Читать книгу "Дитя севера"

То есть – это средство художественной выразительности в реальной жизни.

Но пользоваться им следует умело и экономно, чтобы оно не потеряло силу, То есть оно должно оставаться на нелегальном положении.

Всем известно, что всем известно значение этих слов.

Но в цивилизованном обществе всем известно, например, что нельзя читать чужие письма, нельзя подглядывать, нельзя подслушивать, нельзя пукать, рыгать, нельзя позорить женщину, родителей, и т. д.

В одних сообществах эта планка выше, в других – ниже.

Люди сами выбирают эту планку.

Нельзя списывать всё на среду и воспитание. Ребёнок, пока маленький, поступает так, как его окружение, но когда он стал взрослым и увидел другие нормы, тут у него уже есть выбор, и с него спросится, что он выбрал.

Хорош инстинкт в стаде животных, но у человека инстинкт только предшествует мысли, но не является самой мыслью.

Гумилёв Л. Н. говорил, что когда мы едем в трамвае, то даже такого кратковременного пребывания вместе достаточно, чтобы мгновенно понять кто есть кто.

Каким-то шестым чувством мы распознаём, что вот этот человек – татарин, этот – грузин, этот – таджик, но не туркмен, очень хорошо отличаем восточных людей и евреев. Из трёх рядом стоящих людей один симпатичен, а другой отвратителен до омерзения.

Но мы не имеем права безнаказанно обратиться к человеку: «Эй ты, китаёза, передай на билет!» В зоне – это возможно, а в трамвае – нет. Потому как разные общества.

Всем известно, что национальность легко угадывается.

Всем известно, что и тебя самого «вычислили» – пожилая женщина, но ещё не до такой степени, чтобы уступать место.

И хоть могут и уступить место, но всё-таки теплится надежда, что не назовут старой развалиной, как-то нехорошо в таком случае будут выглядеть, нельзя.

А кто сказал, что нельзя, где написано? А нигде не написано! Нельзя – и всё!

Вот это «нельзя» распространяется и на мат (даже если очень хочется), и на проявление любых националистических высказываний.

Кому-то не нравятся китайцы, кому-то евреи, что поделаешь, и мы – русские – кому-то не нравимся.

Общество не принимает мат и национализм.

Выдаёт справку с круглой печатью – «Не принято!», и всё тут!

Если в обществе это принято, как это принято сейчас, то это общество нездоровое. Мне так кажется.

Как, например, общество Стихиры. Ну, там понятно – никто не знает, кто ты, никто не видит, поэтому не стыдно. Людям, которые не привыкли материться, в таком обществе не очень приятно, но когда уже все матерятся, и когда русские писатели уже пользуются этим художественным средством без особой нужды, когда уж и президент хоть и не матерится, но призывает «мочить в сортире», а это сразу было замечено и как бы «разрешено», то и пошло разгуляй-поле – кто кого перещеголяет!

Обнажились инстинкты, сбросили с себя коросту запрета, приличий – голытьба гулять идёт! «Запирайте етажи – будут нынче грабежи!»

Уйдёт эта пена, войдут мутные воды в свои берега, но вот людям стыдно будет, что поддались искушению.

Поэтому, если матерятся, – гнать из общества! Националистов – гнать из общества! Нельзя привыкать к бытовому мату и бытовому национализму. Я уверена – они ходят парой.

Литературные эссе

Три сестрицы. Семья Прозоровых

Отец семейства генерал Прозоров 11 лет назад приехал в губернский город из Москвы бригадным командиром. Жена его умерла ещё в Москве и похоронена на Новодевичьем кладбище. Год назад генерал умер, и на похоронах было мало народу (правда, был дождь со снегом). У генерала четверо детей, он не женился снова, упоминаний о мачехе нет. Ольга, которой в начале пьесы 28 лет, уже четыре года преподаёт в гимназии (и проверяет тетрадки даже на ходу). Маша вышла замуж за учителя и разочарована. У Ирины в начале пьесы именины, ей 20 лет. Брату Андрею они почему-то прочат карьеру ученого, профессора в Московском университете (в одном из двух или трёх). Где выучился Андрей на ученого, не выезжая из губернского города? Какое образование и воспитание могли получить барышни в доме, где на именины при жизни отца собирались по 30 офицеров, самых благородных и воспитанных людей в этом городе? В доме всегда были денщики, возможно, гувернантки, потому что сестры знают французский, немецкий, английский языки, Ирина ещё и итальянский учила, правда, всё забыла, а Маша почти талантливо играет на фортепьяно, но уже 3 или 4 года не делает этого. Теперь, год спустя после смерти генерала, в доме завсегдатаи и лучшие друзья дома: Чебутыкин, страдающий запоями военный врач, который пользовал всё семейство и сейчас на положении почти приживала; Солёный – штабс– капитан, шут и злой гений по совместительству; Тузенбах – барон, поручик, некрасивый и неудачливый поклонник Ирины. На протяжении пьесы сестрам делаются комплименты, возможно, они не дурнушки и не глупы. Но возникает вопрос – почему в таком случае в доме заурядные люди? Почему они, будучи генеральскими дочками, не могли найти себе мужей? Где все те благородные и воспитанные офицеры? Или уж офицеры эти не столь хороши? Или сестры с изъяном?

Откуда вообще пошла тенденция считать их невероятно утончёнными? Если внимательно и непредвзято читать, то вдруг видишь, что они вовсе не так уж симпатичны.

Ольга – старая дева, вечно усталая и не интересна ничем, кроме того, что она одна из всех хорошо помнит Москву и заражает сестер мечтой вернуться туда. Возможно, она на своём месте и хорошая учительница, да и об Анфисе заботится, а если бы вышла замуж, то мужа любила бы, а не работала.

Ирина – жеманница, кокетничающая и экзальтирующая в свои именины, и душа у неё, как дорогой рояль, на котором давно не играли, по собственному её признанию. Она повторяет вслед за другими (в основном, за своим поклонником Тузенбахом, никогда не работавшим) идеи о необходимости и счастье трудиться, да всё те же мечты о Москве, где она надеется встретить того, которого уже заранее любит. Маша груба, зла, раздражена, пренебрегает мужем, злится на него из-за необходимости жить его жизнью и готова изменить хотя бы и с женатым, обремененным двумя девочками и полоумной женой полковником. Маша всё же ошиблась, выходя замуж за Кулыгина, считая его умницей, и снова увлеклась прекраснословием Вершинина.

А то, что мы не узнаем, что за ученым мог бы стать Андрей, – не важно. Важно, что мог бы, да не стал.

В день именин от председателя земской управы Протопопова приносят пирог, его принимают, а потом угощают им гостей, но самого Протопопова приглашать ни в коем случае не желают. Смешной, поначалу, Чебутыкин преподносит серебряный самовар. Конечно, в доме наверняка уже есть самовар, но тем не менее больно уж снобистское ужасание и презрение такому подарку.

Появившийся Вершинин не церемонится с самого начала – в первый же свой визит сам подходит к столу, наливает рюмку наливки, а Солёный на его вопрос, на чём она настояна, отвечает (своему командиру), что на тараканах. Вообще дом открыт, Прозоровы живут не за каменной стеной, в открытые двери и окна проникают и разные веяния и ветерки. («Мы живём в эпоху распахнувшихся на площадь дверей, отпылавших очагов, потухших окон». А. Блок. Безвременье.)

Сёстры при всех присутствующих посмеиваются над любовью Наташи и Андрея, своего любимого брата, делают замечания по поводу наряда Наташи и доводят её до того, что она выбегает из-за стола. На это нельзя не обратить внимания, хотя бы потому, что Чехову принадлежат слова, что культурный человек не тот, кто не прольёт соус на скатерть, а тот, кто не заметит, если это сделают другие.

Ольга защищает от Наташи право Анфисы жить в их доме. Анфиса стара, 30 лет служит у них, но она по-прежнему таскает тяжёлые самовары (кто носил их, знает), да ещё и исполняет прихоти и капризы барышень.

То одной, то другой делаются комплименты, как они сегодня хороши. Сегодня – не значит и всегда, как не обязательно быть красавицей героине, которой по ходу пьесы говорят: «Похорошели страх!» («Горе от ума»). Комплименты дежурные: чудная, великолепная, глаза! – и, без перерыва, – за философию. Сёстры почти безропотно уступают удобные комнаты детям, но свою долю за заложенный дом не хотят упустить и дуются на бедолагу Андрея.

Многочисленны реплики сквозь слёзы, так ведь в быту это называется плаксиво, плачущим голосом. Нет, не могли Чехову нравиться эти женщины.

Правда, ещё меньше нравится Чехову Наташа своей откровенной, ярко выраженной самочностью. Он, врач, многое видел и не побоялся под другим углом зрения посмотреть на вечно обожествляемый образ матери с ребёнком. Понятны любовь к своему ребёнку, восхищение им, забота матери, чтобы у ребёнка была тёплая светлая комната, чтобы он не болел, но как это показал Чехов – тошно смотреть. (Вспоминается Наташа Ростова с мокрыми пелёнками в финале романа «Война и мир» Л. Н. Толстого.)

Вообще любовь в пьесе открыта для обозрения: всем известно о любви Андрея и Наташи, объяснение их происходит где-то за занавеской, где нас не видно. Становится понятным читателю и присутствие в доме Солёного и Тузенбаха – оба влюблены в Ирину, для всех обитателей дома это не тайна. Маша исповедуется сестрам в страстной любви к Вершинину. Но любовь к своему ребёнку – как бы само собой разумеющееся чувство, она происходит в детской (как любовь мужчины и женщины в спальне), и там всё позволено, и, по-видимому, Чехову (как и нашим 16-летним читательницам «Войны и мира») неприятно слышать о тайнах детской в гостиной.

(Кстати, встреча Анны Карениной с Серёжей потрясает. Детьми не умиляются, их любят, а Наташин материнский эгоизм угрожает их будущему.)

Но, с другой стороны, Наташе легко. Она живёт в настоящем, легко изменяет, легко врёт, легко впадает в гнев. Наташе весело. А сестрам тоскливо. Они выросли без материнской опеки, без обычного в дворянских домах окружения из многочисленных тётушек, кузин, крёстных, приживалок. Это сделало их самостоятельнее, безбытнее, ориентированными скорее на мужские ценности, чем на женские.

Кабы я была царица – это всё-таки не про них. Скорее:

как бы стать Человеком? – не самый стандартный вопрос для женщин. Сёстры внимательно прислушиваются к мужским речам, они восприимчивы к ним. Как должно жить, какими нужно быть? – звучит в них. Эта озабоченность подавляет их, им хочется прицепиться к какой-нибудь идее, и тогда они будут понимать смысл происходящего.

Жизнь переполняют бессмыслица, нелепица, необязательность, мелочи и глупости. Это фон. Поэтому ждёшь хоть сколько-нибудь разумного слова, и хочется верить ему.

Где-то кто-то в шутку назвал их деревьями – потому, мол, и уехать не могут. Похожи. Подул новый свежий ветер, и ожили, зашумели, заволновались. Ты нам покажи – мы быстро переймём! (Фильм «Иван Васильевич меняет профессию»)

И перенимают, но ни лучше, ни счастливее от этого не становятся. А только подавляет сознание, что не оказались на уровне идейных требований. И ещё туже закручивают свои духовные гайки. Не в первый раз Чехов обратил внимание на этот феномен. Ближе всего «Дом с мезонином».

Что ж, сёстры как сёстры, только вот идейный вопрос их испортил.

Мужчины

Вершинин. Фамилия говорящая: во-первых, начальник, во-вторых, философствует, как он это называет, только о прекрасном будущем, которое обязательно и состоится через двести-триста или тысячу лет. В молодости, в Москве, его прозвали влюблённым майором, что ему очень нравилось, да и теперь хотелось бы вернуться в те времена. К концу пьесы он влюбил в себя Машу, а тем временем полоумная его жена делает ещё одну попытку самоубийства, только для того, вероятно, чтоб досадить ему. Наскоро разобравшись с досадным недоразумением, девочки прислали за ним – он возвращается к любимому занятию философствовать о прекрасном будущем и разыгрывать роль влюблённого майора. Действительно, жёны бывают препротивные, да ещё и суициды имитируют, жаль девочек, и в этом можно Вершинину и посочувствовать, но сам-то он —

ЧТО? Правда, надо отдать ему должное – он понимает, что не просто полк уходит из города, уходит целая эпоха, без следа, и после неё остаётся пустое пространство.

И ещё важно то, что этот герой не устаёт утверждать, что в настоящем можно и должно только страдать, а вот хорошо было в прошлом, в бытность в Москве, например, или будет в будущем, через тысячу лет. В общем, интересничает мужчина, но интересничает каким-то особым социально-значимым образом.

Тузенбах – русский, как он заявляет о себе, православный немец. От русского в нём то, что он, как Емеля на печи, никогда не работал. Так уж сложилась жизнь. Только было собрался, специально в отставку вышел, чтобы трудиться на кирпичном заводе в поте лица, да не дал бог – допёк Солёный, вызвал он его на дуэль, да и погиб на поле чести.

Жаль, конечно, хорошее было начинание, но уж лучше быть застреленным, чем трудиться. Как-то благороднее, да и в истории семьи Тузенбахов не было трудящихся людей. Но зато главную немецкую добродетель – труд Тузенбах настоятельно пропагандирует. И даже увлёк мечтами о труде молоденькую Ирину, так что она, стремясь заполнить пустоту своей жизни, пошла работать на телеграф, а теперь вот сдала экзамен на учительницу и тоже на кирпичный завод!

Конечно, при этом надо всё время поддерживать друг друга словами о сладости труда, ведь как не позавидовать каменщику, который встал ещё до рассвета и мостит, мостит мостовую! Работать для прекрасного будущего! Мы все поедем в Семикаракоры (фильм «Жена керосинщика»)!

А настоящее полно страданий, и все герои ужасно устали: в пьесе 23 реплики об утомлении. Почти беззвучно разваливается Дом, в нём поселилась скука.

Странная привычка Солёного прыскать на грудь и руки духами выстреливает в финале, перед дуэлью, – в доме давно трупом пахнет.

Романтические устремления в будущее (или в прошлое) возникали на стыке времён. Большая эпоха уходит, настоящее не нравится, люди начинают мечтать и жить иллюзиями.

Только вот Чехов показал, что уходит и эпоха подобной романтики. Носители её бессильны и слабы, почти смешны, но и несколько страшны. Люди, обременённые идеей из чувства долга, часто несчастливы из-за своей правоты.

Единственное, с чем можно безоговорочно согласиться, что надо жить.

У каждого времени своя интонация. Разные времена по-разному слышат один и тот же текст.

Финальные слова «надо жить» есть искушение произносить с тоскливой интонацией терпения и покорности судьбе, хотя очистилось пространство – гарнизон со всеми прошлыми заслугами и его командиром-мечтателем ушёл, погиб великий труженик со своими проповедями, так что живите, дорогие сестры, а в Москву когда-нибудь ещё съездите. Давайте просто жить. Это непросто.

21.07.03.

Миф противостояния

1. Взгляд издали

В начале века стало как-то особенно заметно, что то, что называется ЧЕЛОВЕК, требует нового смыслонаполнения. Биологически и мужчина – человек, и женщина – человек. Но, оказывается, что понятие БЫТЬ ЧЕЛОВЕКОМ относится не к каждому мужчине и не к каждой женщине. Составляющих это понятие может быть множество, нас сейчас интересует «самостояние», способность иметь цели, решать свои проблемы, выстраивать свою жизнь. Мужчины во все времена вынуждены были заниматься этим, женщины особенно остро почувствовали эту необходимость именно сейчас.

Молодая 30-летняя женщина с высшим образованием, имеющая хорошо зарабатывающего мужа и двоих детей, модно одетая, занимающаяся в клубах любыми видами развлечений, и, казалось бы, счастливая и довольная, говорит своему мужу, что хочет стать человеком. Что это значит? Похоже, чтобы стать человеком, надо что-то преодолеть. Жизненная сила человека просит преодоления сопротивления материала, в частности, преодоления собственной инерции, лени, неумения, никуда непригодности. И не для денег, не из тщеславия, а для самоуважения, чтобы быть «достойной этого».

И сейчас много таких женщин, так или иначе вставших вровень с мужчинами во всём. Даже идут разговоры о феминизации общества. Как будто так уж важно, за чей счёт человечество станет более достойным. И радоваться надо, что не приходится женщину «дотягивать», а она сама уже перепрыгнула кое-кого. Но, как говорится, «кое-где, кое-когда ещё встречаются некоторые недостатки».

Существует миф (в данном случае – устоявшееся мнение), что женщина НИКОГДА не сможет стать человеком. Этот миф бытует и среди мужчин, и среди женщин. Говорят об особенностях физиологических и психологических, о слабости и глупости женской. Да, есть немного. Впрочем, как и среди мужчин. Но европейский путь развития показал, что мужчины поняли – без женщин они – недочеловеки. Мужчины и женщины двигались навстречу друг другу. Пока женщины боролись за эмансипацию, мужчины создавали водопровод, чтобы не таскать воду из колодца, электрифицировали и утепляли жильё, придумали стиральные машины и микроволновки и много ещё чего. (В прошлые века на женщин работали только швейная промышленность, ювелирная, кожно-галантерейная, обувная, меховая.)

Женщина добилась права на образование, и мужчины поняли, как это хорошо, когда женщина возьмёт на свои плечи часть общего груза. Да и мужчины стали как-то интереснее, когда они начали не только флиртовать, но и слушать женщин. (Вспомним, как много помогла Мадлен Форестье Жоржу Дюруа в «Милом друге» Мопассана.) Так что снова «разводить» и противопоставлять два пола представляется нерентабельным.

Катрин Денёв сказала: «Брак придумали мужчины – это была плохая идея». Мнение парадоксальное, небесспорное. По-разному выстраивается у людей семейная жизнь, но практически всегда есть некоторая доля упования – мол, он (или она) сделают это, то есть не обязательно «Я», а другой, он, – «должен». Это делает человека более инертным, а значит, ослабляет его. Когда не на кого надеяться, поневоле становишься сильнее. Распри, взаимные упрёки почти всегда возникают при плохом распределении ролей. В браке ли, без брака ли у мужчин и женщин есть одно дело, которое получается у них хорошо только тогда, когда они вместе – это родить и воспитывать детей.

Упование на то, что «кто-то должен сделать меня счастливым», особенно распространено среди женщин и не отпускает её в самостоятельное плаванье по житейским волнам.

Жизнь не ладится, значит, виноват он, ближайший мужчина (или женщина), так получай же, получай!

Бунт, бессмысленный и беспощадный.

Вот и работает на всю катушку ещё один миф, что все мужчины – подлецы, а все женщины – дуры. Ну и что мы выигрываем от того, что живём внутри этого мифа?

Десятки тысяч женщин сидят по тюрьмам за то, что убили десятки тысяч мужчин, и десятки тысяч детей не родились или живут сиротами.

От ужаса содеянного, от скудной тюремной пищи становятся эти горе-преступницы как будто бы и одухотворёнными, обращаются к церкви. Привычка к неволе и полной зависимости только усугубляется. Вот и остаётся им только укреплять своё печальное братство, да «гладить худые спины жёсткими руками», да повторять избитое «от тюрьмы да от сумы не зарекайся» тем, кто ещё на воле. Другой-то выход есть, только понять надо это не «после», а «до». Дотягивайся, баба, до мужика, в чём он силён, учись, решай сама свои проблемы, становись сильной. Грехи мужские – это ведь их проблемы. Ничем нельзя оскорбить человека, если он сам осознаёт своё достоинство. Жестоки не сильные, а слабые. Замордованных женщин не жалеть надо, не оплакивать их горькую судьбинушку – ещё один очень удобный миф – в нём очень комфортно можно существовать, а гнать их в шею – УЧИТЬСЯ ВСЕМУ. Как в «Домострое» в XV веке сказано было: хозяйке перед сном вымыть все горшки, а мужу за непослушание поучить жену, но не поленом.

Женщина, стань человеком! Мужчина, стань человеком! Только вместе вы – ÷åëîâåê.

В «Трёх сестрах» чеховских эта «тяга» есть, все там – и мужчины, и женщины – чувствуют: они ещё не человеки, но уже чувствуют, что человеками они станут только вместе, полк уходит, и после него – пустое пространство. В космос пошлют информацию о человеке в обеих его ипостасях.

Хотелось бы, чтобы половые органы мужчин и женщин исправно функционировали в своём определённом пространстве и времени, и за его пределами хотелось бы иметь дело не с мужчиной или женщиной, а с человеком. Этому ещё учиться да учить, и это так же далеко, как чеховская мечта.

Горький, Гиляровский, Куприн, Бунин писали о беспросветности «дна». Подняться невероятно трудно. Бунт сметает сливки, а «подонки» поднимаются наверх. При этом они кричат: «Человек – это звучит гордо!»

2. О рассказе «Ты кто такая» Г. Щекиной (про женщину, убившую мужа)

Попробуем уважать женщину, родившую двоих детей и оставившую их сиротами, умеющую только взбивать волосы, ловко подводить глаза и ловко двигаться между столиками. Всё! Потом так случилось, что её переставили, как мебель, и начинается «преображение» – гладкие волосы, ясные глаза, румяные щёки. Дальше – больше, она уже пишет стихи и разрисовывает детский сад. Допустим, делает это даже не так уж и плохо.

Ей дали шанс! Художники рядом небесталанны. Чуть-чуть приподнимись, хоть на цыпочки, – внутренне, «отправь все эти пьянки и гулянки в корзину», слушай, о чём говорят эти пьяные, но талантливые мужики, корректируй, правь, отбирай, бери и отбрасывай, работай над собой. Нет, зациклилась, сжалась, не распрямилась, осталась униженной и оскорблённой. Что, разве пьянок не видала? Или по углам с мужиками сама…? И ведь твердит, что терпит ради дочки, ну, так и терпи уж, раз считаешь нужным. Но нет, не хватило ни терпенья, не нашлось и зернышка, чтоб прорасти, не нашлось даже подруги, которая бы сил прибавила. Импульсивный жест в припадке раздражения не научившейся собой владеть женщины решил судьбу четырёх человек. Что было в начале, то и осело окончательно в тюрьме и успокоилось там. До выхода. Но, оказывается, это не отдельная история одной дуры, там, по тюрьмам, спрятано от глаз людских много таких дур. И держать их там надо не ради наказания, а потому, что они опасны, ведь по выходе ситуация будет ещё хуже, а сил ещё меньше. А там им хорошо, они могут надрывно, со смаком жалеть сами себя. И к ним будут приходить со стихами Цветаевой. И это будет звучать гордо. Гробовщик Яков в «Скрипке Ротшильда» Чехова, прожив жизнь, полную только страшных «убытков», сыграл песню, которую пытается повторить жидок Ротшильд и, закатывая глаза, говорит: «Ваххх!…», а слушатели плачут. И у Некрасова народ «создал песню, подобную стону». А тут ведь только убийца, да ещё похваляющаяся тем, что сидит в камере, где была убийца Рубцова. И ничего не надо преодолевать, не надо работать, дети кое-как пристроены, как у них сложится жизнь – не её забота, может быть, и к лучшему. Зато спокойно! В результате получается ещё одна баллада из историй заключённых, жалостливая и надрывная. Её можно спеть на передаче «В нашу гавань заходили корабли». Но это уже и обобщение – такова, мол, жизнь, долюшка наша женская. Вот бы достать каждую, помыть, высморкать и дать по дворцу со швейцаром – владей!

Аборигенов в Австралии поселили в современных домах, они там стали выламывать двери и окна и разводить костры прямо на полу. А потом сбежали. Они жили внутри мифа – на земле должен быть огонь. А мы привыкли жить внутри мифа, что за нас всё где-то кто-то решает – Бог, судьба, генетика, общество, бюрократы, законы – и мы ничего не можем противопоставить. И нас засыпает затвердевшими предубеждениями. И лень отгребать («Женщина в песках» Кобо Абэ). Если миф нас обессиливает, от него надо отказаться. Миф ведь не закон природы, хотя ведь и законы природы – не больше, чем мифы, общепринятые на определённом этапе. Вырваться из мифа, сломать стереотипы – это может каждый внутри себя, мы свободны только в самих себе. Из себя можно сделать всё, что хочешь. Даже человека. А сначала спросить себя: «А кто я такая? Тварь дрожащая или сама власть над собой имею? И какой хочу быть?» И работать над осуществлением. Что хочешь, то и получишь. Делай себя и наплюй на мифы! Художник нарисовал мужчину и женщину, глядящих в разные стороны, но мужчины и женщины мира все еще дружественно идут друг к другу…