Читать книгу "Дитя севера"

В этом есть такая красота, такая высота и простота, что можно простить те недостатки, которые, вне всякого сомнения, есть у этого спектакля. Но вот выдержать крики, жлобство, точное совпадение омерзительных людей на сцене и в зале – вот на это нужно большее чувство юмора и более здоровая щитовидка, чем у меня. Меня это ранит.

Но все же. Этот спектакль выводит режиссера за рамки круга, в котором он много лет по собственной воле находился. Это спектакль, в котором есть и фирменная тоска, и фирменная боль, и фирменная красота сценографии, и узнаваемые методы работы с артистами – все как всегда. Но главное отличие в том, что в этом спектакле есть выход. Конкретный, точный и демонстративный.

Браво режиссеру, браво дирижеру и оркестру, спасибо певцам: выходить на сцену и петь, когда из зала прет жлобство, неспособность услышать, хамство и свист, – это подвиг. Оба состава совершенно удивительные, это один из самых удачных спектаклей Большого театра.

Если вы не видели этот спектакль, посмотрите его, он может изменить вашу жизнь, если вы готовы к мысли, что Волга впадает в Каспийское море, а слово «искусство» не синоним слова «развлечение».

ПИСЬМО ГАЛИНЕ ЩЕКИНОЙ

Галя! Опять прости мою беспамятность – только заглянув к тебе в журнал, вспомнила о твоём дне рожденья. И поздравляю запоздало, хотя столько, сколько тебе исполнилось, ещё целый год будет!

Желаю тебе много-много творческих удач!

Я посылаю тебе маленький кусочек из своего нового опуса, который сейчас в работе.

КУДЛАСТЫЙ КОНЬ (Пегас)

В июне стояла страшная жара, а я вдруг оказалась в одиночестве целых десять дней.

Вечером приходили Петя или Стёпа, Коля звонил по пять раз на день, но всё-таки я была одна, забот не было, еду себе я не готовила, жара и духота ничем не допускали заняться, и я целыми днями перечитывала Тургенева. 50 лет назад читала его!

И вот очень меня поразил и понравился рассказ из «Записок охотника» под названием «Стучит!»

Там рассказчик собрался на ночь глядя в Тулу и нанял для этого мужика Филофея с его тройкой. Перед отъездом ещё и спор вышел у Филофея с братьями, какого коня впрягать в корень – «обоим братьям непременно хотелось запрячь в корень „чалого“, потому „ён с горы спущать могит“; но Филофей решил: кудластого!»

И вот по дороге было одно «неладное местечко» – речку надо было вброд перейти. Задремал наш рассказчик, но разбудило его хлюпанье воды под тарантасом. «Что за чудеса? Лежу в тарантасе по-прежнему, а вокруг тарантаса – и на пол-аршина, не более, от его края – водная гладь, освещённая луной, дробится и дрожит мелкой чёткой рябью. Я – глядь вперёд: на козлах, понурив голову, согнув спину, сидит, как истукан, Филофей, а ещё подальше – над журчащею водою – кривая линия дуги и лошадиные головы и спины. И всё так неподвижно, так бесшумно, словно в заколдованном царстве, во сне, в сказочном сне… Что за притча? Я – глядь назад из-под балчуга тарантаса…

Да мы на самой середине реки… берег от нас шагов за тридцать!

– Филофей! – воскликнул я.

– Чего? – возразил он.

– Как чего? Помилуй! Где же это мы?

– В реке.

– Я вижу, что в реке. Да мы этак сейчас потонем. Так-то ты вброд переезжаешь? А? Да ты спишь, Филофей! Отвечай же!

– Маленечко ошибся, – промолвил мой возница, – в сторону, знать, взял грешным делом, а теперь подождать надоть!

– Как ждать надоть! Чего же мы будем ждать?

– А ВОТ ПУЩАЙ КУДЛАСТЫЙ ОГЛЯДИТСЯ: КУДА ОН ВОРОХНЁТСЯ, ТУДА, ЗНАЧИТ, И ЕХАТЬ НАДОТЬ.

Я приподнялся на сене. Голова коренника не шевелилась над водою.

Только и можно было видеть, при ясном свете месяца, как ОДНО ЕГО УХО ЧУТЬ-ЧУТЬ ДВИГАЛОСЬ ТО ВЗАД, ТО ВПЕРЁД.

– Да он же спит, твой кудластый!

– Нет, – отвечал Филофей, – ОН ТЕПЕРЬ ВОДУ НЮХАЕТ.

Вдруг голова коренника замоталась, уши навострились, он зафыркал, ЗАВОРОШИЛСЯ.

– Но-но-но-но-о-о! – внезапно заорал во всё горло Филофей, и приподнялся, и замахал кнутом. Тарантас тотчас сдёрнуло с места, он рванулся вперёд наперерез речной волне – и пошёл, дрыгая и колыхаясь…»

Какое удовольствие я получаю, печатая эти строки!

Не знаю, произвел ли впечатление ещё на кого этот рассказ.

Этот умный конь! «Ворохнётся»! «Заворошился».

Это такое доверие к натуре! Это чутьё животного и его хозяина.

Знал Филофей, какого коня надо коренником запрягать.

Потом, когда догнали их разбойники, Филофею не жизни своей было жалко, а жалко, что они тройку отберут, а ведь не знают, КАКОЙ конь кудластый!

Сожалею, что не могу достаточно точно оформить, что же мне так нравится в этом эпизоде, но нравится очень!

Счастливо «ВОРОХНУТЬСЯ»!

Обнимаю, целую, Тамара

Письмо Праге

Дорогие Павел, Яна и Мария! Я надеюсь, вы простите меня, что я не сразу смогла написать вам. Обстоятельства сложились так, что в первые же дни после приезда мне пришлось пережить горькие и скорбные события. И вот прошли первые десять самых тяжёлых дней, страх, чувство вины и горечь немного отпустили горло, и я попробую написать немного о том, что я увидела и поняла у вас.

Надо сказать, что после Братиславы мне Прага сначала не понравилась.

Это невероятно, но так. Хотя нас поселили в хороший номер в общежитии Пражской Академии «музычных умений» на Нерудовой улице. Из окна был виден Пражский град.

До него, казалось, можно достать рукой, утром он был весь розовый в лучах солнца, а ночью я со своей подушки любовалась его ночным освещением.

На следующий день мы встали очень рано и пошли к Карлову мосту. Это было совсем рядом!

Я, ещё по уши влюблённая в Дунай, ждала ещё больших эмоций.

Но с некоторым торжеством увидела, что лучше Дуная нет ничего!

Мне сразу же пришла в голову мысль, что Дунай как-то по-особенному течёт по земле —

Все реки текут в своих руслах, промытых сотнями лет, а Дунай, кажется, несёт свои воды прямо по поверхности земли, просто волны плывут в ритме вальса, празднично, уверенно.

Дунай похож на великовельможного Пана, на Князя, красавца – гусара.

А Братислава – его Пани, нежная, любящая, приветливая госпожа, уютно притулившаяся у груди славного господина.

В Праге мне представилось, что наоборот – Город – господин – деловой, строгий, умный, а Влтава – просто любящая его Паненка, хорошенькая весёлая девушка, из крестьянок, радующая его в часы отдыха.

И показалось мне, что Влтава – нужна Праге только для того, чтобы построить через неё множество мостов. И что мелко мелькающие её воды танцуют какой-то простенький народный танец.

Но это было первое впечатление.

Потом нам приходилось много раз проходить по Карлову Мосту, и по нему всегда текла ещё одна река – поперёк течения – река туристов, днём и ночью, из всех стран света.

На мосту выстраиваются сотни художников, музыканты, почему-то нищие на коленях и с прижатыми к мостовой лбами. И дальше – вдоль Карловой улицы – бесконечные магазинчики с сувенирами.

И начинаешь понимать, что эта часть Города отдана туристам.

Что потом и подтвердил Млчек, который сказал, что 80 процентов домов в центре отданы отелям.

Нам весело было ходить вдвоём, не в толпе, не с группой.

Всё хотелось увидеть другую Прагу – не на продажу.

Хотя на меня произвёл сильное впечатление рассказ Пана Вопенки о Карле IV, который выстроил Град и создал Университет, и таким образом заложил основу благополучия всем пражанам на все последующие века – пока будет жив Город, в него будут течь золотые реки, приносимые миллионами туристов.

Но вот Коля пошёл на факультет, а я одна отправилась искать кабачок « У калиха», известный всем любителям Швейка.

Каково же было моё удивление, когда выяснилось, что никто – ни молодые, ни старые не знают, кто такой Швейк и где этот кабачок. Я была в недоумении. Но уже сразу поняла, что, наверное, этот герой непопулярен, чем-то несимпатичен, даже как будто и стыдно за него.

Всё-таки мне удалось узнать дорогу у пожилого интеллигентного вида мужчины, И наконец я вижу вывеску с Швейком.

Захожу, думаю – выпью чашечку кофе в знаменитом кабачке!

Но – увы! – это уже не кабачок, а вполне респектабельный ресторан, и Швейк – с глуповатым видом сидит в прихожей под «зас… портретом Франца-Иосифа», а рядом – сыщик Бредшнейдер. Купила я швейковских сувениров для своих парней и пошла грустно дальше – к Национальному Музею.

По дороге проголодалась и зашла в Едельню, где пообедала в обществе настоящих Швейков – каких-то рабочих в испачканных спецовках, молодых и старых, сидящих за кружками пива и разговаривающих о жизни, читавших какие то газетки, немолодых одиноких женщин – в общем, я нашла то, что искала, и с удовольствием съела гуляш по-венгерски всего за тридцать крон в атмосфере народной жизни.

Так же, как и в Словакии, мне интереснее всего были люди, с которыми я познакомилась.

Профессор Вопенка водил нас в Пражский град, и мне казалось очень важным – на что он обращал наше внимание. Например, на ворота с изображением полевых работ – 12 месяцев. В другой раз он водил нас вечером по своим, по-видимому, любимым местам – по Мостецкой улице, мимо мальтийских звёзд, тех, что упоминала Марина Цветаева в «Поэме Горы».

В Праге мне больше всего понравились Карл IV и Профессор Вопенка. Ну, Карл – понятно – и памятник ему прекрасный – и сам Город, и тот, что стоит у моста – красивый умный задумчивый король среди символов разных наук!

Но Вопенка меня поразил своей патриотической отвагой —создать чешскую математику на чешском языке! И пусть «все флаги в гости будут к нам назло надменному соседу»!

Слушать его было невероятно интересно, ещё и потому, что он и не старался адаптировать свои мысли, как это всегда бывает, когда люди говорят на разных языках.

Но я думаю, те, кто знает Пана Профессора, знают и понимают его масштабную личность намного лучше меня. Все, с кем нам удалось познакомиться, были полны желания показать нам Город.

И вот наступил момент, когда я вдруг поняла неисчерпаемость этого Города. Вот прекрасное место!, и кажется, что лучше уже и быть не может, но повернули за угол – и снова Красота, и ещё! И ещё! А там – батюшки! Новые дворцы, новые сады, новые соборы! И все разные! А сколько музеев, театров! Жизнь можно прожить, а везде не успеть побывать.

Но всё-таки я счастлива, что мы послушали «Свадьбу Фигаро» в театре, где дирижировал своими операми Моцарт. Я сфотографировала каждый доступный уголок в этом театре.

А исполнение оперы вызвало мысли о том, что русским, конечно, никогда не добиться такой лёгкости и непринуждённости в пении и игре. У нас – Моцарт – это сияющая вершина, Эверест! Он представляется невероятно трудным для исполнения, даже имея технику и прекрасные голоса, русским приходится настраиваться именно на исполнение Моцарта, с его законами. И поэтому пиетет Моцарта подавляет. А в Праге – двести лет исполняют Моцарта.

В маленьком театре с прекрасной акустикой, где не надо форсировать голос, он и так прекрасно слышен, когда не надо мысленно переводить смысл арий на свой язык, где Моцарт звучит непринуждённо, играючи, весело, легко, когда оркестр из тридцати человек играет ВСЮ музыку, а не каждый – отдельную, тщательно выученную партию.

И потом уже я поняла, что и вся жизнь в Европе уже тысячи лет выстроена по своим законам и традициям, и люди привыкли жить в этой культуре, что любое нарушение требует скорейшего исправления, и людям комфортно жить именно в цивилизованных условиях, сохранять, а не разрушать. И тогда я поняла, почему в Праге не очень любят Швейка – он « деструктивный антигерой».

А Словакия и Чехия – настроены на сотрудничество, процветание, счастье.

И ещё я почувствовала, какие они разные, и как хорошо, что обе они приобрели самостоятельность и в то же время – вместе с другими такими же независимыми странами. Вообще мне в этом путешествии было скорее трудно, чем легко. Множество картин и впечатлений нужно было «прочитать», увидеть, понять, сопоставить.

Приходилось понимать с трудом произносимую речь на русском языке, привыкать прочитывать ещё и то, что и не могло быть выраженным. Ночью я не могла спать, несмотря на усталость, в голове проносились картины, наслаивались одна на другую, нужно было их упорядочивать, складывать в сколько-нибудь понятные очертания.

И когда мы сели в наш родной самолёт, с потёртыми креслами, а наши соотечественники брюзжали и негодовали на наш сервис, я была рада – наконец-то я дома! Наконец-то я слышу привычную знакомую речь, мне всё понятно. Мне знакомы и понятны все гадости, все ямы в асфальте, привычна грубость нашего сервиса.

Но дома мне захотелось чистоты и изящества европейской жизни, и я с грустью поняла, что как нам никогда не исполнить непринуждённо Моцарта, так никогда не будет в нашей жизни той грации, которая определяется, как «устойчивость».

Вот первые мои попытки хоть чуть-чуть определить свои впечатления. Ещё очень о многом я не вспомнила, ещё буду писать и думать. И я благодарна всем, кто помог нам и сердечно принял нас!

И всё-таки Братиславу я люблю! Дунай люблю!

А Прага – прекрасный музей, я только в конце нашего пребывания начала чувствовать жемчужный воздух, золотисто-розовое освещение утренних и вечерних часов, непринуждённое и в то же время таинственное сочетание разных стилей и времен.

***

Постепенно вся наша поездка окрашивается в романтические тона.

Тогда голова моя была подобна моему фотоаппарату – главное было увидеть, а уж осмысление откладывалось на потом. И самые первые картины сейчас я вижу так, как будто прокручиваю кинофильм.

Мне так хотелось бы, чтобы эффект присутствия остался надолго – вижу нашу комнату в нашем красно-синем отеле, вид из окна, потом идём по коридору, выходим, переходим через мост, под ним – трамваи, поднимаемся к факультету – я даже смогу найти Ваш кабинет, – чудесные кусты с оранжевыми ягодами, которые мне так хотелось попробовать.

А первая встреча с замком!

(Мы тогда ещё ходили провинциально медленно, это потом, уже в Праге, я научилась ходить быстрее, и даже похудела немножко! :))

Я помню первое кафе, куда Вы привели нас, даже помню лицо мальчика, который заглядывал в окно, помню, где Вы оставили машину, и тоже нашла бы сейчас это место.

Я обратила внимание на объявление о еврейской выставке, и только когда Мария показала мне, где раньше стояла Синагога, я поняла, как особенно нужен музей еврейской Культуры. И этот красивый мост ассоциируется с петербургским Храмом На Крови.

Хотя мы были в Братиславе осенью, она показалась мне «ветвью, полной цветов и листьев»! И эти милые коровы на улицах располагали к умиротворению и безмятежности.

Мне ужасно нравится, что любой уютный уголок сразу же превращается в маленькое кафе – все они так и зовут – «Не надо бегать, что-то искать – садись, пей кофе или пиво, дыши нашим воздухом, смотри на эти дома и соборы, – ничего лучшего всё равно нет!»

Мне нравится, что из любого места в Городе легко выйти к Дунаю – все улицы как будто стекают к Нему. И знаешь, что сколько бы ни ходил по каменным дорогам, всё равно выйдешь к Дунаю. А Он будет проплывать мимо тебя и нести какую-то тайну, которую Он знает, потому что уже тысячи лет течёт из тёмных лесов Шварцвальда через всю Европу, и в Нём отразились замки и дворцы, к Нему приходили бедные и богатые любовники, Он слышал песни на всех языках, в Нём живут рыбы и русалки, и Он – один, для всех народов, легко несёт на своей груди их рыбацкие лодки и большие корабли – да при этом ещё и поёт, и танцует, и объединяет, и любит эту жизнь и дарит счастье!

Нет, мне не высказать свою любовь к Дунаю!

Ведь надо же счастье – влюбиться на старости лет – в Реку! :)

Я видела Лену в Якутии, Волгу, Обь, это красивые реки, но у меня никогда не возникало такого восприятия их – как личности, как чего-то большего, чем Река, чем Человек.

Дунай – это Человечество, Человечность, История, Культура, Прошлое и Будущее, -растворённые в Природе. И даже возникло уважение и благодарность к этой Воде, текущей в ритме вальса.

Я полюбила людей, живущих на этой Реке.

И не только тех, с кем познакомилась, но мне показалось, что Дунай даже воспитывает во всех людях приветливость, заботу, доброжелательность, отзывчивость, юмор, лёгкость и весёлость. Я заметила это даже на совсем незнакомых людях – и старых, и, особенно, на молодых.

Может быть, Вам кажется, что я просто упражняюсь в красноречии, но это не так – я на самом деле так чувствую и просто не смогла бы написать это, если бы не чувствовала.

Словакия мне представилась красивой и прекрасной Женщиной, как Яна, Мария, Ваши Дочки. Особенно это я почувствовала, когда Вы нас свозили в Горы.

Эти мягкие очертания, милота во всех очертаниях, изысканная простота продуманных природой пейзажей, тайны тропинок, которые обещают очень многое!

Я понимаю теперь, что влечёт Вас в Горы! :)

Встреч было мало, и они были короткими. Это как в поезде. Правда, на ваших расстояниях, наверно, редко возможны встречи с совсем незнакомыми людьми, когда рассказывается вся жизнь в самых главных её событиях – как, например, в «Крейцеровой Сонате» Толстого. И видишь как будто мгновенный снимок всей жизни человека. И больше никогда его не увидишь, но он уже вошёл в твою жизнь и стал её содержанием.

Я снова в Вашем Доме и вижу первое, что Вы мне показали – Самко, самозабвенно развалишийся на широком диване!

Всё! Понятно, какие люди здесь живут! :)

Милые девочки, как весёлые красивые птицы!

А Яна – лесная Красавица, молчаливая, таинственная, а в глазах – Ласка! Спасибо Вам за знакомство с Марией!

За эти несколько встреч я почувствовала к ней такую близость и любовь, как к подруге. Да, у меня не оказалось её эл. адреса, а мне очень хочется написать ей.

Будьте добры, сообщите мне его или передайте ей мой адрес, может быть, она мне немного напишет, и тогда я его буду знать.

Я обнимаю и целую всех. И Вас – тоже, как всё в этой поездке, прикосновение к мужским усам тоже было впервые! И «Да здравствует Мир во всём Мире!» :)

И ещё – если бы Вы написали мне хоть немножко о Швейке, то это было бы чрезвычайно интересно. Прага – конечно, не только Швейк, но оказывается, Прага и Швейк – это проблема. Это неожиданно. Я думала – полная гармония.

Тамара Белякина – Оле Грунтовой

Олечка! Спасибо, что не забываешь. Очень мне интересны твои духовные поиски и находки Мне это не дано начисто. Я по приезде очень тосковала, но сейчас прошло и улеглось. Живу тем, что мне дано. Тружусь по дому, а «ежели устану…».

Симиньке скажи, что я её люблю.

Всякие нелепости, как и неприятные воспоминания, я научилась выбрасывать на помойку.

А ежели возникает между людьми напряжённость, то я давно знаю, как бываю неосторожна. Я не умею жить и плохо распорядилась своей жизнью. Оставайся светлой и легкой! Целую Т.

Ответ Оли: я ей отвечаю на это 27.11.2004, 21:32

Ничего себе «плохо распорядилась своей жизнью».

Это после того, как вырастили таких замечательных сыновей? Да, что Ваш гениальный муж без Вас? Как он был бы без ваших пирогов, вашей заботы, вашего вселяющего спокойствия присутствия! Так что и не думайте даже так говорить!

Это, простите, я мотаюсь «как дерьмо в проруби». потому что считаю, что истинное предназначение женщины – это муж и дети – семья. И то, считаю, что все в руках Божьих. И всему свой срок и время.

Знаете, как один ученик спрашивает у своего гуру, когда же я начну познавать дзен? А то все посуду мою и мою. А учитель ему и говорит «Вот моя посуду и познавай дзэн».

Больше оптимизма, милая Томенька!

И еще скажите, пожалуйста, адрес Одинцовых поменялся или можно писать на тот адрес, который вы мне присылали?

Целую вас крепко. Оля

Спасибо за ободряющие слова, но вряд ли юная мудрость

утешит беспокойство старости. Ничего, как-нибудь выпутаюсь, не впервой. Целую Т.

От: belyakina tamara

Дата: 01.04.2008, 00:02

Кому: Оле Грунтовой

Тема: Мудрствования.

Вчера по ТВ было интервью одного из шведских Линдгренов, (похоже, там что ни Линдгрен, так либо писатель, либо писательница). Так он, милаша, так меня утешил! Вот, говорит, чем мы, человеки, отличаемся от животных: и у нас, и у них есть молодость, потом репродуктивный период, и потом животные умирают, а у человека есть ещё очень большой и самый лучший период – старость. Я давно подозревала о преимуществах пожилого, скажем так, возраста – не надо выбирать профессию, не надо мучиться муками любви и деторождения, не надо даже переживать за взрослых детей, это бесполезно Это благословенная, так всеми любимая осень. Это время, когда можно думать, и не думать, что-то осознавать и фантазировать, можно не принимать серьёзно ничего на свете, и в то же время быть бесплатно мудрым, просто в силу своего возраста, бесстрашно проникать в тайные сущности и быть при этом в прекрасной компании таких же мудрых старцев всех времён и народов.

По правде говоря, все эти прелести я напридумывала сама, приписывать ему не стану, но эту, лежащую на поверхности, но мало оцениваемую мысль о благе пострепродуктивного периода мы как-то не замечаем, и наоборот, в порядке вещей покряхтеть, поскулить, пожаловаться в первую очередь на одиночество. А ведь тишина, покой, одиночество и даже умеренные немощи даны нам как подарок и специально для того, чтобы мы «омудрели».

Вчера звонит мне Симинька, и в трубку мне – скрежет, гудки, сирены, грохоты, множество голосов – это она позвонила мне на выходе из метро. Привыкла, не замечает, что целыми днями носится по Москве, но и этого мало – опять собралась в поход – в Грецию.

Молодец, конечно, но сколько тысяч мокрых носов, слюнявых ртов, вонючих штанов, бесчисленное множество грязных машин, отравляющих воздух, требующих уступать себе дорогу, ослепляющих безумными мигалками, попадаются ей на пути каждую секунду, и они лезут в глаза, в уши, в нос, в мозги!

И по какому праву? С какой стати?

Даже немощи – благо! Ведь были бы у меня силы как у молодой, я бы сейчас клеила обои, красила, шпаклевала. Я могу идти налегке, не спеша, наблюдать окружающее, всё видеть непредвзятым взглядом и среди прохожих переглядываться только со сверстниками – старыми мужчинами – мол, в одно время были молодыми, привет!

У Томаса Манна в «Волшебной горе» есть тема второгодничества – когда учителя оставляют второгодника в покое, и он блаженно спокоен. Это же блаженство испытывают обитатели санатория Бергхов – они живут в разреженном воздухе. Возвратиться «на долину», в живую жизнь, у них называется «дезертировать к знамени».

Да, старость не каждому даётся, её ещё заслужить надо, она даётся только тем, кто сумеет мудро воспользоваться её преимуществами, кто готов не проклинать забывчивость (отнимается то, что не нужно), кто не сопротивляется наступающей слабости и не пытается качать мышцы в тренировочных залах, кто не тщится, подкрасившись, найти себе молоденького партнёра, смешными выглядят защиты кандидатских диссертаций в пенсионном возрасте или радость издания первой книжки рассказов.

Мне очень легко возражать, и я даже радуюсь, что мои высказывания так уязвимы – приятно доставить радость победы в споре и лёгкость антиаргументов. Но я думаю, что в старости мудрой природы не меньше, чем в детстве. Когда мы видим гримасу бестолковой радости на лице ребёнка, мы определяем – вот гримаса счастья.

А когда видим безразличие на лице старика, то неправильно интерпретируем его как горе. Да нет, ему (старику) там уютно в своём одиночестве, свое угрюмой маской он отгораживается от окружающих, чтобы не приставали. Ахматова, посетив Пастернака в 57-ом году, сказала – «он как будто провалился в себя!» Я думаю, как счастлив был наконец-то Б.Л., когда все отстали от него, когда не надо стало притворяться, приспосабливаться, соответствовать, быть скромным. Ему ведь всегда завидовали – все! а тут стали жалеть. Близкие! Когда завидовали – это давало сил, а когда стали сочувствовать – тогда эта жалость и подкосила его.

А ведь ему было хорошо! Написал роман, и сам знает, что хороший, получил недостающую всю жизнь порцию страданья и как бы оплатил своё приблизительное благополучие.

И если бы все оставили его в покое, в тишине, совсем одного – как, я думаю, было бы ему хорошо!

Он бы успокоился, что-то такое мудрое и красивое ещё написал – ему уготована была большая красивая старость. Ну, в самом деле, 30—40 лет жизни называть «периодом доживания!» Это, мне кажется, не глупость и не вредительство, а порок цивилизации, отсутствие в культуре каких-то очень важных вещей.

У всех народов старцы в почёте, потому что это люди, достигшие зрелости. Хотела ещё много писать, но уже будут повторы. Что ты думаешь по этому поводу?

Да, я ещё подумала, что раз старость – это отдельный возраст, то бывают молодые старики, старики среднего возраста и старые старики. Думаю, что до 80 лет – это ещё молодость старости. А совсем уж старые люди живут долго, ожидая того, чтобы <уцельтивировать> в нас инстинкт заботы о родителях, которого природа не придумала. Т.е. старость – самое что ни на есть человеческое. Собственно говоря, – основная часть жизни.

Надо придумать какое-то название, чтобы не именоваться стариками, что-нибудь вроде – «осенние люди». :) Люди осени, осенники, осенённые. Целую Т.

Олечка, я ведь всю жизнь – глубокий провинциал, даже и в деревеньке год прожила, а теперь уже сорок первый год живу в лесу, поэтому меня и пугает «шум моторов, шорох шин», но Симинька меня понимает, и, мне кажется, окажись я сейчас в Москве, я запрошусь опять в Ботанический сад или куда-нибудь в Ашукинское или Абрамцево. Я даже здесь хожу гулять в самые безлюдные улочки. Кроме того, у меня как-то устроены уши, что я вообще очень чувствительна к звукам (и интонациям).

В педагогике мы с тобой похожи. Когда я работала в ФМШ, то там в общежитии было соревнование между классами – какой лучше всех уснёт. После отбоя (чувствуешь – словечко!) дежурный воспитатель обходил комнаты и ставил оценки по пятибалльной системе. Так вот мой класс имел всегда тройки, и я выступила перед воспитателями с докладом о необходимости для развития личности и психического здоровья ночных разговоров – это же лучшее время!

И на пенсию я выскочила сразу же по достижении потому, что от необходимости много говорить у меня постоянно болело горло.

Так что мой панегирик старости тоже вызван необходимостью хоть как-то оправдать свои физические и духовные немощи.

Мама твоя на меня, я надеюсь, не обиделась, она знает меня почти полвека, знает, что «глаз у меня не горит» и всегда повёрнут «зрачками в душу». НН прислала мне фото из театра, где вы втроём мило мне улыбаетесь. Будь здорово-радостна, целую и привет Денису!

Симиньке несколько слов.

Симинька, я надеюсь, ты-то не обиделась на меня!? Кстати, – про «носы» – это ведь твои слова! :) Помнишь Это они во мне на благодатную почву упали. Желаю тебе хорошего путешествия! Привет Европе! Обнимаю и целую, а как захочешь тишины – приезжай ко мне.

Т.

(Мама говорила, что нас всех трех подруг объединяло: не было стереотипов и клише, заранее заготовленных формулировок. Жизнь воспринимали всегда здесь и сейчас. Объединяло отношение к жизни и ее восприятие. Могло быть разным, но оно всегда было новое и рожденное в этот момент, поэтому нам было интересно. Мы не могли предсказать друг друга, мы были открытием друг для друга.)