Читать книгу "Тигровой лилии полоски"

6

С женихами Лене по жизни не везло. Хотя некоторые юноши ей нравились. А один, так даже очень. Невысокий блондин с улыбчивым лицом из параллельной группы. Но пока она вздыхала, прятала заинтересованный взгляд и мечтала, другая девочка увела юношу сначала в кино, а потом и в ЗАГС, не оставив Леночке ни шанса.

Решив, что без блондина счастливой жизни уже не будет, Лена устроилась возле телевизора, чтобы вязать бесконечные джемпера и кофточки.

Говорят, что рукоделие успокаивает.

Отец радовался, что дочь по танцам не бегает, по подъездам с пацанами не отирается, сигаретки с ними не смолит и дешевым портвейном не балуется. Мать же иногда с тревогой поглядывала на разноцветные мотки, но ничего пока не говорила, надеясь, что природа возьмет свое и Леночка, как все, обзаведется мужем и детьми.

Совсем уж затворницей, конечно, она не стала. Студенческая жизнь предполагала немало развлекательных мероприятий, но ни одна вечеринка не закончилась хоть сколько-нибудь продолжительным романом.

Как-то все не складывалось.

Подружка Тамара с пятого этажа со своей стороны регулярно звала то прогуляться, то в кино, где Лена недовольно вздергивала вверх брови, когда рядом оказывались подвыпившие ребята, на что Тамара лишь крутила пальцем у виска и советовала смотреть на жизнь проще.

Время от времени, но не слишком часто, Леночка заглядывала на работу к Лисе, знакомство с которой не афишировала, опасаясь насмешек – уж слишком они разные, просто два полюса каких-то, северный и южный.

Надю-Лису с «развала» перевели в небольшой овощной магазин, что сразу же сказалось на ее внешности: цвет волос стал ярче, талия незаметнее, а спиртным попахивало все чаще. Но Лене, несмотря ни на что, нравилось с ней общаться, потому что в отличие от сокурсников и подружек с приятельницами, Лиса совсем не умела завидовать.

Не выпуская сигарету из пухлых шершавых пальцев, она с искренним интересом слушала все, что рассказывала Леночка, тут же смешно комментировала и предлагала свои варианты развития событий, советы ее, впрочем, всегда касались одного и того же – как обзавестись женихом.

– Смотри, Ленка, досидишься, что всех разберут, и достанется тебе самый завалящий, – чуть ли не при каждой встрече предупреждала она.

Так оно и случилось.

С «завалящим» Лена познакомилась примерно через месяц после окончания техникума, когда только начала работать в строительном тресте, попав туда по распределению. Определили ее в сметный отдел на очень скромную должность техника с окладом в сто пять рублей. Серьезных заданий не давали, а гоняли с бумажками по этажам, отнести – принести.

Скучно, конечно, но Леночка к самостоятельности и не стремилась.

Однажды ее отправили в одно из подведомственных строительных управлений с наказом отыскать там инженера Юдаева и вручить ему под расписку папку с чертежами.

Инженер оказался худым серьезным юношей лет двадцати шести в клетчатом стильном пиджаке. Высокий лоб, тонкие длинные пальцы музыканта и странный ускользающий взгляд.

– Итак, принцесса, вечером с тобой идем в ресторан, отметим наше знакомство, – сказал он, расписываясь в получении бумаг, – ну, а поженимся после Нового года, когда объект сдадим.

Удивившись такому напору, Лена не смогла вовремя сказать «нет», а в конце января, не устояв перед романтическими ухаживаниями, вышла замуж за инженера Юдаева по имени Гена.

7

Поселились молодые у Гены, у которого помимо пристрастия к музыкальным упражнениям на пианино имелась еще и мама по имени Галина Ивановна, тихая незаметная женщина с робкой извиняющейся улыбкой. Мама работала по графику водителем трамвая, а свои выходные проводила на кухне и в ванной, готовя и стирая на всех.

Первые попытки Леночки подмести или вымыть посуду не увенчались успехом.

– Принцесса, – сдержанно сказал муж, увидев ее с совком и веником, – чтоб я этого больше не видел. Мать уберет.

Лена, не приняв всерьез его слова, шутливо отмахнулась и продолжила собирать мусор в совок, но Гена вдруг посуровел лицом и, больно схватив ее за запястье, выдернул веник.

– Ты меня не поняла?!

– Ой, ну что из-за такого пустяка ссориться?! Вам еще жить и жить. Идите вон лучше телевизор посмотрите или погуляйте, – вмешалась свекровь и перехватила веник.

Она улыбалась, но Леночка вдруг почувствовала какую-то не то чтобы тревогу, скорее некую таинственную связь, что промелькнула между мужем и его матерью.

Инцидент вскоре забылся, а через несколько дней, когда Леночка попыталась постирать кое-что из своего белья, Галина Ивановна, хотя Гены дома не было, вежливо, но настойчиво от тазика ее оттеснила.

– Детка, да не порть ты свои ручки, оставь, я сделаю все сама. Мне не трудно. Да и Геночка, если узнает, будет сердиться, он иногда такой вспыльчивый бывает. Я его, конечно, избаловала. Один он у меня. Так уж получилось…

Обычно сдержанная Галина Ивановна вдруг разоткровенничалась, вспомнив детские годы сына. Как первый раз улыбнулся, как пошел в десять месяцев, как не хотел манную кашу в саду есть, как коклюшем болел…

И вскользь упомянула, что в четыре года мальчик остался без отца.

– Трагический случай, – отводя глаза, пояснила она и, словно опасаясь дальнейших расспросов, разговор быстро свернула, засобиравшись вдруг в магазин.

В роли принцессы-белоручки Лена освоилась не сразу.

Приученная в своей семье к участию в домашних делах, она была озадачена. Вложенная бабушкой и мамой программа женской успешности, когда умение вести домашнее хозяйства является одним из главных факторов правильной семейной жизни, пошла в разрез с новым ее статусом.

Единственным человеком, с которым она решила поделиться этой странностью, оказалась, конечно, Лиса, которая услышав о проблеме, только расхохоталась:

– Ленка, не чуди! – сказала она, – оно тебе надо со стиркой муздыкаться? Или за плитой весь вечер стоять? Да тебе тысячи теток сейчас завидуют. И я в том числе. Это же кайф: пришла с работы и сидишь как королева, а свекровь вокруг тебя вьется, обслуживает. Красотища!

8

Постепенно привыкнув к новым правилам, Леночка с еще большим обожанием смотрела на супруга, эстетические наклонности которого, если не делали семейную жизнь сплошным праздником, то неплохо разнообразили досуг.

Случалось, что по вечерам Гена зажигал свечи и садился за пианино. Мелодии, которые он извлекал из старенького инструмента, чаще всего были печальны и Лене не знакомы, но так было приятно, устроившись в мягком кресле с бокалом сухого вина ни о чем не думать, лишь наслаждаясь счастливым покоем. Или читал ей на ночь стихи, отдавая предпочтение поэтам Серебряного века, что уже не так интересно. Не вникая в слова, она терпеливо дожидалась последней строчки, чтобы благодарно погладить его щеку.

Однажды почти уснувшую Леночку он вытащил из постели и увел на улицу, чтобы показать совершенно невероятного размера Луну, расплавленной золотой монетой плывущую среди мрачно окрашенных туч. В другой раз ранним летним субботним утром они оказались в электричке, потому что Геннадию захотелось по Красной площади прогуляться и поесть столичного мороженого.

Иногда утром в самых неожиданных местах она находила маленькие подарки, как правило, это были книги из «Букиниста», которые Лена складывала аккуратной стопочкой с твердым обещанием обязательно прочитать, но так и не открыла ни одной.

Цветы или конфеты ей нравились больше.

Незаметно пролетел год. Леночка радовалась жизни и думала, что это навсегда. Но так ведь не бывает. Поэтому время от времени некоторые досадные мелочи вмешивались в этот праздник хорошего настроения, освещая совсем другие стороны совместного бытия.

Гена, несмотря на романтический нрав, оказался довольно строгим и даже придирчивым супругом. Если вдруг Лена нарушала принятые в доме правила, а такое изредка случалось, он довольно резко пресекал любые ее попытки самостоятельности.

Собираясь как-то на работу, она сделала из отросших волос высокий хвост, а вокруг головы повязала бархатную ленточку. Супруг, до сих пор не обращавший особого внимания на ее прически, вдруг посмотрел тяжелым взглядом и, больно сорвав резинку с хвоста, потребовал, чтобы она в ближайший выходной сделала себе стрижку.

– Чтобы я больше этого высокомерного безобразия не видел, – брезгливо сказал он, – волосы до плеч и никаких экспериментов.

Ошарашенная необъяснимой вспышкой гнева, Лена в свой обеденный перерыв побежала за сочувствием к Лисе. С подружками откровенничать она опасалась, все они сплетницы, с мамой поговорить можно, но она обязательно начнет переживать да расстраиваться, зато Лиса-Надюха как лицо постороннее и почти случайное, была очень удобна для таких секретных разговоров.

– Ленка, что ж ты девка чудная, нету сил, – не долго думая сообщила Лиса, вокруг которой прочно обосновалось облачко из фруктовых запахов, алкоголя и сигарет, – мужичок-то твой просто забоялся, что такую раскрасивую могут увести. Ну и выступил, на всякий случай, для профилактики. Короче, приревновал он тебя.

– Ну да?! – не поверила Лена, – я же ничего такого… и в мыслях не было.

– У тебя не было, – хихикнула приятельница, – а у него уже нарисовалось. Но это полезно, пусть не расслабляется. Теперь тебе хорошо бы под это дело какой-нибудь подарочек для себя стребовать, – учила она, – ну, чтоб польза была от твоих страданий.

Но Лена последний вариант, как не свойственный ее характеру, отвергла полностью и с нехорошим ощущением отправилась домой.

Однако в этот раз все обошлось. Гена с улыбкой открыл дверь.

– Ленка, давай быстрей раздевайся, там мать котлет накрутила и картошки пожарила. Давай, давай, а то остынет.

9

А потом наступила весна.

Чем ниже и черней становились сугробы, тем больше мрачнел Геннадий. Он плохо спал, раздражался по любому поводу и совсем забросил свои романтические развлечения, объясняя все неприятностями на работе, но вот какими, не говорил. Да Лена особо и не интересовалась, зачем ей эти скучные подробности.

Уже с неделю по вечерам Гена тупо сидел перед телевизором, даже не всматриваясь в происходящее на экране, и все о чем-то думал, иногда срываясь к столу, где писал какие-то короткие фразы, а потом листки рвал и выкидывал в мусорное ведро.

Свекровь крутилась все время где-нибудь неподалеку, стараясь предугадать все желания сына и невестки, но передвигалась по квартире тихо-тихо, словно в доме тяжелый больной.

В субботу Леночка, уставшая от унылого однообразия, попыталась вытащить супруга на прогулку в парк, но тот лишь грубо отмахнулся:

– Отстань. И вообще займись чем-нибудь, а то завела моду бездельничать. Кукла безрукая!

Лена опешила.

Оказывается, правила поменялись, а ее об этом не предупредили.

Впервые в жизни ей захотелось устроить настоящий скандал, но обида заблокировала слова на выходе, и вместо гневных выкриков она тихо заплакала. Свекровь умоляюще посмотрела на нее испуганными глазами и быстро увела на кухню, где накапав успокоительных капель, упросила подождать, не реагировать на Генкино хамство.

– Ты уж потерпи немножко, на Геночку не обижайся. Просто дела у него сейчас не очень хорошие. Но все наладится, я тебе обещаю. Знаешь что, деточка, ты сейчас иди, прогуляйся или родителей навести, а я с ним посижу, поговорю по-матерински, глядишь и отойдет.

Лена к родителям не пошла, чтобы не расстраивать, потому, как ни напускай на себя беспечный вид, все равно мама по глазам увидит, что не все гладко. Погуляла в грустном одиночестве, покружила по скользким тротуарам и с тяжелым сердцем вернулась к вечеру домой.

– Тссс, – сказала свекровь, открыв дверь, – тихонько проходи, а то Геночка уснул, я ему снотворное дала. Пусть от головы своей отдохнет.

На следующий день супруг проснулся вроде бы даже и в хорошем настроении, о вчерашней своей грубости не вспоминал, ну и Леночка сделала вид, что ничего такого не случилось, уж очень хотелось ей снова в свою сказку попасть, туда, где она принцесса.

Следующую неделю они прожили почти как раньше.

Но в середине апреля Гена уволился с работы и обосновался дома, доставая близких перепадами настроения. Бессонницей, правда, страдать перестал. Спал так крепко, что на следующий день лишь к обеду приходил в себя, проводя большую часть времени возле телевизора.

Свекровь, взяв отгулы, озаботилась поисками для него новой работы, Гена все предложения отвергал, но обещал, что вот-вот, совсем скоро, можно сказать, уже в следующий понедельник, он начнет новую жизнь и тогда…

Лена терпеливо ждала.

10

Первого мая Леночка, вернувшись с демонстрации, за участие в которой давали сразу два отгула, застала супруга за странным занятием: он вывалил все книги на пол, разложил их стопками по десять штук и пытался сосчитать. Объяснить внятно, зачем он это делает, Гена не смог, но сказал, что для него это важно.

Очень важно знать, сколько книг вмещается в книжный шкаф.

– Ген, а может быть, ну их, книги, – засомневалась в правильности этого занятия Лена, – пойдем лучше в парк. Тепло, дождя нет, на деревьях листики уже появились. Наверняка на эстраде оркестр будет играть, народу полно. Все с шариками и цветами.

– Правда, правда, идите, праздник все-таки, – выглянула из кухни свекровь, – а я к вашему приходу как раз пирогов напеку и курицу в духовке сделаю.

В парке было шумно, весело и многолюдно. Народ, соскучившись по теплу, с особым размахом отмечал день солидарности, отчего повсюду валялись шкурки от лопнувших шариков, пустые бутылки, красные бантики и гвоздики, какие-то обрывки от агитационных плакатов.

Мир. Труд. Первомай.

Семейные люди, приплясывая под музыку, что лилась из репродукторов, топтались возле аттракционов в ожидании, когда их дети накатаются до полного одурения и можно будет вернуться за накрытый стол. Молодежь шумными группками кружила по центральным аллеям, но отдельные парочки стремились уединиться в березовой роще, что ажурной декорацией виднелась за верхним прудом.

Некоторые трудовые коллективы почти в полном составе, не в силах расстаться после демонстрации, тоже обживали окрестные заросли, чтобы вдали от суеты разлить по стаканчикам оставшуюся водку.

Лавочек на всех не хватало.

Лена, переступив через длинную ленту, что зацепившись за куст, выползла на тротуар, взяла мужа под руку, и они свернули на главную аллею.

Навстречу шла веселая компания, во все горло распевающая озорные частушки, а солировала там, потрясая рыжей гривой, Лиса. По всем приметам она уже хорошо отметила праздник. Увидев Леночку, она отлепилась от крепенького, но уже неустойчивого, мужичка и радостно кинулась обниматься.

– Ленка, что ж день-то хорош! А мы тут это, ну, типа гуляем! Давай, айда с нами!

Она пошатнулась в сторону Гены, лицо которого, кроме брезгливости, ничего не выражало.

– Ой, а это твой что ли?! Надо же, какой он у тебя серьезный. Генашка, а давай-ка с нами по стаканчику тяпнем. За дружбу и…

Тут ее перебил, обхватив за талию, вернее, за то место, где она должна быть, неустойчивый мужичок:

– … и за любовь!

Гена, холодно поглядев на пьяненькую Лису и ее спутников, жестко ухватил супругу за локоть и потащил в другую сторону, не дав ей даже попрощаться.

Лиса только руками развела.

Не отвечая на вопросы, даже не реагируя на то, что Лена еле успевает за ним на высоких каблуках, он тащил ее в сторону дома. Его трясло от гнева и ненависти. И Лена это почувствовала, но ничего не могла сделать, опасаясь, что супруг может закатить постыдный скандал прямо на улице.

В подъезде он грубо ее толкнул. Леночка не удержалась и проехалась коленками по ступеням, отчего колготки повисли лоскутами, а на коже появились ссадины.

– Ты меня обманула! – сказал взбешенный супруг и влепил пощечину, – никакая ты не принцесса, а самая обыкновенная потаскуха! Курица! Плебейка!

– Но почему!? – зарыдала Лена, не видя за собой никакой вины.

Гена втащил ее в квартиру и схватил за горло:

– Эта пьяная дура в парке – твоя подруга? – спросил он, оттолкнув выбежавшую на шум мать.

– Нет, нет, – сообразила Леночка, – просто знакомая.

– Лгунья! Откуда «просто знакомая» может знать мое имя?!

Муж снова ее ударил по лицу и заорал, что она все врет, всегда врала, и теперь он ее будет убивать, чтобы очистить мир от скверны.

Свекровь сориентировалась быстро и, затолкав невестку в ванную, заслонила собой дверь, пытаясь утихомирить разбушевавшегося сына.

11

Лена, закрывшись изнутри на защелку, просидела в тесной темной клетушке больше двух часов, с ужасом вслушиваясь в крики и удары кулаком по столу. Гена продолжал скандалить, обещая разобраться со всеми: и с матерью «за предательство» и с «этой», но Галина Ивановна, не повышая голоса, что-то успокаивающе бормотала, обволакивая сына ласковым пониманием.

Тихо звякнула крышка стеклянного кувшина с кипяченой водой, покатился по полу стакан, то ли сам упал, то ли Гена его бросил, непонятно, но не разбился.

Потом звуки переместились в большую комнату и стали едва различимы, только слышно было, как свекровь два раза бегала на кухню, хлопала дверкой шкафчика, скорее всего, того, где у нее лежали лекарства на все случаи жизни.

Наконец все стихло, и Галина Ивановна осторожно поскреблась в дверь, но Лена еще какое-то время не решалась открыть, пока та не подсунула в щель записку: «Гена спит. Не бойся. Я ему дала очень сильное снотворное. Выходи. Надо поговорить».

Заплаканная Леночка сидела на кухне и дрожащими руками держала в руках сначала мензурку с успокоительными каплями, потом чашку крепкого чаю, а свекровь все говорила и говорила, путаясь в словах и перескакивая с одной фразы на другую. Она тоже была сильно напугана.

– Ты только не суди меня строго. Не надо. Я все надеялась, что обойдется. Коленки-то не трогай, сейчас зеленкой помажу. Вот и молчала. Ан нет, не обошлось. Помнишь, я тебе говорила за Генкиного отца, моего мужа. Ну, что погиб, и все такое. Не погиб. Повесился. Нет, нет, не в этой квартире, – уточнила она, заметив испуганный взгляд невестки по сторонам, – мы тогда еще в своем доме жили. Огород большой, сад с яблонями. В сарае он повесился. Потому как психический был. Со справкой. А я и не знала, кто же про это скажет, скрытничали все. Название больно мудреное, сейчас и не вспомню точно. Самое страшное, что Геночка в него пошел. Я-то надеялась, что…

Свекровь тихо заплакала.

– Пока маленький был, вроде бы и ничего. А как в подростки вышел, тут уж я стала замечать: то стол по нескольку раз в день трет, постель перетряхивает, а то минут по сорок сидит, в одну точку уставившись, словно картинки какие внутри себя просматривает. Нервный стал, дерганный, стихи стал читать мрачные, все про страдания и смерть. Я уж старалась его отвлечь, так старалась… и пианино ему купила, и куртку новую у спекулянтов, – почти всю зарплату за нее отдала. Лишь бы сыночка счастлив был. Ни в чем вообще не отказывала, а как только депрессия на него наваливалась, да причуды всякие одолевали, так я ему таблеточки подсовывала, знакомая одна подсказала – какие надо.

– Галина Ивановна! Ну, какие таблеточки?! К врачам надо было идти, к врачам.

Она сурово поджала губы:

– Ага, к врачам! Как же! Мой-то как раз и повесился после того, как в больнице побывал, в этой, где психов лечат. Я своему сыну не враг. Вот заведешь своих детей, тогда и будешь решать, в больницу их на погибель или еще как.

Сказав слова эти, свекровь в ужасе прикрыла рот ладошкой и запричитала:

– Ой, прости, что ж я такое говорю! Прости меня, деточка, прости! Тебе от Геночки никак детей нельзя, ой, никак, – она заплакала, но нашла в себе силы продолжить, – ты только его не бросай, вместе мы его как-нибудь убережем от безумия. Сейчас недельку его на таблетках подержу, потом найду ему работу. Хорошую работу найду, не беспокойся, спокойную и денежную. Гена ведь в институте неплохо учился, диплом на «четверку» защитил. Потерпи немного и все у нас наладится. Он же тебя любит, а сорвался, так это от болезни этой окаянной. Девчонок у него мало было, все принцессу свою ждал. Вот и дождался. Да, Леночка, да?!

Лена ничего не ответила.

12

Утром, проведя бессонную ночь в комнате Галины Ивановны (та раздвинула для нее кресло-кровать), Леночка, пока муж не очнулся после двойной дозы снотворного, сделала вид, что собирается на работу, а сама сбежала к родителям, выпросив у начальника отгул на сегодняшний день.

Одной ей не справиться.

– Увольняться, доча, придется, – сказал на семейном совете отец, привыкший к решению проблем радикальным способом, – поедете с матерью, она отпуск на пару недель возьмет за свой счет, к бабке в Новороссийск. От греха подальше. А то неизвестно, что замыслит теперь Генка твой, раз с головой совсем не дружит. Ты посиди пока что дома, на звонки не отвечай, я же займусь оформлением книжки твоей трудовой и прочими бумажками.

Так и сделали.

Добыв с трудом билеты, причем, купейных не было, только плацкарт, Лена с мамой уехали в южный город, послав бабушке телеграмму, чтоб встречала. В вагоне было многолюдно, хотя сезон только начался, и слишком душно, отчего у Леночки разболелась голова, и слегка подташнивало, а мама горстями глотала таблетки от давления.

Бабушка весь день охала да ахала, ужасаясь случившимся событиям, и с тревогой поглядывала на внучку, которая бледной тенью бродила по саду, отказываясь есть и пить. Вечером ее стошнило.

Мать с бабушкой переглянулись, а на следующий день, посовещавшись через плетень с соседкой, у которой сестра работала в женской консультации, отправили Лену к доктору, который их опасения подтвердил – восемь недель беременности. И слишком велика опасность дурной наследственности. Принятое решение – от ребенка избавиться – было единогласным. Но до аборта еще надо дожить, там свои сроки, раньше времени ничего делать нельзя.

Мама вскоре вернулась домой, а Леночка осталась жить у бабушки, сказав, что в родной город ни за что не вернется, потому что страшно и стыдно.

В июне на несколько дней приехал отец, привез ее паспорт, в котором появилась отметка о расторжении брака и трудовую книжку. Каким образом ему удалось уладить все бюрократические формальности за такой короткий срок да еще без участия самой Лены, он рассказывать не стал, только отмахнулся:

– Доча, ерунда все это, главное, чтоб жизнь твоя была в безопасности, – и нехотя добавил, – мамаша тут его приходила, прощения просила, да сказала еще, что в больницу парня увезли. Соседи подсуетились, когда он совсем разум потерял, бегал по подъезду и в каждой квартире тебя искал, а не найдя, расколотил окно на пятом этаже и пытался выброситься, но соседские мужики, кто не побоялся, придержали, пока за ним бригада не приехала. Уж не знаю, как долго его там продержат, так что, на всякий случай, оставайся лучше у бабки.

Потом были кое-какие сложности с пропиской, но бабушка, достав из заветной коробочки дедовы военные ордена и некоторую сумму денег, вопрос этот уладила.

Почти два месяца Лена не жила – существовала, с отвращением вслушиваясь в свое тело, которое перестало принадлежать ей одной, и от этого казалось чужим и неприятным. Ожидание неизбежной процедуры трансформировалось в сонную одурь. Ей постоянно хотелось спать, что давало возможность ни о чем не думать и хоть на какое-то время забыть о тошноте.

Ползли невыносимо долгие дни, они складывались в такие же долгие недели и, наконец, наступил день избавления. Сама операция оказалась настолько ужасной и унизительной, что Лена, искусав в кровь губы, поклялась, что никогда, никогда больше она не допустит такого издевательства над своим организмом.

Не нужны мне никакие дети, – сказала она себе, – и замуж больше не пойду.

Освободившись от печальных последствий своего короткого брака, Леночка под бабушкиным присмотром пару недель привыкала к новому, то есть прежнему, состоянию и набиралась сил, после чего с помощью все той же соседки, чья сестра работала в женской консультации, устроилась на работу в стройуправление возле порта секретарем к главному инженеру.