Читать книгу "Дитя севера"

Письмо Тамары Белякиной к Симе Козловой

(Электронное письмо от Томиньки, обнаруженное на 9-й день после ее смерти в 2015 году, но написанное в 2002 году)

Милый друг Симинька! Я буду болтать, а Илюша пусть распечатает, если у него есть возможность, мои каракули, и ты почитаешь. Симинька, это осень, и в природе, и в нас так совпали, я хожу с Дагой по той, помнишь?, извилистой улочке каждый день, и знаешь чему больше всего радуюсь? – тому, что на ней нет людей, только семь изгибов сокровенных, да небо, да желтеющие деревья. И я, как Андрей Болконский, полностью с ними согласна: Да, все отцвело, улеглось в законченные формы, уже вряд ли сильно изменятся взгляды, один за другим будут отваливаться интересы, и только одна надежда, что после долгой зимы все опять расцветет, и будут расцветать один за другим миленькие цветочки. Я думаю, что лучшие стихи еще не написаны ни об осени, ни о весне, и это, как о Боге никогда не будет все сказано» для того, чтобы мы пока живы, упражнялись В размышлениях и любовании. Да, конечно, и живи я в Москве, вряд ли я бегала по всем выставкам и театрам, о которых я слушаю по «Эху Москвы». Как на японских картинах, обязательно должно быть пустое место, пустота – это тоже содержание. Переполненность Требует отречения. Я думаю, что мы много в жизни помучились проклятыми вопросами, Нежелание еще мучиться идет от поисков пустоты, что тоже не так– то просто, надо найти не место, заполненное нерешенными вопросами, а действительно пустоту. Не знаю, как ты, а у меня это вызывает оптимизм, и я еще надеюсь. Например, плохо освоено пространство одиночества, ведь его придется полюбить, научиться в нем жить и даже получать от него удовольствие. Ведь так или иначе близкие нам люди все больше вживаются в новое время, а мы смотрим на весну осенними глазами. Все мои мужчины заняты своими делами и еще не заботятся о пустоте, только ее наполняя. Недавно где-то услышала, что не следует приобретать лишнего, чтобы потом не пришлось выбрасывать необходимое. Тоска голодного желудка веселее тоски переполненного. Я не помню московского неба, я думаю, что московская тоска, о которой, между прочим, я тоже слышала из «Эха», происходит от того, что людям все время приходится внимательно смотреть вокруг себя и редко на небо, в прямом физическом смысле, в пустоту, особенно этим летом, когда была одна мгла. Симинька, я после того, что со мной случилось, так люблю свое физическое существование, что мне даже ни капельки не стыдно даже отсутствие =духовной жизни= не особенно огорчает, тем более, что я вижу, что растительная жизнь во многом мудрее, прекраснее, созидательнее человеческих потуг – Я имею в виду жизнь Природы, я даже захотела посмотреть Руссо, может быть, он со мной согласен-именно так! – он со мной– хотя это совсем и не обязательно. Ну, а если платить на работе не будут, то и бросай её, ты устала, ты очень много работала. Не очень-то я верю в вечный энтузиазм и терпеть не могу =активную жизненную позицию=. А помнишь, мы мечтали, как мы, три божьих одуванчика, будем ходить на концерты, теперь я мечтаю, как мы с тобой будем сидеть на завалинке и смотреть на закат, а иногда ты будешь расталкивать меня рано утром, чтобы посмотреть на восход солнца, и нам нечего будет сказать друг другу, как двум рядом стоящим березам. Еще несколько лет назад я ужаснулась бы такому мироощущению, если я сейчас постарела и поглупела, то, значит, я нахожусь в мире и гармонии со своими мыслями, что ж, можно допустить, что безумные в больницах, которых мы жалеем, счастливы. Ну, вот, кажется, надо заканчивать, а то уже пустые места заполняются пустяками. В этой системе переписки мне нравится то, что не надо заботиться о конвертах, не надо бежать к почтовому ящику, как-то предполагается, что ответ можно ждать довольно быстро, а для меня важно, что я всегда смогу посмотреть, о чем я писала, а то никогда не помню, со своей знаменитой памятью. А теперь у меня нетленки, если опять не сотру. К тому же можно продолжить прошлые размышлизмы, и вообще фиксировать самые микроскопические переживания, даже самых грустных настроений не страшно, потому что завтра будет утро, солнце и весёленькие мыселки. Можно бы и поиздеваться над собой за этакое письмо, но я не буду – это запах осенней листвы и шуршание её. Твоя Т.

ПИСЬМО ГОЗУН И ОТВЕТ ТОМЫ

То берёзка, то рябина

Алла Гозун

Неродины моей земля

ты так великолепна

что грусть не к месту

тобою надо восхищаться

а где-то далеко

забытые деревни

стог сена под дождём

и покосившийся забор

собака на цепи

облезлый кот

дороги что со времен

Орды не изменились

дымы ночных костров

и песни грустные

и во поле берёза

дуб посреди долины

васильки во ржи

грибы в корзинах

накрытых листьями

вечерних поездов

тревожные гудки

и запах осени

вечерний свет

и слёзы…

Как там у Пушкина?

Иные нужны мне картины:

Люблю песчаный косогор,

Перед избушкой две рябины,

Калитку, сломанный забор,

На небе серенькие тучи,

Перед гумном соломы кучи —

Да пруд под сенью ив густых…

И весь-то девятнадцатый, а следом за ним и двадцатый век наши поэты упорно представляли нам родину как обязательный набор из сереньких изб, серых туч и дождиков, из них сеющих, стогов, под этими дождиками мокнущих, рябинок и берёзок у почему-то обязательно трогательно сломанного забора, дымков спалённой жнивы, в степи ночующих обозов, чахлых лошадёнок, везущих хворосту воз, лютиков – ромашек – васильков.

Как будто учили – Вот, это – Родина!

А если тот же крестьянский дом – двухэтажный (как обычно в северных деревнях, там на первом этаже скотина живёт, как нынче – гараж), да дом этот новый, крепкий, да и лошади-коровы сыты и лоснятся, а дети с умытыми лицами и в крепких сапожках – так это как бы даже и не Россия, а нечто нам чуждое, кулаки-эксплуататоры.

И будто бы наши вынужденные ностальгирующие изгнанники-эмигранты тосковали именно об этих избах, стогах и возах!

Тосковали они о своих уютных имениях и красивых домах в столицах и губерниях.

Там были большие вместительные дома с флигелями, яблоневые и вишнёвые сады, леса, конюшни, людские с тьмой на всё готовых девок и конюхов.

И огороды были прополоты и огорожены целыми заборами.

И у Блока рефренируют всё новые и новые строчки:

Навеки непробудной тенью

Ресницы мхов опушены,

Спят, убаюканные ленью…

В степи грустят стога…

Опять с вековою тоскою

Пригнулись к земле ковыли…

И смотришь – тучи вдали встают,

И слушаешь песни далёких сёл…

Овин расстелет низкий дым

И долго под овином

Мы взором пристальным следим

За лётом журавлиным…

О, бедная моя жена,

О чём ты горько плачешь?

Но всё тот же стих «Россия» имел черновик, в котором было уже предчувствие стиха, последовавшего сразу после цикла «Родина», – «Новая Америка». —

Твои болотистые топи

Обманчивы, как ты сама;

Там угля каменного копи,

Там драгоценных камней тьма…

А ещё:

Пускай скудеющие нивы

Устелят красным кирпичом,

И остов фабрики спесивый

Твоим да будет палачом.

И дальше о том, как ту, у которой плат узорный до бровей, которую заманили и обманули, – сосватали, как долго она не давалась жениху, как смирил он её и прижил с ней сына, и сын растёт…

И храбрый и воинственный, хотя и постоянно тоскующий и ноющий, Блок в этих же российских стихах странно близок Гоголю с его рвущей в клочки воздух Птицей-Тройкой:

И даже мглы – ночной и зарубежной —

Я не боюсь…

Идут, идут испуганные тучи…

Объятый могучей тоскою,

Я рыщу на белом коне…

Но узнаю тебя, начало

Высоких и мятежных дней!

И вот – стих «Новая Америка», с подзаголовком «Россия».

Это не про Соединённые Штаты Америки, а это Блок будущее России называет Новой Америкой.

Только ль страшный простор пред очами,

Непонятная ширь без конца?…

Нет, не вьются там по ветру чубы,

Не пестреют в степях бунчуки…

Там чернеют фабричные трубы,

Там заводские стонут гудки…

Чёрный уголь – подземный мессия,

Чёрный уголь – здесь царь и жених,

Но не страшен, невеста, Россия,

Голос каменных песен твоих!

Мне чужда постоянно слезливая нотка в представлении о России.

Уж если Россия, то ширь и обязательно тоска!

Я знаю, что деревянные дома от дождей и времени сереют и чернеют.

Я знаю, что долгая осень покрывает голубенький небосвод серыми красивыми облаками. И голые берёзы и рябины не вызывают чувства вины.

Единственное, чем я не довольна в мироздании, что Господь-Бог не создал Землю с уже готовыми каменными, усыпанными галькой дорогами. Не позаботился о том, как будет передвигаться по ней его Образ и Подобие.

Но и удивительно, что в перечне устоявшихся клише о нашей незадачливой, но любимой Родине редко с сердечной грустью воспевают наши разъезженные колеи, полные глинистых луж, или пыльные облака, окутывающие любых ездоков и делающие их похожими на чёрных арапчат.

Где-то в семидесятых годах мы побывали в Закарпатье.

Там я с удивлением увидела деревни, состоящие из беленьких домиков, расписанных цветами и листьями. И даже – с вкраплениями в наружные стены зеркалами – для красоты! Это было непривычным и казалось непоэтичным.

Интересно, каков художественный образ родины – Закарпатья сложился у тамошних поэтов?

Да, так я всё к тому, что образ «России, которую мы потеряли», складывается из, в первую очередь, ещё не отравленных вод, невырубленных лесов и садов, невзорванных прекрасных церквей, несожжённых усадьб, трудолюбивых и мудрых крестьян, толковых рабочих, образованных интеллигентных инженеров и офицеров, красивых женщин во всех сословиях, талантливой богемы и пр. и пр., но уж никак не из мокрых стогов.

И если где-то в аравийских пустынях живут бедные феллахи среди пыльных бурь, без воды, с одной лишь верблюжьей колючкой и перекати-поле в полях, то это не вызывает слёз умиления и щемящую любовь, а совершенно точно скажут, что так и надо, так и Аллах повелел.

А вот не поленюсь перепечатать большой абзац из Бунина:

«Темнело и – загорались огоньки, казалось, что в избах мирно, уютно.

И неприятно чернела только тёмная изба Серого. Она была глуха, мертва.

Если войдёшь в её тёмные полураскрытые сени, почувствуешь себя на пороге почти звериного жилья – пахнет снегом, в дыры крыши видно сумрачное небо, ветер шуршит навозом и хворостом, кое-как накиданным на стропила; найдёшь ощупью покосившуюся стену, отворишь дверь, встретишь холод, тьму, чуть мерцающее во тьме мёрзлое окошечко… Никого не видно, но угадываешь: хозяин на лавке, – угольком краснеет его трубка; хозяйка, – смирная, молчаливая, с придурью баба, – тихонько покачивает повизгивающую люльку, где болтается бледный, сонный от голода рахитик. Детишки забились на чуть тёплую печку и что-то шёпотом рассказывают друг другу. В гнилой соломе под нарами шуршат, возятся коза и поросёнок, – большие друзья. Страшно разогнуться, чтобы не удариться головой в потолок. Повёртываешься тоже с опаской: от порога до противоположной стены всего пять шагов».

Это повесть «Деревня».

Можно ли поэтизировать это?

И я ни минуты не пожалею, что сейчас умирают, уходят в землю все подобные избёнки, покосившиеся заборы, сгнившие сарайки и прочее.

Пусть они гниют, рассыпаются в прах, честное слово – не жалко.

Я вижу, что кое-где по сёлам строятся хорошие крепкие кирпичные дома.

Не знаю, крестьянские ли они. Но в двадцать первом веке как-то не хочется думать, что символом России по-прежнему остаются тощие нищие нивы, покосившиеся заборы, лужи да крапива с лебедой. И т. д.

Не знаю, сумела ли я точно выразить свою мысль.

Т.

***

Симинька, посылаю тебе вчерашние вдохновенные каракули.

Не знаю, кажется, мне не очень удалось выразить свою мысль.

Оставила слишком много простора для свободы её интерпретации.

Вообще-то мне не хотелось бы быть жестокой по отношению к покосившимся заборам и чересчур приветствовать фабричные трубы… Напиши мне хоть немножко!

Целую. Т.

Поэзия как бельэтаж

Поэзия это всегда приподнятость, это не ползанье и даже не ходьба, а парение, полёт, возгонка в иные состояния, отличные от земной практической жизни. В поэзии и законы другие: – там обязательно должны быть ритм и рифма. А из них возникает и складывается ещё и многое другое, что и создаёт новую реальность, новый поэтический мир.

Создавая поэтические произведения, авторы как бы поселяются на втором этаже жизни, «где всё иное».

Считается, что лирический поэт говорит от сердца, что он открыт и искренен. А я думаю, что искренность, естественность, прямота противопоказаны поэту. Поэт выстраивает свой бельэтаж, как ласточка гнездо, своей слюной склеивая веточки и глину. И в этом его тайна.

И построив своё поэтическое гнездо, поэт уже рискует выпасть из него, если он нарушит тот строй, которым он воспользовался.

(Вот, например, всем очень знакомый пример: Некрасов в «Кому на Руси жить хорошо» долго и лирично оплакивает нескладную жизнь народа.

Но, по-видимому, надо было как-то уже заканчивать непомерно разросшуюся поэму, и тут выскакивает вдруг Гриша Добросклонов – борец за народ, счастливо поющий и бодро шагающий по земле, прототипом которого был явно Добролюбов. Что произошло? – Лирик, хоть и гражданственный, забыл, что он лирик и оказался просто гражданином, нарушив тем самым поэтический строй всей поэмы. Поэтому эта жизненная правда стала поэтической ошибкой.)

Поэт обречён на враньё.

(Или вот ещё один ляп Некрасова:

Ночь. Успели мы всем насладиться.

Что ж нам делать? Не хочется спать.

Мы теперь бы готовы молиться,

Но не знаем, чего пожелать.

Пожелаем тому доброй ночи,

Кто всё терпит, во имя Христа,

Чьи не плачут суровые очи,

Чьи не ропщут немые уста,

Чьи работают грубые руки,

Предоставив почтительно нам

Погружаться в искусства, в науки,

Предаваться мечтам и страстям;

Кто бредет по житейской дороге

В безрассветной, глубокой ночи,

Без понятья о праве, о боге,

Как в подземной тюрьме без свечи…

Почему ляп? Потому что правду сказал.

Успел насладиться и карточной игрой, ужином в ресторане, с устрицами и шампанским, и любовью с красавицей Панаевой, и теперь вот с отрыжкой и отдуваясь, – давай-ка помянем и несчастный народ.

Но, конечно, он знал что делал, чтобы это выглядело как сатира, но тем самым совлёк себя из своего бельэтажа.)

Правду говорить в бельэтаже не рекомендуется.

Борис Пастернак с юности чувствовал себя небожителем и не собирался покидать свой интересный ему поэтико– философски– музыкальный мир ни за какие коврижки. И вот, оставаясь лирическим поэтом, он пишет реалистический роман. Оставаясь лириком, пишет эпос.

Во-первых, все наши литераторы, надо отдать им должное, сразу учуяли это нарушение: как это с непогрешимым ангельским ликом – в наш калашный ряд?

Их именно и возмутило то, что он смеет из своего поэтического бельэтажа избражать и судить земную правду-матку, – именно их епархию, реалистов.

Во-вторых, всё-таки роман его неудачен. И это поразительно заметно, когда в конце его напечатаны стихи «доктора Живаго», которые просто гениальны.

Я думаю, Пастернак осознавал неудачу романа и, спасая его, поместил ещё и стихи, но тем самым окончательно убивая роман. Возможно, всё и не так, это просто только моё впечатление. Оставаясь лириком, поэт гениален, становясь эпиком, поэт становится средненьким романистом.)

А теперь Блок:

Демон

 
Иди, иди за мной – покорной
И верною моей рабой.
Я на сверкнувший гребень горный
Взлечу уверенно с тобой.
 
 
Я пронесу тебя над бездной,
Её бездонностью дразня.
Твой будет ужас бесполезный —
Лишь вдохновеньем для меня.
 
 
Я от дождя эфирной пыли
И от круженья охраню
Всей силой мышц и сенью крылий
И, вознося, не уроню.
 
 
И на горах, в сверканьи белом,
На незапятнанном лугу,
Божественно-прекрасным телом
Тебя я странно обожгу.
 
 
Ты знаешь ли, какая малость
Та человеческая ложь,
Та грустная земная жалость,
Что дикой страстью ты зовешь?
 
 
Когда же вечер станет тише,
И, околдованная мной,
Ты полететь захочешь выше
Пустыней неба огневой, —
 
 
Да, я возьму тебя с собою
И вознесу тебя туда,
Где кажется земля звездою,
Землею кажется звезда.
 
 
И, онемев от удивленья,
Ты у́зришь новые миры —
Невероятные виденья,
Создания моей игры…
 
 
Дрожа от страха и бессилья,
Тогда шепнешь ты: отпусти…
И, распустив тихонько крылья,
Я улыбнусь тебе: лети.
 
 
И под божественной улыбкой
Уничтожаясь на лету,
Ты полетишь, как камень зыбкий,
В сияющую пустоту…
 

9 июня 1916

Оказывается, бельэтажа мало, поэтическая мечта зовёт построить уже башню, и на лестнице, ведущей в башню, она срывается и падает в бездну.

(Ибсен «Строитель Сольнес», « Когда мы мёртвые пробуждаемся»),

Возможно, это случилось с Маяковским, Есениным, да и с Блоком.

Правда, Блок создал свою Башню. Поэму «Двенадцать» я считаю непревзойдённым шедевром. Ахматова уцелела именно потому, что она прекрасно понимала, что её место – в высоком поэтическом, житейски бедном бельэтаже. Пастернак не удержался, потому что попытался со своего бельэтажа добывать руду, а это, как сами понимаете, очень неловко.

Итак, мои импрессии таковы, что лирик не имеет права говорить стихами житейскую правду, и в этом его отличие, например, от президента, который не имеет права издавать лирические законы, каковые в последнее время подписывает наш П.

Сплошь лирика!!!

Забавно, как обо… сь любовница Сердюкова, неожиданно оказавшись так близко в Некрасовскому «Ночь. Мы всем…» :

Солнечный край, солнечный край,

Солнечно всё, всё неслучайно.

Мы богатеем, быстро взрослеем,

К солнцу всё ближе, дальше от тени.

Дальше от мук, горя и зноя.

Ближе к земле, дальше от роя.

Дальше от роя злых, безобразных

Тварей земных, жёстких, клыкастых…

И с каждым годом крепче машина,

Ведь каждый год – это сверхсила.

Я с каждым годом буду умнее,

Буду богаче, добрее, сильнее…

Вот уж кто не стесняясь говорит стихами чистую правду о своей удавшейся жизни, веря, что она-то уж точно живёт даже не в бельэтаже, а в башне из слоновой кости.

Но есть у Блока стихотворение «Незнакомка». Когда я впервые услышала, что Незнакомка – это привокзальная проститутка, я возмутилась – как же?!

Она – Прекрасная Дама!

А вот бывает – проститутка воображает себя Прекрасной Дамой, при этом прекрасно отдвавая себе отчёт в том, что она – заурядная проститутка, и говоря правду о себе, она никак не может одолеть лестницу на поэтический бельэтаж.

Потому что поэзии противопоказана правда.

Хотя….

Письмо-ответ Томы поэтессе Гозун

07.11.2012, 18:47, «Tamara Belyakina»

У меня своя концепция прошлого, настоящего и будущего:

я думаю, что специально копаться в прошлом не следует, потому что ТО, что мы можем выудить оттуда, это просто только то, что мы можем оформить словами или более-менее определёнными представлениями (заведомо искажёнными), большая же часть прошлого никак в сознании не остаётся, она осталась в подкорке, в подсознании, в личности.

Ведь душа ничего не фильтрует, (в отличие от организма:)), всё, что мы успеваем тем или иным образом постичь, остаётся в нас навсегда, оно встраивается в личность, заставляя потесниться уже поселившиеся впечатления. Невозможно описать все параметры сиюминутного состояния жизни – время жизни, время года, время дня; возраст, место жизни, язык; окружение, физическое самочувствие, настроение, погода; принадлежность к той или иной культуре, образование, нравственные качества, – да ещё куча сопутствующих неопределённых позывов или поражений. Попробуйте-ка, опишите!

И вот, не побоюсь этого слова, на этот «конгломерат» падает событие из внешнего мира, самое крошечное! – и оно сразу же меняет картину мира и личности и встраивается в каждую клеточку, не заботясь о том, – где и куда. И душа моментально перестраивается, она уже не такая, как секунду назад. Но такая, какою будет впредь.

Бессмысленно выуживать из нашего прошлого то, что запомнилось, да ещё и сетовать, что что-то не запомнилось. Всё – в нас! Я – это и есть моё прошлое – сейчас.

Я – вбирает в себя ровно то количество долей секунд, которое прожил. Вот я сижу и пишу, а перед глазами у меня за окном – лес, деревья. Смотрю я на них и переживаю их, как себя, – какое у них прошлое?

Да вот оно! – только то, к чему они пришли в данный момент – молодые и старые сосны и берёзы, толстые или тоненькие, и уже под белым снегом, без листьев. И никто не скажет, ЧТО они в себя впитали, почему так корявы, почему ветки выросли так, а не иначе.

Самонадеянно думать про себя, что вот, мол, Я – не то, что дерево, Я – разумное существо, и Я – могу сказать, почему Я получился таким.

Мы запускаем руку в своё прошлое и достаём оттуда то, что нам хочется, отжимаем хорошенько то, что не помним или не хотим помнить, и выстраиваем, выкладываем, как лего, свою личность так, как нам хочется её представлять.

Из огромного количества информации в прошлом мы выбираем какую-то деталь, ложно принимая её за само событие, мы радуемся родившейся эмоции, не всегда отдавая себе отчёт в том, что масса информации хоть и не окрашена чувством, но от этого не менее важна, а не осталась в памяти, может быть, именно потому, что эмоционально не окрашена, но она была, эта информация, и она на нас повлияла не меньше, только мы не знаем, где она встроена, и поэтому часто не можем понять себя.

И как это нас угораздило такими уродиться?!)))

А потом видим, что картина-то получается вся в дырках, и невыложенной остаётся её бо’льшая часть.

И оказывается, что лучше и не вспоминать, потому что та работа, которую мы производим вспоминая, не только не обогащает нас нынешних, а, наоборот, – обедняет!

Из ста процентов нашего прошлого мы выудили только двадцать – тридцать процентов, да и то искажённых аберрацией времени.

Когда мы влюбляемся, мы влюбляемся в уже готовый продукт, а из какого сора он выстроен, нам не важно.

Будущее точно так же невозможно выстроить. Любая наша мечта будет беднее возможностей жизни и души.

Но зато настоящее – это клад, черпай из него тем инструментом, каковым ты являешься.

И лучше не стремиться тут же фиксировать прожитое. Уловить словом – значит или обезглавить, или раздавить, или высушить – вообще – искорёжить.

Личная жизнь – вот то, ради чего мы живём.

И пусть наполняется и наполняется наш сосуд!

Живя, – мы благоухаем, источаем свои разнообразные ароматы, мы – ЯВЛЯЕМСЯ!

Мы являемся тем, что есть, и никого не обманет, если бы вдруг мы захотели КАЗАТЬСЯ чем-то иным. Масса глупостей и гадостей происходят от этого желания не быть, а казаться.

Быть – мы хотим для себя, а казаться – для других, для мира.

Мы растрачиваем себя в своём желании предстать пред миром иными, чем есть.

И наоборот, – вкладываясь в свою жизнь, вбирая в себя свою работу, любовь, вытачивая себя, мы приобретаем то, что миру, может быть, и понравится.

Вот, в течение последнего получаса я пыталась себя вложить в себя, и уже теперь вижу, какое это получилось прокрустово ложе.

А если ЭТО преподнести миру, то оно растворится, как капля «Шанели» в ванне с водой, так уж лучше пусть она остаётся у меня на запястье.

– – – – Пересылаемое сообщение – – – —

10.01.2013, 19:31, «Tamara Belyakina»

Верлибр

Когда я что-нибудь берусь читать,

То вместе с книгою беру и карандаш.

Руке с карандашом я отдаю свободу —

Возможность пачкать старые страницы,

Подчёркивать и ставить знаки, как он хочет.

Мне жалко портить книжку,

Но не хочу испортить наслажденье

Овладеванья текстом.

Ещё ни голова, ни сердце не поняли,

А карандаш уже почуял что-то —

Он ставит галочку, подчёркивает слово,

Целый абзац, вопросы недоумённые

И восклицательные знаки.

И постепенно текст оказывается в плену,

В какой-то липкой паутине, и кажется,

Что карандаш нисколько не помог.

Но вновь берёшь уже исчерканную книгу

И понимаешь, что перед тобой —

Два текста!

Один – чужой

И твой – другой.

Который тонким покрывалом стал

И отделился —

Из тонких нитей, петель, их переплетений,

Как кружева, он невесомый,

Никому не видный, но он – мой!

Это мой текст, моё прочтение.

О карандаш! Послушно

Он отмечает то, что мне неясно.

Иль ясно!

Но проходит время.

Недолговременная память

Уже не может удержать былого.

И достаю я с полки старый том,

Который теперь никто читать не будет,

Как я.

Увижу ту одежду тексту,

Что соткала я,

Замечу дырки, пропущенные при первом чтеньи,

Увижу кое-где созвездья или цветы,

Огромные пространства с горами,

Реками и их противоречьями.

И уж не карта ль это?

Или – путеводитель?

Выходит – рука моя с карандашом —

Умней меня?

И лучше чувствует и знает,

Что надо подчеркнуть

И где поставить знак.

Рука с карандашом —

Как продолженье мозга.

Как некий щупалец, антенна, эхолот…

Не тот ли карандаш в руке у дирижёра?

За ним, как паутинки, вьются нити,

Прочерчивая странные и нежные узоры,

Сплетая судьб скрещенье.

Там мысль у музыкантов,

Быть может, ещё и не ночевала,

Там голова ещё не видит сути,

И руки их со скрипкой, флейтой или барабаном

Ещё не знают,

Что ждут от них людские уши.

Но дирижёрский карандаш

Уже отметил паузы и темпы,

Разъял гармонию и лигу длинную провёл

С одной страницы на другую.

И кажется, -пустяк, —

Но только пропусти его —

И распадётся вся ткань,

Не сложатся ни судьбы, ни любовь.

В руке у дирижёра не кисть,

Но он рисует невидимое покрывало,

Набрасывает его на слушателей

И музыкантов

И попадаются они в ту паутину,

Которую нарисовал наш карандаш.

Так Бог с карандашом в руке

Читает наши жизни,

Подчёркивает

И ставит знак вопроса,

И сотворяет смысл.

***

Знание – муж, ум – жена.

Корень слова знание – это Н. То есть вставка, озвучивающая – j.

Из Фасмера —

– ять, ьму – взять, возьму, снять, занять, займу, нанять, обнять, отнять, поднять, внять, изъять, принять, снять, познать, понять, понимать, поймать.

Родственные формы – емлю, имать – (несовершенный из jьмо, jeti),

Болг. – емна, ёнда.

Ген – рождать.

Лат. – интеллигенция – понимать.

Это всё довольно хорошо известно, только хочу подчеркнуть мужское начало этого понятия. Чтобы сказать, что ты что-то знаешь, надо «поиметь».

И впрямь – видишь красивую женщину, но ничего не знаешь о ней, пока её не познаешь, или хотя бы мысленно не разденешь.

(Вот почему грехом считалось даже подумать о ней с вожделением, что, конечно, если бы все мужчины следовали этой заповеди, сильно тормозило и ограничивало науку).

Процесс раздевания – это уже до некоторой степени – познание. С новыми знаниями надо переспать, как с женщиной. Буквально – узнал, повторил на ночь, а ночью мозг переработает и «усвоит». Количество знаний – равно количеству женщин, с которыми переспал. Если не переспал, то и не знаешь.

Т.е. процесс познания – чувственный, эротический.

Познавать надо с вожделением.

И получать удовольствие.

Знаток и ценитель женщин, – человек, получивший много удовольствия от

«познания» – это и есть интеллигент.

Юноше, познавшему некоторое количество женщин, легче будет добиваться и других. Так что иметь опыт в познании – полезно.

Но только при наличии желания.

А не желающий женщину – импотент.

Не желающий знаний – дурак.

Двоечник – это девственник.

Но пятёрочник, – знающий, – тоже может быть дураком!

Знание связано с глубиной, проникновением.

Сначала женщину видят глазами (а глаз – продолжение мозга), потом захотелось её раздеть, узнать, какие у неё руки, грудь, кожа, бёдра, как вообще она устроена, потом как можно глубже проникнуть в неё, потому что у знания много слоёв, разветвлений, изгибов.

Знание – это многослойная структура.

Познавая, ты будто протыкаешь спицей тысячестраничный том.

И на каждой странице ты захватываешь спицей какую-то букву.

Чем больше протыкаешь книгу, тем больше оседает букв-знаний на твоей спице. Ни одну книгу нельзя читать один только раз.

Если книга интересна, – ты умнеешь.

Но даже если и не очень большая и глубокая книга, а, например, школьная тетрадь в линейку. Протыкаешь – протыкаешь её иглой, а всё одно и то же.

Но – хочется! Тогда надо попробовать нарисовать в ней диагональную линию, – что получится?

Провёл, вроде бы на время поинтереснее страничка выглядит.

Потом другие линии и рисунки соображаешь.

Тогда вопрос: – как научить человека проводить диагональную линию?

Одному ученику можно рассказать, что это линия, проведённая из одного угла до другого, объяснив, что такое угол.

А другому не рассказывать про углы, а просто показать эту диагональ и попросить её нарисовать. Кто-то сообразит про углы, а кто-то начнёт рисовать пересечение по точкам на каждой линеечке через определённые расстояния. А это уже – ум, у каждого свой.

Чтобы познать, одного мозга – без глаз, носа, губ, языка, ушей и рук – недостаточно.

Чтобы обнять женщину, нужны руки.

Чтобы нарисовать диагональ, нужны руки.

Руки – это тоже продолжение мозга. А значит – и ума.

Компьютер – дурак.

Рука – умница! Пусть умный человек поупражняется в перечислении того, что она умеет.

Ум – это способность «воспринять», рассмотреть, потрогать, понюхать, поцеловать, приноровиться, приспособиться, попытаться изменить, смириться или сломать при неудаче, вообразить новую ситуацию,

пойти вкось и поперёк, ошибаться и доказывать до потери сознания,

приходить в отчаянье, но снова лезть на рожон, радоваться мелочам —

и жизнь положить за жизнь. То есть – рождать.

А что же это, как не жена!

***

22.06.2011, 18:50, «Tamara Belyakina»

Соловьи

Просыпаюсь на рассвете от соловьиного пения (у нас тоже есть соловьи, хотя и без курского муз. образования).

Небо красивого светло-синего оттенка. И соловьи.

И вот я думаю, что голова моя – это рай, куда попадают литературные герои после того, как я про них прочитаю.

Там – толчея!

Ходят они там босиком в белоснежных хитонах, все друг с другом знакомы, хоть и из разных эпох, – потому что прочитаны мною. Через меня знакомы.

Ходят и беседуют, вежливо спорят.

А потом поднимают бокалы амброзии за моё здоровье, потому что оказались все вместе благодаря моему неутомимому чтению и проникновению в их проблемы.

И там не только «положительные» герои, но и «отрицательные».

А я, как Анна Павловна Шерер, хожу между ними, подхожу к разным группам, представляю их друг другу, подкидываю темы для разговоров.

И иногда сочиняю их возможные диалоги.

Возможностей – тьма!

Лежу – и посмеиваюсь)))))

***

21.06.2011, 14:20, «Tamara Belyakina»

Как всегда, не запомнила, где услышала или прочитала, что жизнь человека отличается от жизни животного тем, что у него есть старость. Ведь на старость иногда приходится чуть ли не половина человеческой жизни, а уж треть почти всегда.

У животного есть детство, юность, молодость и репродуктивный период, а потом довольно быстро программа жизни сворачивается. С выпадением зубов животное уже не может обеспечить своё существование.

А у человека есть пятый срок – старость.

И, казалось бы, зачем она ему?

Накапливаются хвори, уходят силы, но зато появляется время, когда человек может заняться наконец самим собой, – не учёбой, любовью, деторождением и детовоспитанием, построением коммунизма, строительством или ремонтом дома, выращиванием садов, покупкой диванов и шкафов, даже так желаемые раньше путешествия уже не зовут усталые ноги, – и вот тогда боли и хвори берутся за событийную часть.