Читать книгу "Дитя севера"

7 марта 2011

Как будто кто-то…

«То, что не было подарком,

Жизнь, скорее, – отняла».

Сегодня проснулась оттого, что будто кто-то мне громко и отчётливо произнёс эти слова. Скорее схватила карандаш и записала, а иначе забыла бы.

20 декабря 2011

Бывает такое, что просто необходимо сесть и скорее записать то, что роится в голове, не давая ничем больше заниматься.

Садишься и не знаешь, с чего начать, и ничего лучше не придумаешь, как именно это и сказать: «Не знаю, с чего начать». То, что роится, – это ещё не мысли, даже недомысли, оно ещё аморфно, не оформлено словами. И как оно будет оформляться, ещё не знаешь. Только какие-то обрывки, словосочетания.

А хочется сказать и о том, и о другом, и как это всё совместить, как сделать понятным себе самой?

Скорее всего, то, что получится, и самой не понравится.

Да и мысли не так уж и глубоки и интересны. Но от них надо любой ценой избавиться, потому что только когда хоть как-нибудь их скажешь, освободится место для ещё чего-нибудь.

И надо скорей-скорей хоть чуть-чуть прибраться, вымыть посуду, чтобы не давила, и писать. Но это не начало, начинать всё-таки с чего-то приходится.

Ну, тогда начну с того, что несколько месяцев ничего в голове, требующего записи, не было. Даже вообще казалось, что – всё! Всё прочитано, всё передумано, книг больше новых не будет, да и откуда им взяться.

На дворе мороз, выходить не хочется – ветер, выйдешь, так сразу и горло заболит, и уши.

Да и в книжных магазинах – что найдёшь? Кроме духоты.

Долго читала письма Чехова, и мне было интересно читать его, как автороман. Потом принесли мне книгу Рейфилда о Чехове, и мне было уже не интересно его читать, потому что роман Чехова о самом себе я как будто уже прочитала, и он, конечно, гораздо талантливее.

Потом долго читала рассказы Чехова с не нравящейся мне самой мыслью угадать в них собственные его жизненные перипетии. Недостойное это занятие.

Потом некоторое время вообще ничего не читала, а это уж совсем гадость.

Но выручила моя приятельница-библиотекарь. Она приносит мне свежие журналы «Наука и жизнь», «Химия и жизнь», а тут ещё принесла и «Иностранную литературу», а в ней оказался этот роман – «Французское завещание». Он как-то сразу в меня пошёл. Именно не я – в него, а он – в меня.

Наверно, почва была уже взрыхлена.

Когда-то я занялась вот чем: я взяла из Всемирки том французской поэзии восемнадцатого века с Ларошфуко и Лабрюйером. И книжку купила с их переводами на русский язык.

Французского я совсем не знаю, но всё-таки он для меня более понятен, чем греческий, потому что даже греческого алфавита мне уже не выучить.

Но корни во французском всё латинские, а это уже легче. И вот я читала русский перевод этих Л. и Л., а потом пыталась пробиться сквозь невообразимую вязь гласных во французских словах и уловить в них сначала латинские корни, а потом с помощью русского перевода не прочитать, а опять же уловить французское наполнение. Я, конечно, не могу передать смысла своей деятельности, это, скорее, была некая медитация. Но мне показалось, что я поняла красоту французской мысли.

Именно красоту! Некрасиво изложенная, неостроумно, не парадоксально, не изящно выраженная – это не мысль! Только красиво сказанное может претендовать на то, чтобы его читать. И в этом, мне кажется, истина.

Поэтому, уже зная, что автор «Французского завещания» получил Гонкуровскую премию, я сначала с недоверием начала читать – ведь планка у них очень высока! И сразу же поняла, что получил он её заслуженно – текст красив!

Маленький балкончик, парящий над душистой степью, бирюзовый торшер, цветной горошек с меланхолической гипсовой маской между листвы, бабушка, вечно штопающая кружевной воротничок, мальчик и девочка, слушающие и понимающие её французскую речь. Читаешь и чувствуешь наслаждение.

Со-звучиями, со-рифмованием.

Кажется, что такой текст рождается уже красивым, как рождаются иногда очень красивые дети. И не видно труда, пота, натужности.

Без труда, конечно, не бывает. То где-то обвалится, и приходится подставить колышек, то где-то подравнять, загогулинкой замаскировать трещинку.

Но если поймаешь интонацию, то она сама подкладывает в руку нужное слово, а если читатель поймает интонацию, то обоюдный их труд – пишущего и читающего – лодочкой плывёт по волнам, и – «милый друг, наконец-то мы вместе!» Иногда и в лодочке бывает течь, весло вырвалось из уключины, или парус не слушается, но влюблённые писатель и читатель, подсмеиваясь друг над другом, – бывает, мол! – снова ищут свою воздушную струю, чтобы парить, подчиняясь её ритму.

Есть три вещи, которые мне кажутся обязательными при чтении. Это не новость, конечно, и не моё открытие, это давно известные вещи.

Первое – почувствовать интонацию. Ту интонацию, с которой писатель писал и которая подсказывала ритм и слова. Это, во-первых, не всем удаётся, а во-вторых, может случиться так, что ритм души писателя не совпадает с ритмом души читателя. Просто они разную музыку любят!

Второе обязательное – читать медленно.

И третье – читать вслух или хотя бы внутренним слухом слушать слово писателя. Ведь он – писатель – слышит их, когда пишет.

Если не поймаешь интонацию – не получишь удовольствия! И ничего не поймёшь.

Но… красоты – красотами, а прочитавший «Французское завещание» заметит и множество горьких и страшных эпизодов, они, как ни странно, тоже прекрасно выписаны и тоже, как ни странно, сближают эти две страны – Россию и Францию.

Атлантида, всплывающая в рассказах бабушки, оказывается посреди моря голода, жестокости, мерзости. И всё это нарочито рядом. Тут уж явно виден замысел. Автор сознательно не скупится на подобные картины. Он знает, что читатель хоть и поймёт, куда он клонит, но не выключит внимание.

Вспомнит автор и «самовары», о которых так хорошо сумели забыть русские люди. А я-то помню, как в моём детстве встречались эти ужасающие человеческие обрубки на крошечных платформах на колёсиках. Они отталкивались от земли подобиями маленьких скамеечек. Я была девчонкой, и они были одного со мной роста. И бестактное детское воображение вопрошало: «А как же они всё это делают?»

Мальчик-герой создаёт свою Атлантиду – Францию – посреди бушующего в нём гормонального моря взросления. Разного сорта эротические переживания без конца тревожат его, всё ему кажется, что вот-вот он поймёт все связи, что должно произойти мгновенное «светозарное» слияние всего в один всё объединяющий и объясняющий смысл.

Хорошее эссе об Андрее Макине, авторе «Французского завещания», написала Татьяна Толстая. Называется оно «Русский человек на рандеву». Хорошо прочитать и его вместе с романом.

«Писатель и читатель – для меня почти неразрывная пара. Больше чем супружеская или любовная. Они могут любить и ненавидеть друг друга. При этом каждый читатель „переписывает“ романы в своей голове, а каждое чтение – это как бы появление нового произведения» (А. Макин).

Эта мысль мне давно приходила в голову, я люблю её.

И здесь мы все солидарны.

Поэтому и критику Толстой я читаю как письмо её ко мне, и если даже с чем-то не согласна, то понимаю ход её мыслей, и мне не хочется возражать.

Конечно, надо бы сказать ещё о качестве перевода.

Всегда ведь сомневаешься – то ли ты читаешь? У этого романа две переводчицы. И мне кажется, что здесь тоже ключом может быть интонация. Если улавливается знакомая пошловатая интонация, то сразу же возникает подозрение в правильности перевода. Ведь интонации у всех разные, а если похожие – то значит неправильные.

Ну, ладно, я, кажется, уже устала. Всего, конечно, не написала, но теперь хотя бы могу немного отдохнуть.

21 ноября 2010

«Не знаю, поверит ли мне читатель, но только это самый активный, самый горделивый и, пожалуй, наиболее действенный способ познания —

ПРЕДВОСХИЩЕНИЕ знания, рвущееся вперёд через ЗИЯЮЩИЕ ПУСТОТЫ НЕЗНАНИЯ.

Как педагогу, мне, конечно, не следовало бы это говорить, но я успел убедиться, что юношество бесспорно предпочитает такой способ усвоения;

ПУСТОТЫ же с течением времени САМИ СОБОЙ ЗАПОЛНЯЮТСЯ» (Т. Манн «Доктор Фаустус», гл. VIII).

Самый горделивый способ познания

Достаю из сундука старые написанные вещи, встряхиваю их и, не в силах выбросить, перекладываю в другое место. Жаль их. Каждая кажущаяся сейчас банальной записочка просилась быть написанной.

Время-то – оно безжалостно – всё стирает из памяти.

А так хоть полистаю да вспомню – была ли жизнь? Не всё вспоминаю – многое уже похоронено и трогать не надо.

Сколько его – ненаписанного! Иногда жаль, что не записала, а иногда думаешь – ведь ни одна записанная мысль не была по-настоящему продумана, доведена до безупречности. Как-то особенно остро чувствуешь несовершенство не только своё, но и вообще – человеческое.

Поэтому и так мало в искусстве произведений, которые при процеживании сквозь время остаются.

Есть такая песенка – «Для тебя, для тебя, для тебя…»

А она у меня звучит – «Для себя, для себя, для себя…»

«О узоры зимы среброснежной! Я читаю вас наизусть!»

Дневник зимы 2010—2011 г.

– Ш-ш-р-дык! Ш-р-р-дык! – утром дворник скребёт снег.

Зиме ещё только неделя, а кажется, что давно-давно.

25 ноября 2010

Где ты? Потерять тебя так же легко, как найти, когда ты здесь!

26 ноября 2010

На тему «Человек – это стиль». Пиши – и узнаешь себя!

13 декабря 2010

«Дядя Ваня» Вахтанговский. Сцены из деревенской жизни

В глубине сцены постоянный чёрный мрак, какой бывает в наших широтах в конце ноября уже ранним вечером. Нет ни задника, ни кулис – их роль исполняет клубящаяся чернота.

На слабо освещённой середине сцены – стол верстака с инструментами, диван, стоящий к зрителю задом своей высокой спинки, плуг.

Из темноты выступают на свет все действующие лица, как проступают очертания лиц и предметов на проявляемой плёнке, и так же тонут в ней, удаляясь.

Всех корёжит и колбасит, каждый одинок, и другие только мешают ему колбаситься.

Главный герой, кажется, профессор Серебряков. Актёр – Симонов, известный по «Жене Керосинщика».

Дядя Ваня – самый несимпатичный – истерик-психопат, безвольно-слабый, неудачник-завистник, визгливо заявляющий, что он бы «мог Шопенгауэром и Достоевским стать». Его играет актёр Маковецкий.

Другие персонажи набраны как будто из непересекающихся времён: мать Войницкого будто молодящаяся женщина-эмансипе из двадцатых годов; няня – вполне светская старая дама – из конца девятнадцатого века; Астров – типа байкера, перебивающегося с ломки на запой; Елена Андреевна – замороженная ломака, несчастная воображуля из тех, «которым нет в жизни никакого предназначенья», непостижимая, недоступная, раздражённая, ненавидящая всё подряд.

Смотреть было и трудно, и тяжело. Потому что до самого конца было непонятно – почему так? Каждый персонаж как будто на грани существования.

Заглядывает внутрь себя, видит там абсурд и бездну и, выискивая хоть минимальную зацепочку, хватается за неё как за спасение.

Известно по тексту – кому бывший почёт и слава, кому – сенокос, хозяйство, выплата долгов, кому – проблема вырубки и посадки лесов. Каждый болен – не только Серебряков.

С трудом досмотрела, потому что был поздний показ, только около трёх ночи закончилась эта пытка. Так и легла спать, ничего не поняв.

А утром Коля спрашивает: ну что, досмотрела, что скажешь? И только тогда, с чашкой горячего чаю, всё вдруг осветилось. Ведь режиссёр этого спектакля – Румас Туминас – главный режиссёр Вахтанговского театра – латыш. Теперь уже, можно сказать, – европеец.

А вспомните, как мы возвращаемся из-за любой заграничной поездки! Быстро привыкнув к качественно другой жизни, какому-то иному самоощущению, мы пересаживаемся в наш расейский самолёт или поезд и сразу же чувствуем: мы – дома. Потому что сразу же начинает шибать в нос человеческий фактор.

Привычное выражение глаз: а ты кто такой, чтобы тебя уважать? Обойдёшься! И так сойдёт! Вас много, а я одна, и поэтому я и есть закон!

Я помню, в Якутске у меня была учительница музыки Гутта Моисеевна – из сосланных латышей, потом у нас одно время была домработница старушка, тоже сосланная. А их ведь привозили из буржуазной Латвии, из буржуазных богатых и культурных семей.

И вот я подумала, как они видели нашу эту глухую русскую жизнь? Конечно, в первую очередь как провинциальную, деревенскую. Потом вспомнилось выражение – идиотизм деревенской жизни. Стала искать, откуда оно. Оказывается, оно принадлежит Марксу. И поэтому всё вдруг стало на свои места – ведь профессор со своей молодой женой-пианисткой приехал из Петербурга, от театров, от концертов, от своей среды – в замкнутое пространство имения, где каждый сходит с ума по-своему и все – от водки. И он попробовал было разрубить этот сплав – продать имение, вывезти этих людей на свет божий. Купить «домик в Финляндии». Он дважды произнёс: «Домик в Финляндии!» И при этом у него текла сладкая слюнка и глаза таяли от слёз умиления!

Дальше всем известная истерика дяди Вани, пальба из пистолета. И главное ведь не в том, что действительно это имение хоть как-то худо-бедно поддерживает жизнь этой кучке людей, а то, что двадцать лучших молодых лет были отданы выкупу из долгов этого имения, так что после продажи жертва эта окажется бесплодной, псу под хвост. Я всегда боюсь чеховских финалов, оптимизм их фальшивый.

И тут я всё ждала, как будет произнесён последний монолог Сони о «небесах в алмазах»?

Неожиданно.

Дядя Ваня сразу после отъезда Серебряковых постарел, как-то опустился, челюсть отвисла, глаза потухли и обессмыслились. На лице – застывшая маска идиота!

И вдруг Соня вскакивает на верстак, за которым дядя Ваня уже начинает подсчитывать, сколько фунтов масла в какой день потрачено, и подняв кулачок к небу, как будто грозя ему и дразня, зло, надсадно, с издёвкой, кричит истошным голосом, что мы, мол, увидим ещё небеса в алмазах, увидим!

А потом подходит к дяде Ване, устанавливает ему, как деревянному истукану, руки в позицию объятия в танце, ловко подныривает ему под руку и начинает его водить и крутить в медленном кружении.

А потом разглаживает ему лицо, широко открывает веки и растягивает ему губы в широкую бессмысленную улыбку. Так он и остаётся с вытаращенными глазами и с маской улыбающегося идиота на пластилиновом лице.

Так и опускается-уходит в непроглядную тьму, которая постепенно поглощает всё.

14 декабря 2010

«На мне играть – нельзя!»

Я надеюсь, что все помнят эти гамлетовские слова, произнесённые И. Смоктуновским тихо, но непререкаемо – в ответ на попытки Розенкранца и Гильденстерна манипулировать волей принца: «На мне играть нельзя!»

Это могло бы стать первейшей заповедью журналиста.

Да вообще любого человека в наше время, когда понятие чести ушло в прошлое.

Мне нравится, что журналисты всегда, в любую непогоду, ветер и мороз, перед камерой говорят с непокрытой головой, с открытым забралом.

Журналист не имеет права быть с толпой. Журналист обязан быть «одним». В этом его честь. Каких бы он ни был убеждений, – это «его» убеждения. И даже если находятся люди, которые разделяют его мысли, журналист должен дистанцироваться от них, чтобы у него не было искушения «играть на ком-нибудь».

Ибсеновский Доврский дед из «Пер Гюнта» объяснил детинушке, в чем разница между троллем и человеком.

– «Там, под сияющим сводом,

Учат: «САМИМ БУДЬ СОБОЙ, ЧЕЛОВЕК!»

В Рондских же скалах иначе:

«Тролль, БУДЬ ДОВОЛЕН СОБОЮ САМИМ!»

– Смысл постигаешь глубокий?

– Что-то туманно.

Доволен собой

Соль вся в словечке «доволен».

Это словечко девизом возьми!»

Дальше Доврский дед предлагает Перу три условия, чтобы стать настоящим троллем:

1. – «Вол даёт мёд, а корова блины».

– «Стерпится – слюбится… Ладно». (!)

2. – «Подвяжите хвост мой парадный ему поскорей!»

– «Жить же с волками – по-волчьи и выть! (!)

Ну, подвяжите уж, что ли!»

3. – «Левый твой глаз я чуть-чуть поскоблю —

Вкось всё и вкривь будешь видеть,

Но уж зато всё красивым найдёшь,

Правый же глаз твой я выну».

Ну уж на последнее Пер не соглашается, хочет бежать, но со всех сторон Тьма, и что-то его не пускает:

– «Взад ли, вперёд ли – ни с места!

Тесно и вне и внутри!

Кто ты?»

– «Кривая».

– «Гм… ни мертва, ни жива…

Скользкое, влажное что-то…

Формы и образа нет!

Словно я в кучу ворчащих,

Сонных попал медвежат!

Бейся!»

– «Кривая не бьётся».

Кривая – Кривда напомнила мне сейчас наш современный виртуальный мир в интернете, где все – «без лица и названья». Просто – Тьма. Чтобы из неё выйти, надо иметь что сказать. А если не выйдешь, то окажешься в скользкой куче сонных ворчащих медвежат, как и случилось с молодой толпой на Манежной.

– Наших бьют! И мы – с кулаками!

…А если подумать?…

Я с интересом и вниманием смотрю на молодёжь – она ещё не так проштемпелёвана, в неё ещё не так уж крепко впечатана многовековая «мудрость». Всегда говорила своим ученикам (обжёгшись сама неоднократно): «Не слушайте стариков! В том числе и меня!»

И «блеска» в её глазах я не люблю. Мысль живёт на дне зрачков.

И это совсем не так уж плохо, что далеко не все выпускники факультета журналистики станут журналистами. Или инженерного факультета – инженерами.

Учёба в университете в среде профессоров и студентов даёт не профессию, а образ мыслей. Те знания и книги, нами прочитанные, просто «вострят ум» и смягчают душу, а общегуманитарное высшее образование вообще-то хорошо бы сделать всеобщим.

Может быть, эти пять лет, прожитые среди хороших книг по языкознанию и исторической грамматике, истории и теории поэтики, всемирной литературе, создадут какой-то нравственный ориентир – каждому свой, с которым, как с «грозным судиёй», стоит иногда сверяться, прежде чем вымолвить слово.

Крепкое слово (и мат) – тот же антиБИОтик, к которому надо прибегать только на грани жизни и смерти.

Хочу ли Я стать анонимом с матом на устах и железным прутом в деснице? Хочу ли Я бить ребёнка, пожилого человека, даже если они не правы? Хочу ли Я бить еврея, туркмена, негра, азербайджанца? А если да, тогда Я сам – КТО?

Что-то моя исповедь превращается в проповедь, поэтому заканчиваю, ибо смотри выше: не верь старикам, даже мне. Человек – не флейта Крысолова, увлекающая за собой маленьких грызунов, но и не Гамлетова флейта: На МНЕ играть – НЕЛЬЗЯ!

16 декабря 2010. «Речь Тамары Белякиной при вручении ей Нобелевской премии»

Cлучилось так, что «как бы резвяся и играя» за счёт налогоплательщиков, мне удалось совершить то, за что я получаю сегодня эту премию. Это должно радовать, но я, считая себя одним из листков древнего и огромно цветущего дерева по имени Человек, удивлена тем, что именно один листок этого дерева оказывается почему-то увенчанным лаврами. Усилия, приведшие меня к моему достижению, не были чрезмерными, и я думаю, что это и хорошо. Весьма часто в стремлении усовершенствовать сделанное мы портим результат.

Полагаю также, что оценка наших усилий на «отлично» на некоторое время закрывает нам возможности развития. Результаты лучшие наших будут достигнуты теми, кто ходит сейчас в «середнячках» и «хорошистах».

И это ещё раз свидетельствует о мощности человеческого дерева.

Превозможение наших стремлений к совершенству приводит к истощению сил и творческому тупику.

Тем более не следует бояться возрастного «маразма», потому что не только зелёный листок, но и остающийся рядом с ним жёлтый и засохший в равной степени свидетельствуют о счастье принадлежать дереву по имени Человек и украшают его.

Даже в игре не следует заигрываться. На то и открыл Человек закон об Энтропии, чтобы возникающая в некоторых условиях бифуркация приводила нас к возобновлению игры.

Мира всё равно никогда не будет, и мир непознаваем.

Нобелевка

Вся эта речь – это утренний каприз и неудавшаяся шутка.

Проснулась я и, как это у меня обычно и бывает, откуда ни возьмись в голову влетело – а что бы я сказала Городу и Миру, если бы мне пришлось выступать в таком месте, где все меня услышат.

Представив себе эту ситуацию, я тут же от страха втянула голову в панцирь и там, в панцире, тихонько захихикала, потому что больше всего я боюсь публичности. Но «проект» уже был запущен.

Я начала производить утреннюю уборку квартиры, вытирала пыль, мыла пол, а в голове крутились всё-таки эти мысли – а что же сказала бы?

Но поскольку никакая Нобелевская и другая премия мне не грозит, да и не надо, то я стала думать о том, о чём мы вчера говорили с Риточкой.

А говорили мы с ней о том, что женщина к старости, когда она уже освободилась от деторождения и выращивания потомства, когда у неё закончились страсти, оказывается один на один со своей головой и душой, и тогда у неё возникают разные, чаще всего в области разных искусств, интересы. Очень мне нравится, что она и в рисунке себя попробовала, и в вышивке, и в фотографии, и пишет очень неплохо, и сад у неё красивый, и сыну в работе помогает!

Она согласилась и сказала, что боится старческого маразма.

Тут я опять принялась думать, а стоит ли так уж бояться этого самого маразма. Я подумала, что человек в этой стадии похож уже на высохший лист, бесчувственный, холодный, нелюбящий, эгоистичный, и поэтому он не страдает. Он только раздражённо шумит, шуршит, отчего и производит впечатление страдания, а на самом деле он очень доволен собой. Наверно, я плохо представляю себе маразматиков, опыта мало.

Кроме того, я подумала, что это даже неплохо и справедливо, что старики проводят ещё много лет в состоянии детства. Только вот если болеют, то жаль. Жаль и ухаживающих за ними, но ведь забота о стариках облагораживает душу, значит, им ещё и спасибо надо говорить.

Мне на днях Стёпа с Олей подарили пуховое одеяло, и оно вдруг напомнило мне детство, Маму, её нежную заботу и любовь. Как ложусь под него, так сразу и вспоминаю, как Мама даже после того, как наругает меня и я где-нибудь наплачусь под ёлками, всегда приходила перед сном и успокаивала, целовала меня, и я засыпала счастливая. И мне всегда так не хватало Маминой любви, всю жизнь заботилась о своих мужчинах, а подарить мне они редко когда умели что-нибудь – иди, мама, и купи сама себе!

И вот мне так захотелось это сказать Оле, потому что это была её инициатива. И сказала. И почувствовала, что моя благодарность тоже согрела её душу.

Ну вот, подумала я об этом, подумала и начала думать о другом. А именно – о своём муже. Он у меня долгоиграющий товарищ. Если он что-то пишет, то смолоду ещё делает это очень аккуратно и тщательно. У меня хранятся его молодые письма ко мне, написанные красивым мелким почерком. Вторую свою диссертацию он шлифовал 17 лет – уже давно готовый результат!

А теперь он сидит и шлифует свою очень важную для него статью.

Видела бы ты, какие горы черновиков на отличной принтерной бумаге растут у него на подоконнике! Я ему говорю: «Отдай ты её наконец на рецензию!» А он отвечает, что хочет, чтобы всё было сделано хорошо и понятно, а это трудно, потому что для новых понятий надо создавать новый язык.

И ещё в начале нашей жизни, я, помню, рисовала что-то и всё старалась усовершенствовать свой рисунок. И вот тогда он мне сказал, что надо вовремя остановиться в совершенствовании. И это было очевидно, потому что мой рисунок стал тёмным и непрозрачным.

Ну, и кроме того, у меня если что и получается, то в один присест, терпеть не могу переписывать, дорабатывать…

Теперь вообще об отличниках. Я не люблю отличников и не люблю этой оценки. Мне как бы говорят – ты выросла до потолка! Дальше расти некуда. Если человек стремится быть во всём отличником, это значит, что он честолюбец и зануда. Так – по-моему. Отличник – значит хорошо усваивает, запоминает. Если человек думает, то думанье мешает ему запоминать всё.

Поэтому из опыта ФМШ я знаю, что самые талантливые ребята – не отличники. А не желающие читать и писать сочинения были для меня самыми интересными ребятами, поговорить с ними любила.

К мыслям об энтропии я пришла по этой же тропинке.

Хорошо ли, что кипяток остывает? А хорошо!

Хорошо ли, что накал страстей и даже любви утихает? Хорошо, зато может и голова свободно подумать. Но при определённых условиях в определённой среде может вдруг на ровном месте возникнуть вдруг такая активная деятельность, что уму непостижимо – откуда? Почему? Оказывается, система переструктуриализуется. Вот какое слово еле-еле написала. Бифуркация называется.

А про лист, увенчанный лавровым венком, уже совсем просто. Во-первых, это часто случайно. Во-вторых, любое достижение науки ли, искусства ли происходит из многочисленных старых корней, у них есть почва, ствол, ветви, стебли.

Современная свистопляска с разного вида конкурсами мне неприятна – начиная от конкурсов детского исполнения взрослых шлягеров, конкурсов красоты бюстов, ног и т. д.

Лучше бы эти Нобелевские премии пошли на поддержку и развитие новых лабораторий, научных и культурных центров.

Спасибо тебе, Галя, за вопросы. Я и сама уже удалила из контактов свою «Речь» и хотела объяснить, почему я её написала, а ты меня подвигла сделать это скорее, а то, может, я и заленилась бы.

Поскольку я её обдумывала в процессе уборки и приготовления обеда, то мне хотелось скорее выбросить её из головы, и я села и в один присест сляпала нечто, стилизованное под строгую академическую речь.

Сначала задумывала сделать сноски с пояснениями иронического характера, но с юмором у меня вообще напряг, и я от них отказалась, да и некогда уже было – Коля пришёл, его кормить надо.

Вот и всё.

Нет, не всё. На твои вопросы я не ответила.

– «Биться» за что-то, может быть, и не стоит, но можно очень хотеть чего-то, работать для этого, и всегда надо очень хорошо знать и любить материал, с которым ты работаешь (дерево или камень). «Биться» – это не мой термин. Он значит – или разбивать что-то или самому разбиться.

– Достижение результата, особенно в форме взрыва, бывает – что и надолго останавливает творческую деятельность. Это Серёжа знает – Теорию взрыва. И у Лотмана есть целая книга, этому посвящённая.

– Нет, по-моему, мы все очень даже не равны. Наши результаты определяют генетика и культура. А вот всё человечество я представляю себе в виде огромного Баобаба, как на планете Маленького принца. На нём растут разные ветки и цветы. И бывает, что кактусовой ветке приходится жить в болоте, и тогда она чахнет, а бывает, что какому-нибудь цветку досталось и много солнца, и воды, и сорт у него хороший, и роза получилась большая и красивая. И Баобаб радуется!

Как я радуюсь, например, картинам Шишкина. Люблю я его!

Ох, глаза мои уже устали! Спать пойду! Пока!

29.01.2012.

Босх, Ходасевич, Буденброки. (размышлизмы)

В одно время сошлись в моей голове эти три имени.

Босх мне стал известным первым из них, но тогда, в студенческие годы, мне особенно запомнились «Христофор» и «Блудный сын», а многофигурные алтари типа «Искушения Святого Антония» поразили загадочностью и были отложены для позднейшего осмысления.

Потом, когда мне было уже 25 лет, в Латвии в курортной библиотеке мне попалась «Волшебная гора» Томаса Манна, следующим романом был «Иосиф», и только спустя время – «Буденброки».

Независимость и едкость Ходасевича я оценила тогда, когда уже прошло пылкое чувство и к символистам, и к женщинам-поэтам.

И вот, казалось бы, – что их может объединить?

В морозном январе я в третий раз перечитала Буденброков, после того как были уже прочитаны все его более трудные романы, этот роман читался очень легко.

И вдруг я поняла, что ведь он прощается с девятнадцатым веком!

Что это Портрет Века. Своеобразный мартиролог страдальцев, кружащих и отпадающих от своего золотого тельца.

Там все мужчины померли, всяк своей смертью.

И конец каждого был своевременен.

Маленький Ганно взял линейку и подвёл список предков в семейном альбоме жирной чертой.

И как сразу стало ясно, что закончилась история честных предприимчивых купцов с их почтенной бюргерской культурой!

Волна нахлынула и отошла.

Ходасевич был современником всей нашей поэзии серебряного века – непримкнувшим современником.

Злость и яд, ему присущие, позволяли видеть сквозь сияние, от которого закрываются глаза у адептов.

И вот его «Некрополь».

Литературная критика и воспомининия. От Державина до Анненского.

Портрет Большого века русской литературы.

И тоже ведь – жирная черта!

Дальнейшее – уже только дружба с Горьким.

И когда я сейчас смотрела присланный мне альбом Босха и тот, с русским текстом издательства «Белый город», что мне когда-то подарили ученики да я поставила на полку для позднейшего осмысления и забыла о нём, то вся бесовщина, пороки, мистика, ереси, алхимические превращения, вся эта инквизиторская нетерпимость и жёсткость вдруг предстали совсем в другом ракурсе:

это не голенькие, розовенькие, как червячки, человечки – грешники, а те грешники, которые их осуждают, мучают, и потому это они – головоногие каракатицы, многоусые крабозмеи, – мерзкие, страшные и смешные.

И как-то понятно, почему мучимые грешники как бы индифферентны к своим мучениям, они знают, что грехи, за которые они тут страдают, – стоят того.

И это тоже как бы жирная черта под всем средневековьем и тонкое предчувствие Возрожденья и Реформации, хотя и у последних были свои прибамбасы, не хуже тех, но тем не менее черта проведена, грань пройдена, эпоха закрыта, волна отхлынула.

Я даже по-новому поняла смысл китайской пословицы – Не дай бог жить в эпоху перемен.

Жить – и впрямь трудновато, но умирать вместе с эпохой – легко.

Поэты, художники чувствуют увядание своей эпохи (как чувствовал его Томас Буденброк, никак не могущий понять, отчего его слабость), и поэтому так легко срываются с их уст пророческие предсказания своего конца. Ведь Блок со лет назад написал «Как тяжко мертвецу среди людей живым и страстным представляться…» и потому так беспричинно, хоть и мучительно, рано ушёл.

Рано ли? может быть, – вовремя? Вместе с эпохой?

Вот почему так смешно выглядит, например, Зюганов, – ведь он пережил свою эпоху.

Ну ладно, надо заканчивать «дозволенные речи», Шехеразаде спать пора)))