще хоть немного прозрачнее и воздушнее, а чашечка этого изумительного венчика была бы еще только немногим синее – вы почувствовали бы в рисунке выдумку мастерицы, вы бросили бы ей упрек в том, что этого не бывает, что это «слишком». Но так, как это сделано сейчас – это не вызывает у вас никаких недоумений, никаких чувств, кроме восхищения…

В соседней комнате, где ткутся на ручных станках знаменитые сучжоуские гобелены, я долго стою рядом с пожилой женщиной и слежу, как неутомимо бегают челноки на ее станке. Женщина, чуть-чуть улыбаясь краешками губ, ни на секунду не отрываясь от работы, тоже следит за тем, как я слежу за ней, за ее руками и движениями, за челноками.

Осторожно я взял в руки один из свободных челноков, а она, не поднимая глаз, протянула мне другой и сказала что-то.

Переводчик пояснил:

– Она говорит, чтобы вы подержали не тот, а вот этот, другой челнок!

– Почему?

– Потому что этим, другим, она работает уже тридцать лет… Она говорит: «Посмотрите, как челнок отполирован руками и шелком… Как он блестит на солнце!.. Ни одна краска, ни один лак не способны придать дереву такого блеска и такой красоты. Это могут сделать только тридцать лет повседневной работы…»

Старик с опущенными вниз длинными усами рассказал нам, что сорок лет тому назад он вышивал халат китайской императрице… «Она была тогда еще совсем маленькая, – сказал он, – я хорошо помню – три чи[33]33
  Чи —32 сантиметра.


[Закрыть] и четыре цуня[34]34
  Цунь – 0,1 чи.


[Закрыть] был тот халат в длину, и я вышил на нем три солнца – одно спереди и два сзади… Хао! Я помню все это… Сейчас мне говорят, что я могу уже и не работать больше, но пока глаза мои видят – еще посижу за станком… Прихожу на фабрику иногда на четыре, иногда только на три часа, но совсем без работы, совсем без станка – не могу… Говорят, халат маленькой императрицы моей работы выставлен где-то в музее, не то в Париже, не то еще где-то… Но я-то хорошо знаю, что это была вовсе не лучшая моя работа, и очень жаль, что глаза мои ослабели, а то я соткал бы, пожалуй, такой гобелен, которому позавидовали бы все живые и мертвые императоры… Я соткал бы его для всех – пусть все, кто хочет, любовались бы им…»

Один из наших переводчиков занимает позицию, с которой можно снять старика – как он, усатый, полысевший, в простеньких очках, древний, но не дряхлый, – склонился к станку и следит, следит за бегом челноков… На морщинистом лице – выражение мудрости… Это особенная мудрость, пришедшая к человеку не из книг, не из библий, а от самой жизни, через всю его жизнь и через его неповторимое искусство…

Почему-то, когда я смотрел на этого старика, мне вдруг вспомнился портрет Горького…

Есть такой портрет: Горький за письменным столом, углубился в работу, думает, и усы у него опущены вниз…

Я долго смотрел на лица пожилых мужчин и женщин, склонившихся над станками, и мне невольно показалось, что я действительно вижу перед собой мудрецов. Мудрецов от искусства.

Мы вышли из мастерской, и вскоре нас окружила толпа мальчишек. Улочки в Сучжоу неширокие, и наша шумная ватага останавливала на своем пути всякое движение… Пешеходы жались к стенам домов, рикши сворачивали в боковые проулки, и даже большая пассажирская машина, которая чудом протискивалась между плотными рядами домов, должна была остановиться и переждать, пока вся наша компания «обтекала» ее с обеих сторон.

Никто не упрекал нас в нарушении правил уличного движения, наоборот, продавцы многочисленных пестрых лавчонок приветливо махали нам.

Мы ввалились в помещение универмага, сразу закупорив все входы и выходы; на какое-то время продавцы, не сразу поняв, в чем дело, пришли в замешательство, торговля прекратилась, но ненадолго: на втором этаже универмага помещалась выставка художников провинции, и мы быстро поднялись туда по скрипучим ступеням деревянной лестницы.

Разумеется, ребятишки тоже последовали за нами, для них в Китае нет «запретных зон». Маленькая девочка, лет, видно, шести, которая шла за нами несколько кварталов и тащила подвязанного к спине братишку, около лестницы остановилась, ловко сняла со спины малыша, поставила его на все четыре, слегка шлепнула, и он тоже бодро пополз вверх по ступеням. Наверху она снова посадила его к себе на спину и отправилась обозревать художественную выставку.

На выставке этой было картин, верно, двести пятьдесят или триста.

Снова цветы и снова тончайшее, доступное, должно быть, только китайскому глазу видение нежных акварельных красок, снова сказочные пейзажи: горы, деревья, гладь озер и отражения гор в этих озерах, снова птицы, у которых либо до мельчайших подробностей, как под микроскопом, изображено каждое перышко, либо, наоборот, вся эта птичка – зимородок или ласточка – дана двумя-тремя уверенными и точными мазками кисти…

Что здесь более удивительно: или филигранная работа, или эти уверенные, нарочито небрежные и в то же время абсолютно точные мазки – сказать трудно.

Сначала эти пейзажи кажутся вам странными, чужеродными, их слишком много повсюду – в каждом доме, в каждом магазине – и все они как бы за пределами того, что вы сами находите в природе. Должно быть, по слабости своей человек именно поэтому и относится к ним поначалу очень недоверчиво. Но вот вас пленяет какая-то одна деталь, один тон, только одна картина. А когда вы полюбили всю эту манеру письма, все это видение художника, многих, бесчисленных художников – вы и не заметили. Да и не все ли равно – когда? Важно другое. Важно, что отныне ваш мир, тот мир, который человек способен вобрать в себя из окружающей его действительности, – вдруг стал шире, богаче, какая-то новая точка зрения, новое освещение позволяет вам улавливать, замечать и запоминать то, мимо чего вы проходили до сих пор равнодушно.

Итак – двести пятьдесят или триста картин местных художников, и все та же, уже знакомая вам, прелесть красок и оттенков, очертаний, силуэтов. И вдруг…

Не помню художника, скажу прямо – творение его вполне ординарное, и это даже не картина, а эскиз: в рамке размером примерно 70 × 35 стоит девушка… Обыкновенная китайская девушка, в серых брюках, в кофточке, которая выпущена поверх брюк и обтягивает ее талию. Кофточка застегнута на все пуговицы и с высоким воротничком… На голове ни шляпы, ни банта… Лицо едва только проработанное, но все-таки вы улавливаете выражение спокойной радости, должно быть, в улыбке ярких губ…

Художник и не стремился дать выражение лица, он дал только фигуру – легкую и строгую, на наш, европейский взгляд – недостаточно развитую девичью фигуру, но, как всегда, – очень точную и, должно быть, за счет этой точности – изящную…

Девушка опирается спиной на перила, которые даны двумя условными, прерывистыми линиями… Девушка только прикасается к этим перилам-линиям, только чувствует их, и это чувствование опоры за спиной передано в почти незаметном повороте плеч.

Еще раз повторяю: ничего особенного, неплохая, но и не выдающаяся картина, и все-таки она производит впечатление какой-то находки. Почему?

Я долго смотрю на картину и никак не могу найти ответа на свой собственный вопрос.

Между тем выставка пустеет, в помещении становится тихо. Борис Полевой, с которым мы вместе знакомимся с городом Сучжоу и его достопримечательностями, уже спустился вниз, на первый этаж, и ребятишки тоже скатились за ним по лестнице.

Я подхожу к окну (а окна здесь почти сплошной полосой вдоль всех четырех стен), я смотрю вниз: любопытно ведь увидеть своего товарища сверху, когда он двигается в сопровождении такого многочисленного и почетного эскорта!

…Вот вырывается из дверей магазина лопоухий и вихрастый мальчишка – он возглавляет всю эту шумную процессию. Вслед за ним – еще несколько мальцов, потом – девчушка с маленьким братишкой за плечами, и, наконец, сам Полевой в своем лихом берете, который, однако, никак не придает ему заграничного вида. Он идет в обнимку с двумя парнишками, и еще двое торжественно держатся за рукава его плаща.

Толпа заполняет узкий проулочек между магазином и каким-то заборчиком, теснит прохожих, будит рикш, которые дремлют в своих колясках в ожидании пассажиров. Мне все это очень хорошо видно сверху.

И вдруг я замечаю, что против окна стоит девушка – ее тоже оттеснили с узенькой полоски тротуара, и она пережидает, когда же схлынет эта шумная ватага. Ей тоже любопытно, а, между тем, ее оттесняют все дальше и дальше и, наконец, прижимают к заборчику… Она чувствует за спиной что-то твердое, но не оглядывается назад, а продолжает с улыбкой глядеть на «сулянина»[35]35
  Сулянин – «советский», советский человек.


[Закрыть], окруженного шумной толпой мальчишек.

Поразительно сходна была поза этой девушки с тем, что я только что видел на картине. Настолько велико оказалось сходство, что в какой-то момент трудно было сообразить – что картина, а что – живая фигура.

Радость, которую мы испытываем при взгляде на произведения искусства, такое сложное чувство, что его трудно, просто невозможно обозначить каким-то одним словом. В этой радости – очень много оттенков, и один из них – это узнавание в изображении самой действительности, действительности в таких ее красках, очертаниях и деталях, которых до сих пор без помощи художника вы не замечали.

Эта мысль появилась, но только на одно мгновение, и сейчас же исчезла, а вместо нее появилась другая – стало понятным, почему простенькая картина с девушкой производит такое впечатление: потому что эта картина была одной. Одна-единственная была на выставке картина, которая изображала человека, причем человека сегодняшнего, такого, которого можно видеть вот сейчас, сию же минуту на любой улице города.

На выставках и в Сучжоу, и во многих других городах мы видели тысячи горных пейзажей, множество цветов и гораздо реже – людей. Но если они и появлялись на картинах, так в большинстве случаев это были полулюди-полуфеи в китайском обличье или же стилизованные люди, обязательно с красивыми лицами…

Я соглашался с художниками и даже был благодарен им за то, что они расширили мое понимание красоты человеческого лица, но при этом меня ни на секунду не покидало вполне рассудочное ощущение того, что я вижу картину. Картину, а не жизнь.

Теперь, на выставке в Сучжоу, я вспомнил несколько портретов, виденных мною раньше, и, прежде всего, два портрета в Шаосине, в доме-музее Лу Синя: портреты деда и бабушки великого писателя.

Эти портреты, выполненные скупыми, однообразными акварельными красками, были очень убедительны и, вероятно, как раз своей скупостью заставляли верить, что люди были именно такими, какими мы видим их сейчас, заставляли запомнить облики двух пожилых людей, запомнить, должно быть, навсегда.

А между тем все-таки и это были не столько портреты людей, сколько их лики в одном-единственном выражении. Я видел строгость этих лиц, а если их ум – так опять-таки строгий, видел их житейскую мудрость и даже доброту, но снова – строгую. Если и были в этих лицах какие-то другие выражения, кроме строгости, так они улавливались только через строгость, все было раз и навсегда подчинено только ей, и если как-то проявлялось, так не в борьбе одного с другим, не в соединении, не в противоречии, а лишь в подчинении этому главному выражению.