Текст книги "Грядет еще одна буря"
![](/books_files/covers/thumbs_240/gryadet-esche-odna-burya-106425.jpg)
Автор книги: Сейед Мехди Шоджаи
Жанр: Современная зарубежная литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
Одна из вещей, доставшаяся мне на память об отце, которая всегда была и остается при мне, – его телефонная книга.
Я разыскала домашний номер телефона господина Саиди в той книге и с полной безнадежностью набрала его. В это невозможно было поверить, но он сам снял трубку. Я не представилась и сказала: «Вы, несомненно, видели меня и знаете, но только обстоятельства таковы, что я стесняюсь, если вы вспомните меня». Он попросил назначить встречу в мечети. Я сказала: «Лучше уж, если позволите, я наведаюсь к вам домой».
Он ответил: «Боюсь, что для вас это может обернуться хлопотами», – за ним самим всегда велась слежка и наблюдение. Я сказала: «Только один раз, не более, риск того стоит».
Он сказал: «К вашим услугам».
Только ради сохранения доброго имени отца я опасалась быть узнанной, иначе для меня этот вопрос не стоял бы. Если бы не стремление сохранить отцовскую репутацию и дружбу их обоих, я бы предпочла излить свою душу, рассказать, кто я, как дошла до такого и насколько больше сейчас нуждаюсь в защите, покровительстве и жилетке, в которую можно выплакаться, чем та невинная девочка, потерявшая мать.
Однако когда я подумала, что будет с тем величественным сейедом[7]7
Сейед – название потомка из семейства Пророка Мухаммада (С), обычно являющееся частью имени и передаваемое из поколения в поколение от отца к детям. Также может именоваться «Мир» (преимущественно в провинциях Восточный и Западный Азербайджан). Женщина – потомок пророческого рода зовётся «Садат» или «Биби» (последнее – главным образом в провинциях Северный Хорасан, Южный Хорасан и Хорасан-Резави).
[Закрыть], если он поймет, на каком поприще подвизалась дочь его истинного друга и в радости и в горе, и до чего стыдно будет духу моего отца, если он станет свидетелем, как дочь подрывает его репутацию в глазах его товарища, то отказалась от идеи представиться ему и вернулась к мысли пойти туда инкогнито.
Под инкогнито я имела в виду скрыть свое происхождение, и только. В ином случае я не стала бы пренебрегать этим шансом и описала бы, в каком постыдном и прискорбном положении нахожусь. Я сказала, какая трясина меня засосала и как неожиданно Господь подал мне руку и вытянул из нее, и добавила: «Я пришла, чтобы стряхнуть это с себя, избавиться от всего тяжкого бремени порока, чтобы оно снова не потянуло меня на дно и чтобы не выпустить из своих рук руку Господа.
Ты изумишься, если я скажу, что все повторилось, как и тогда, в первую нашу встречу: и то, как он был великодушен, с каким подчеркнутым уважением обращался ко мной, и то, как снова, через столько лет, лишил меня дара речи, и то, как поверг меня в смущение.
После того, как я закончила говорить, его уважение ко мне еще больше возросло, словно он слышал не всю эту мерзость и гнусность, а лишь самые добрые и приятные слова.
Я положила перед ним деньги и сказала: «В любом случае эти деньги мне достались за счет кабаре, пения и танцев, и, бесспорно, они нечистые и жить на них нельзя. Я жду лишь вашего решения, выбор за вами. Если их можно очистить – так и сделайте, а нет – так возьмите и потратьте на то, что сами считаете нужным, а потом дайте мне немного в долг из собственного кармана, чтобы я могла сейчас как-то прожить».
Он взял у меня деньги и вместе с пометкой положил в шкатулку, а из другой шкатулки вынул конверт с деньгами и чеками и вложил мне в руки.
«Они чисты и незапятнаны, не стоит считать себя в долгу за это, и нет надобности в пересчете, ведь все благословение – в той сделке, что вы заключили с Богом. Материальное изобилие – это лишь самая малая прибыль для вас, и ей-богу, я завидую белой завистью вашему положению.
О том, что будет со мной завтра, я и сам не знаю, но зато, с позволения Аллаха, скажу, что уверен в вашем светлом и блестящем будущем. Не думайте, что я это все говорю, чтобы сделать вам приятно. Покровительство Божье дается посрамленному просителю, который довольству творения отдаст предпочтение перед гневом Творца. Сколько мне еще осталось дышать и кривляться?»
И снова повторилось то же самое, что было и при первой встрече: он заплакал, и я вслед за ним тоже полила слезы и начала причитать.
Полученные деньги я не пересчитывала, согласно прямому повелению господина, и, возможно, одним из признаков того, что они были благословенны, стало то, что потом много средств пришло и ушло, однако я существую за счет тех самых, неиссякаемых денег и приношу благодарность Богу, что бережет меня от происков шайтана, желающего вызвать во мне любопытство и алчность. Иначе тот конверт с деньгами уже тысячу раз бы опустел.
Тем не менее, несмотря на все эти объяснения, ты не мог не заметить, что интересующий вас на предмет покупки дом, то есть тот, где ты сейчас находишься, куплен не на те деньги, что заработаны грехом и развратом, и все те мысли и предположения, как те, что только в сердце у тебя, так и те, что языком высказаны, – беспочвенны.
Знаешь, Хадж Амин! Все наши дурные и добрые поступки или грехи и благодеяния в наших мыслях и в культуре утратили свой истинный масштаб, теперь о них судят по тем же меркам, что и об одежде, которую мы шьем.
Перелезать через забор чужого дома в наших глазах – большое зло, а вот ложь, злословие и клевета у нас серьезным грехом не считаются. Следует посмотреть, каковы вес и масштаб и тех, и других перед Господом, каково мерило их в Его глазах, а не судя по нашей точке зрения. Для Господа такой грех, как навет на благочестивого человека, тяжелее, чем его убийство, мы же изобретаем всяческие толкования по своему вкусу и затем ночью спим сном праведника.
И вообще, все эти разговоры о вере настолько высосаны из пальца, что мы сами же и забываем, что сочиняем про людей у них за спиной: «Насколько я помню, я сказал то-то и прибавил еще что-то».
Но это не так, Хадж Амин! Он взвешивает все эти «то-то» да «что-то» и то, что между строк.
Настолько там скрупулезно все подсчитывают, что изумишься. Там ни ты, ни я вообще слова не сможем вымолвить, чтобы уклониться от прямого ответа, или перевести разговор на другую тему, или убежать. Там мы с тобой немы будем, а свидетелями выступят наши руки, ноги, глаза, язык и уши и скажут, что они делали.
Хадж Амин! Если бы мы знали, что большинство людей из-за своего языка в ад попадут, то не мчались бы с таким бесстрашием: и я, и такие, как я, и другие. Как может человек без всяких оснований называть своего сына сумасшедшим?
Нет, Хадж Амин, Ками не был сумасшедшим. Это твое невнимание к нему повлекло его безумие.
Если у кого-то испорчены почки и он чаще других ходит по нужде, то он что – сумасшедший? Нет, но если его запугивать, унижать, мучить и запирать в карцер, он сойдет с ума.
И наоборот – если ты поймешь, в чем его проблема, и разрешишь ее – он успокоится, станет благоразумным и уравновешенным, и его потенциал достигнет предела.
Я лишь недавно поняла, что Ками не только не сумасшедший, но и наделен огромными и бесподобными способностями и памятью. Я только облегчила ему путь, но это он сам своими стараниями и талантами смог меньше чем за три года закончить учебу и получить диплом с отличием. Все свои уроки он выучил несколько лет назад, еще раньше, но из-за того, что никто серьезно не воспринимал ни его самого, ни его учебу, ни жизнь, он не сдавал экзаменов и не получил какого-либо результата или документа.
Я уже говорила, что все мои три старших брата уехали и жили в Америке. Отец отправил их продолжать учебу, но поскольку у них были необычайные способности, еще до того, как их учеба закончилась, американцы предоставили им прекрасные условия, и они остались там.
Один из них, по их же выражению, превращался в мужчину и стал проблемой для американской системы. Он погиб в одной сомнительной аварии. Но двое других живы, слава Богу.
Я позвонила им и договорилась, что они будут опекать Ками, а его отправила продолжать учиться в Америку.
Ты наверняка захочешь узнать, как это я получила загранпаспорт для Ками и как у меня оказался его внутренний паспорт? Да-да, тот самый внутренний паспорт, который ты так долго искал и не нашел.
Но сам ответ на данный вопрос будет долгой историей, и если я захочу ее поведать сейчас, то далеко уйду от основного рассказа. Знай только, что ту обязанность, что ты свалил с себя, наилучшим образом несла на своих плечах его мать Амене.
После того, как Ками выучил английский три года назад, он достиг своей цели, то есть стал учиться на врача, я же, увидев, что Ками достиг совершеннолетия и нашел свой путь в жизни, успокоилась.
Мои братья выполнили свою задачу на совесть и окружили Ками той же любовью, что питали ко мне.
Ками, по их представлениям, был сиротой без отца и матери, которого я взяла под свое крылышко.
Ты не смотри так. То, что касается отца, – это не заблуждение, а вот матери – напротив, очень большая ошибка, ведь у Ками вместо одной было три матери: и собственная мать, и я, и Маш Хадидже.
И мы все, насколько сумели, были ему матерями.
Ты вправе удивляться, что его собственная мать, то есть Амене, была ему матерью, но не удивляйся в отношении нас с Маш Хадидже. Ты вправе так думать об Амене потому, что вплоть до настоящего момента был уверен, что и она потеряла Ками подобно тебе и до самой смерти не имела о нем никаких известий.
Но эти объяснения отложим на потом. Ты и так уже настолько ошалел от всех этих новостей, которые были только вступлением, что если поймешь, что Ками не просто так выбрал свою специальность, а ради исцеления матери, такое натворишь! С подростковых лет у Ками была мечта изучать акушерство и гинекологию, но он изменил свое убеждение и выбрал нейрохирургию, чтобы избавить мать от боли и спасти ее от смерти.
Терпи, мужчина! Я же говорила – грядет еще одна буря. Ты должен снести и это! То было пока что началом. Нет, у тебя явно куда меньше терпения, чем я представляла. Нужно Сайфу сообщить. Дай-то Бог, если он все еще сидит в машине.
Глава 5. Дождь
Насколько помнит Хадж Амин, он сказал лишь одно: «Не сводите меня с этой развратницей!» А когда инженер Сайф заметил: «Это все уже в прошлом», – то Хадж Амин спросил: «А откуда это известно?» Хадж Амин твердо помнит только до этих слов, но вот того, что он сидел и что-то сочинял за спиной у Зейнат-ханум, – этого не помнит.
Но его разочарование, разумеется, проистекало не только из этих слов, которые стали причиной того, что он постоянно звал Зейнат-ханум: всегда, когда в обморок падал и потом в себя приходил, звал ее и снова в обморок падал.
Нет, все то, что сказала Зейнат-ханум до того, как у Хадж Амина случился обморок, не было причиной того, чтобы он, лежа на больничной койке, никого больше не узнавал: ни врача, ни Сайфа, ни своих близких, ни других уважаемых посетителей и, не обращая на них внимания, повторял ее имя.
Хадж Амин видел Зейнат-ханум даже в той смутной, болезненной атмосфере: под мышкой у нее было досье Хушанга Амини, в одной руке она держала его краткое резюме – табель с оценками, а в другой – длинную линейку, которой то и дело лупила его по голове и зачитывала по одной оценки всей его жизни.
И он, Хадж Амин, стоит перед учительницей – Зейнат-ханум, несмотря на его теперешний возраст, как неряшливый школьник: в рубашке, что вылезла из брюк, с растрепанными волосами, стоящими торчком, с грязными руками, с застывшими на лице слезами и двойственным чувством.
То был страх услышать историю дальше, опозориться и получить по заслугам. И этот страх призывал его к бегству. Но любопытство узнать и понять ту историю подкашивало его ноги.
Эх, если бы можно было получить те досье и табель, и самому прочитать их в спокойном месте, вдали от посторонних глаз, и узнать о скрытых, тайных моментах своей жизни! Но это было невозможно. Ясно, что единственным человеком, кто владел этим досье и был посвящен в его тайны, была Зейнат, и пока она не сделает больно Хадж Амину и не отлупит его своей линейкой за каждую плохую отметку, ничего ему не сообщит.
Но и эти удары линейкой можно вытерпеть, если Зейнат-ханум полностью поведает ему историю с Ками, а особенно – если предоставит Хадж Амину его теперешний адрес и данные.
Тон, каким Хадж Амин звал Зейнат, приобрел оттенок упрашивания, мольбы и любопытства. Этот тон вынуждает доктора Гияси, лечащего врача Хадж Амина, позвать Зейнат-ханум в больницу, к изголовью больного.
Несмотря на все сопротивление, оказываемое инженером Сайфом, и его объяснения о том, что, мол, нынешнее состояние Хадж Амина – прямое следствие его встречи и разговора с Зейнат-ханум и повторение этой встречи неразумно, доктор по просьбе или повелению больного проявляет настойчивость и выпроваживает инженера Сайфа, посылая его в дом Зейнат.
А Зейнат словно ожидала такого приглашения; без малейшего сопротивления она накидывает на себя чадру и в сопровождении инженера Сайфа отправляется в больницу.
Сайф же, на грани помешательства из-за любопытства, всеми путями пытается выудить из Зейнат хоть словечко и узнать, что же такое произошло. Но Зейнат, сохраняя полное спокойствие и выдержку, из окна автомобиля смотрит на улицу и молчит, будто воды в рот набрала. На все вопросы Сайфа она никак не реагирует, так что он в конце концов взрывается от гнева и смятения:
«Уважаемая ханум! Почему вы не понимаете? Я правая рука Хадж Амина: и его поверенный, и управляющий, и сын его, и советник, все для него. Нет ничего в его жизни, что было бы мне не известно. Разве я не должен знать, какую беду вы принесли этому старику, что его в больницу положили?»
Вместо ответа Зейнат невозмутимо спрашивает: «Вы и правда его сын? То есть Хадж Амин – ваш отец?»
От этого вопроса Сайф злится еще больше: «Из всего, что я сказал, вы только это услышали?! Нет! Хадж Амин не мой родной отец. Он мой духовный отец. Я не его настоящий сын, но его правая рука. И поверенный, и приказчик, и хранитель его тайн».
«То есть Хадж Амин очень вам обязан по духовным соображениям?»
Сайф срежещет зубами, но пытается подавить свой гнев. Сворачивает к обочине, жмет на ручной тормоз, поворачивается и с деланным спокойствием говорит: «До сих пор вы не удостаивали ответом мои вопросы, и теперь, вместо того чтобы ответить мне, вы задаете свои вопросы! Но так нельзя!»
«Ответ на ваш вопрос ясен, господин Сайф! Раз уж Хадж Амин вам настолько доверяет и поверяет вам свои секреты, то если бы он сам счел нужным, то обязательно поведал бы вам эту тайну».
«Но у него не было такой возможности. Начиная с позавчера, когда из-за вас он угодил в больницу, и до настоящего времени, то есть до утра сегодняшнего дня, он без сознания был».
Зейнат хладнокровно отвечает:
«Ну, при первой же возможности он вам расскажет. И во-вторых: если меня осуждают или обвиняют, что я виновата в ухудшении состояния Хадж Амина, зачем вам понадобилось снова приезжать ко мне?! Вы не думаете, что когда Хадж Амин меня увидит, ему станет хуже?»
В голосе Сайфа появляется тревожный, просительный оттенок: «Ну почему же? Клянусь Богом, это только мое мнение. Мне не удалось поговорить ни с ним, ни с его врачом! С того момента, как к нему вернулось сознание, он постоянно твердит ваше имя. Я сказал доктору Гияси: “Эта самая Зейнат-ханум его в такое состояние повергла. Отравленного ядом ведь не лечат снова тем же ядом”. Он надо мной посмеялся и сказал: “Ну, я должен посмотреть на этот яд, определить, какого он рода и из чего состоит, чтобы вылечить больного”».
Зейнат смеется.
«Значит, вы сейчас везете смертельный яд?! Тогда зачем остановились? Больничная лаборатория ждет. Поезжайте».
«То есть вы и слова не скажете?»
«Господин Сайф, вы уже исчерпали все свои попытки! Двадцатиминутный путь мы ехали сорок минут, и вместо того, чтобы ехать прямо, вы все время петляли, и вопросы свои и так и эдак мне задавали, и в конце концов перешли на грубость и крик. И когда у вас ничего не вышло, понятно, что и не выйдет больше! Не утомляйте себя, стисните зубы и потерпите, пока время не придет».
Потеряв надежду, обманутый в своих ожиданиях, Сайф покорно пускается в путь, ворча про себя: «Ладно… пока не придет время».
И продолжает, уже чуть громче, чтобы его слышала Зейнат: «Но если с Хадж Амином случится несчастье, вы не сможете отрицать, что непричастны к этому».
Зейнат тоже говорит сквозь зубы, но так, чтобы Сайфу было слышно: «Вы не хотите, чтобы с Хадж Амином случилось несчастье, но если оно, не дай Бог, и случится, не сможете отказаться от своей доли в наследстве».
От этих слов Сайф прямо-таки подскакивает и начинает рыться в мозгах в поисках подходящего ответа, но не находит и замолкает на какой-то миг. Поневоле ограничивается первым, что пришло в голову: «То есть вы хотите сказать, что я буду рад, если Хадж Амин умрет?!»
«Не дай Бог, чтобы вы оказались настолько безнравственным! Иногда, на пике недовольства, тревоги и стресса, шайтан навещает человека и говорит ему: “Не нервничай, не раздражайся так! Если Хадж Амин умрет, то для тебя-то это плохо не обернется!” Вот как сегодня утром – шайтан свой камушек кинул и пошел себе, а из головы человека это нейдет. Он начинает задумываться о том о сем. Ни с того ни с сего замечаешь, что ты сам уже сидишь за дверью комнаты больного и подсчитываешь свою долю, что тебе причитается из его наследства. Никого, конечно, не стоит упрекать или осуждать из-за соблазнов разума, а также нельзя никого обвинять из-за каких-то представлений, что витают в голове».
Когда Сайф ставит машину в больничном дворе и выходит из нее, он говорит сам себе: «По-моему, мне тоже нужна койка рядом с Хадж Амином».
Сайф ведет Зейнат прямиком в кабинет доктора Гияси, представляет ее, а потом некоторое время переминается с ноги на ногу, чтобы его тоже пригласили остаться и присесть. Но тяжелая атмосфера, повисшая пауза и молчание Зейнат и врача приводят к тому, что Сайф задает вопрос доктору: «От меня вам еще что-нибудь угодно?»
Доктор Гияси, будто ожидая этого вопроса, немедленно отвечает: «Нет, это все. Если понадобится, я дам вам знать».
Сайф с отвращением выходит из кабинета и намеренно оставляет дверь открытой.
Доктор обращается к Зейнат и сразу же переходит к делу: «Могу я спросить, что такое вы сказали этому Хадж Амину, что ни с того ни с сего вышли из строя его органы и изменились все показатели здоровья?»
Зейнат поднимается со своего места, закрывает дверь, снова садится напротив врача и говорит: «Господин доктор, не сочтите за дерзость, можно вам задать один вопрос, исключительно для собственного сведения?» Доктор радушно отвечает: «Спрашивайте, ханум. Я к вашим услугам».
«А вопрос мой таков: имеет ли право обычный врач вмешиваться в частные дела людей?»
Доктор Гияси, который совершенно не ожидал подобного вопроса, сначала подскакивает от удивления, а затем старается взять себя в руки и, храня твердость и самообладание, отвечает: «Если это частное дело каким-либо образом подвергает опасности здоровье пациента, естественно, врач должен быть в курсе».
«Отлично. У вас ведь нет сомнений в рассудке Хадж Амина? Или есть?»
«Нет! Кто это сказал такое?»
«А то, что сказала я и что слышал он, неважно…»
«Это почему же неважно? После той беседы он…»
«Позвольте, господин доктор! Я хочу сказать, что содержание той беседы неважно. Результат ее важен. То есть ее результатом стало возбуждение, волнение и неестественное состояние Хадж Амина. Важнее то, что, несмотря на такое состояние, он заинтересован в продолжении и повторении этой беседы. Теперь суть проблемы ясна. И вы либо скажете: “Нужно на его просьбу дать положительный ответ, ибо он разумный взрослый человек”, либо: “Нет, как его лечащий врач я считаю продолжение или повторение подобной беседы неприемлемым”. И я поступлю так, как вы сочтёте нужным».
Доктор некоторое время пристально глядит в тишине на Зейнат и роется в голове в поисках подходящего ответа. Ответа, что будет посерьезнее доводов Зейнат и убедит ее разъяснить невысказанное. Пауза затягивается, а доктор так и не находит приемлемого возражения.
В сложившейся ситуации, возможно, был бы уместнее тон просьбы или мольбы.
«Ваши доводы с точки зрения логики правильны и разумны, но в чем проблема, если я как врач, пользующийся доверием пациента, буду знать о теме ваших бесед?»
«А вы согласны, что это уже личное любопытство, и оно никак не связано с профессией врача и исцелением пациента?»
Доктор чувствует, что для достижения цели у него нет другого выхода, как сдаться и признать себя побежденным.
«Признаю, что иногда чувство любопытства и желание узнать что-то настолько овладевают твоим умом, что пока этого не добьешься, не успокоишься».
«Я понимаю это чувство и согласна с вами. Но тут есть одна проблема, которая…»
«Какая проблема?»
«Да такая, что тема нашей беседы – не моя тайна, чтобы я была вольна ее рассказывать. Она связана с жизнью Хадж Амина. И я не имею понятия, будет ли он доволен разглашением своих секретов».
«Суть проблемы не так уж сложна, как вы…»
«Да, но ваше любопытство усложняет ее, а так – проблема ясна. С врачебной точки зрения мои встречи с Хадж Амином или приемлемы, или неприемлемы. Если скажете – приемлемы, то мы встретимся, если же скажете, что нет, – то нет».
«Если бы я считал это нецелесообразным, не приглашал бы вас. Полагаю, что тревога и смятение Хадж Амина в вашем присутствии пойдет на убыль».
Зейнат серьезно и решительно встает с места.
«Тогда почему вы мешкаете?»
Хадж Амин, видя Зейнат, сияет и привстает на своей койке. Не мешай ему воспаленные раны, он бы вышел поприветствовать ее у самых дверей, не обращая внимания на окружающих.
На лицах у всех присутствующих любопытство и изумление.
Зейнат же, равнодушная и с абсолютной невозмутимостью реагирующая на удивленные взгляды окружающих, здоровается, кивает им головой и идет прямо к постели Хадж Амина.
Инженер Сайф, усевшийся на стул рядом с койкой, то ли вынужденно, то ли из уважения, то ли чтобы уступить место Зейнат, встает, и Зейнат, не тратя зря времени и не церемонясь, сразу же садится.
В палате воцаряется тяжелая тишина. Будто бы чужая и незваная гостья внезапно навязала себя этой дружеской компании.
Зейнат обращается к Хадж Амину и произносит громко, так, чтобы все слышали: «Я вас побеспокоила, Хадж-ага».
Тоном, полным благодарности и признательности, Хадж Амин говорит: «Ну что вы, Хадж-ханум! Вы милость мне оказываете!»
«Как ваше самочувствие? Получше, иншалла?»
«Слава Богу, вашими молитвами да молитвами этих господ намного лучше!»
Говоря «господ», он указывает на всех тех, кто стоит или сидит в палате. Этот жест дает возможность Зейнат снова бросить взгляд на всех присутствующих, каждый из которых сквозь зубы отвечает Хадж Амину – кто любезничает, кто молитву за него читает, кто благодарит.
Короткие волосы и длинные бороды трех-четырех гостей, а также их манера носить одежду говорит о том, что это, скорее всего, ахунды[8]8
Ахунд – мусульманское (преимущественно в среде шиитов) духовное лицо, мулла.
[Закрыть], которые под тем или иным предлогом пришли на встречу в обычной одежде.
У других же пяти-шести человек, что стоят рядом друг с другом, лица, возраст и одеяние выдают лавочников или базарных торговцев – компаньонов Хадж Амина.
Трое других, помоложе и понаряднее, стоящих у двери рядом с доктором Гияси, наверняка друзья инженера Сайфа, партнеры в строительных делах Хадж Амина.
Доктор Гияси, переминаясь с ноги на ногу, немного поколебавшись и подумав, обращается со словами к присутствующим: «Так как я не только лечащий врач Хадж Амина, но и, подобно вам всем, предан ему, для меня трудно это сказать, но я прошу сократить время посещения, так как в настоящее время отдых для Хадж-аги действеннее любого лекарства. Вы, конечно, простите мне мою смелость, но профессия врача требует от меня отдать предпочтение заботе о его состоянии перед заботой обо всех иных делах и перед данью вежливости».
Все присутствующие словно ждали этой возможности или позволения удалиться и быстро при готовились уходить. Один из них, наиболее пожилой и лицом больше остальных напоминающий муллу, заверяет: «Да, в хадисах тоже сказано, что визит к больному должен быть кратким и недолгим».
Он же и начинает первым обмениваться с Хадж Амином рукопожатиями, дружескими поцелуями и прощаниями.
Зейнат в знак почтения встает со своего места и отходит немного в сторону от койки больного, чтобы каждый мог подойти к нему по очереди и, пожав ему руку, поцеловав и пожелав на прощание всех благ, уступить место следующему.
Она так и продолжает стоять, пока все, кто уже попрощался, но не ушел, еще раз все вместе прощаются и выходят.
Теперь в палате остаются, помимо Зейнат и Хадж Амина, доктор Гияси и Сайф.
Инженер Сайф, с одной стороны, желает остаться в палате из любопытства, но, с другой стороны, он обязан проводить гостей.
Хадж Амин громко, так, чтобы гости за дверью его слышали, говорит:
«Господин инженер, проводите гостей вы вместо меня. Мне неловко, не могу я с постели сойти».
Инженер Сайф говорит: «Слушаюсь», – и нехотя уходит.
Доктор Гияси говорит Зейнат, которая по-прежнему стоит: «А вы, пожалуйста, выйдите на минутку».
И когда Зейнат выходит из палаты, сам садится на стул рядом с койкой и спрашивает: «Хадж-ага! Вам лучше, иншалла?»
Хадж Амин кивком благодарит его и отвечает: «Лучше, слава Богу, намного лучше!»
Доктор слегка крутится на стуле и пережевывает во рту слова, что должен произнести. Хадж Амин, чтобы зря не тратить время, которое и так уже упущено, говорит: «Скажи, доктор. Если хочешь что-то сказать, то скажи!»
Доктор все так же мямлит.
«Я говорю… Хадж Амин… вы только не подумайте… я только из милосердия к вам дал разрешение на эти встречи… во-первых, вы всегда пеклись о нас, а во-вторых, сто тысяч – это ничего, я ваше здоровье и на миллион не променяю. Диагноз мой как врача… – такие встречи для вас полезны… и потом ваше состояние улучшится».
Хадж Амин, при всей своей слабости и недомогании, деланно смеется, на миг замолкает, затем снова смеется и заставляет теряться в догадках доктора, который в нетерпении ждет ответа. Доктор удивленным и обиженным тоном спрашивает: «Значит, мои слова были настолько смешными?»
Хадж Амин, продолжая смеяться, отвечает: «Ты мне нравишься, доктор! Ты это говоришь для очистки совести?! Мне нравится, что у тебя пока еще сохранилось что-то, называющееся совестью. Если правду говоришь, почему тогда ты так сопротивлялся, пока чек не получил?»
И прежде чем доктор подготовит ответ, он продолжает:
«Не нужно отвечать. Я и так знаю. И к тебе пристаю только за тем, чтобы ты понял – мне лучше стало. Все верно, я больной, но не такой уж простак, чтобы искать совесть у врачебной братии».
И оба деланно смеются.
Свободной рукой Хадж Амин трогает доктора за плечо и говорит: «Да на здоровье! Я тебе эти деньги дал от всего сердца! И, тем не менее, не беспокойся за меня. В медицине ты никем так и не стал, а вот если бы изучал сельское хозяйство, понял бы, что плохой баклажан и черви не едят!»
Доктор со смехом отвечает: «Я сам виноват. Не нужно было ваше состояние так улучшать, чтобы вы смогли понять мое состояние».
Хадж Амин так же весело и дружески говорит: «Встань да забирай это! Думаешь, душу мою спас? Тогда чем там в небе Бог занят?»
Доктор встает и перед тем как уйти, говорит: «Господь в надежном месте, а вы вот в данный момент под моим контролем, и я могу на вашу голову навлечь любую беду, какую захочу».
Хадж Амин хватает доктора за белый халат и говорит: «Это все шутка была! Мы искренни, словно червонное золото».
Переведя дух, он продолжает: «Тебе нет равных как с профессиональной точки зрения, так и по совести, знаниям».
Доктор смиренно говорит: «Мы всего лишь преданные ваши ученики, Хадж-ага!»
Хадж Амин глубоко вздыхает и говорит: «Ох, сколько же вранья я сегодня наговорил!»
Ноющим, притворно-жалобным тоном доктор говорит: «Хаджи! Не позволишь ли ты хоть на несколько минут надеяться на себя?»
Хадж Амин любезно отвечает: «Вранье враньем, а мой собачий нрав правдивый. Ты и сам видел, как я поступаю с другими. Я тебя, доктор, люблю, раз так издеваюсь над тобой!»
«Я знаю, Хаджи! Наша привязанность к вам не связана с этими словами».
«Если жив останусь, отплачу тебе за твои хлопоты».
«А, так значит, я еще и ради себя должен о вас заботиться?»
«Ну да. Все, иди уже по своим делам! И пришли сюда Зейнат-ханум. Да скажи, чтобы нас никто не беспокоил».
«Слушаюсь, Хаджи. Но только однажды вы мне должны поведать историю этой Зейнат-ханум».
Хадж Амин делает вид, что не слышал этих слов. Он опускает голову на подушку и переводит взгляд на дверь. Доктор, не дожидаясь ответа, выходит из палаты, подходит к Зейнат, которая сидит на единственном стуле в проходе: «Уж извините, что так вас задержали. Вам, наверное, надоело».
Зейнат закрывает карманный томик Корана, целует его и кладет в сумку. Затем встает с места: «Нет, все в порядке, мне не в тягость».
Доктор, указывая на палату, говорит: «Пожалуйста, прикройте дверь. А я передам, чтобы вас никто не беспокоил. Сейчас ему легче. Но если, не дай Бог, что случится, то звонок у его койки, сбоку».
Зейнат отвечает: «Хорошо, благодарю».
И направляется в палату.
«Кажется, вам лучше стало».
«Именно. Я для того и остался в живых, чтобы услышать остальную вашу историю. Только прошу переходить сразу к основному повествованию, без вступления».
«Вы так рассуждаете, будто все вершится, как нам того хочется».
«Зейнат-ханум, вы не цепляйтесь так к указанию. И так ясно, что все в руках Божьих. Я просто хотел выразить всю остроту своей жажды услышать продолжение. Ладно, я весь внимание».
Зейнат придвигает свой стул поближе к Хадж Амину, садится поудобнее и невозмутимо говорит: «Это не так, Хадж Амин!»
Хадж Амин приподнимается на койке и спрашивает: «Что не так?»
«Много чего! Во-первых, я не магнитофон, чтобы в любое время, когда только пожелаете, вы нажали бы кнопку и слушали то, что вам угодно. И чтобы вы могли услышать остальное, вы должны прежде ответить на мои вопросы. А во-вторых, еще неизвестно, станет ли вам лучше от того, что вы будете меня слушать. Может даже хуже станет, как в прошлый раз. Но я дала слово, что не пропущу ни одной темы. При условии, что сначала получу ответы на свои вопросы».
«Что же это такое я знаю, а вы не знаете?»
«Ваши глаза открыты истине. Не должно быть ничего сокрытого от вас».
«Вот где ваша ошибка. Не все то, что мне бы хотелось, я узнаю. На это, как и на все другое, воля Божья, а я вижу только то, что Господь мне показывает. Есть много таких вещей, что неясны мне и которые вы тоже не можете объяснить».
«Но только вот условие ваше несправедливо. Если я вам передам какие-то сведения, это никак не отразится на вашей жизни, а вот ваши сведения для меня имеют решающее значение. Словно сообщение о тех моментах моей жизни, которые для меня неизвестны. У вас есть информация о моем единственном, потерянном сыне, о моей кровинке, и вы скупитесь предоставить мне ее».
«Я не скупилась и не скуплюсь. Если бы я решила не говорить, то ничего бы и не сказала. Вы же не будете отрицать того, что я сама затеяла этот разговор?»
«Нет, отрицать не стану. И верю, что вы дали слово рассказать обо всем остальном. Но только почему я должен сначала отвечать на ваши вопросы? Что есть такого важного, что вам непременно нужно знать?»
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?