Читать книгу "Начало всех начал"

– Её никому не хватает. В жизни даже благополучного человека больше печалей, чем радостей. А если ещё и профессия заставляет окунуться с головой в чужую боль и несчастья, тогда психика не выдерживает. Я наблюдал за офицером, у неё мёртвые глаза. Наверно иначе и невозможно, потому что появляется естественный защитный барьер. И твои глаза… На тебе до сих пор лица нет. Зачем ты влезла во всё это и меня за уши притянула? Ад какой-то, а я на него в Афганистане насмотрелся. Прости, но мне привычнее красота. Счастье, что моя профессия позволяет наслаждаться ей. Я только несколько месяцев в России, и уже депрессия накрыла. Женя, отпусти, Христа ради!

– Найди даже в этом ужасе для себя позитив: сравни своё положение с положением этих детей.

– У меня другие сравнения, – Фил опустил стекло, закурил. – От меня впервые ушла женщина, до этого момента я считал себя «самым-самым». И ладно бы сменила на более достойного. Нет! Переметнулась к самому ничтожному представителю золотой молодёжи, к павлину, прожигающему жизнь за широкой папиной спиной. Единственный сынок, наследник – всё для него! Но почему и самая прекрасная женщина тоже? Давлю обиду. Надо снова карабкаться вверх, чтобы стать самым достойным для самых достойных. Неужели в этом внутренняя сущность человека? Слава, власть, деньги, самая прекрасная женщина.

– И соблазны, соблазны. И чем выше возможности, тем глубже их прорва. И летят тормоза внутренних табу на крутых спусках…

– Ты права, мои тормозные колодки уже дымятся. Совесть не исключается, но очень мешает. Почему одни летят на серебристом лайнере на экзотические острова, а я должен спускаться в канализационные люки?!

– И мечется человек между вожделением и отвращением…

– Мечется. И хочется плюнуть на всю эту гонку и жить тихо и мирно в ладу с собой и при совести, как ты. Это – с одной стороны. С другой стороны, хочется завоевать любыми путями то, что жаждем.

– А жаждем, в данном конкретном случае, женщину. Всё остальное у тебя есть. Прости. Глупо с моей стороны утешать страданием миллионов. Для тебя это статистика. Твои личные муки – трагедия. Искренне сочувствую и понимаю. Гнетёт внутреннее ощущение несправедливости, что ты не единственный Адам? Смирись. Я – не единственная Ева. Как жаль, что все мужчины мира любили не одну меня… У Цветаевой: «…пытки, что все любили не одну меня». Мы не в силах изменить этот прискорбный факт. Поплачем? Или вопрос закрыт?

– Закрыт. И ты не рыдай, а относись к своей работе более спокойно! У тебя теперь есть муж, можно заняться только семьёй. Или тебе нужна Большая Медаль за заслуги?

– Во-первых, я возмущена, но не рыдаю. Во-вторых, я себя освободила от излишних амбиций, в отличие от тебя. Меня устраивает крепкая середина – мост через пропасть между богатством и нищетой. Судьба зачем-то поставила меня на этом мосту со спасательным кругом. Так сложилось. Обыкновенная работа, которая никак семье не помеха.

– И от которой на тебе лица нет…

– Сделаешь серию фотографий, зацепишь ими чью-то замолчавшую совесть, и порадуемся этому вместе с тобой. Ещё перестань изображать бледного и несчастного Пьеро, который поёт душераздирающую песню: «Сбежала Мальвина, невеста моя… Она улетела в чужие края… О, что же мне делать, как дальше мне жить?» Дальше забыла. Кажется, что-то про малину и ангину.

– Не нужна мне малина, не страшна мне ангина, лишь бы только Мальвина обожала меня одного, – пропел Феликс жалобным голосом и рассмеялся. – И фильм помню, и песенку… Жень, бог с ней, с Мальвиной! Рассмешила, теперь я обожаю тебя… И серию снимков сделаю.

– Поверь мне, ты был и останешься для женщин «самым-самым»! В своём разряде. Вы впереди, мужи славы, власти и бизнеса, так помогите!

С улыбкой на лице Фил попытался оправдаться:

– Вся мощь и все возможности у власти и бизнеса, близнецов братьев. Пока они разбираются между собой, а вот когда укрепят свои позиции на захваченных плацдармах, тогда и народ, и сирот подкормят.

– А ты не муж, а всего лишь дитя, и не славы, а известности, поэтому ничего не можешь изменить. О демократии всем уши прожужжали, а голос замученного демоса никто не слышит и помогать ему не спешит. Ждём-с. Чего? Пока большинство не окажется за гранью нищеты, а часть из них на погосте?

– Ждём-с… Как в анекдоте про обезьяну… Учёные решили провести с ней опыт, высоко подвесили банан, внизу положили палку. Ждут, когда она догадается ей воспользоваться, а она только подпрыгивает и приговаривает: «Чего ждать? Прыгать надо!» Обезьяне мозгов не хватает, народ до демократии не дорос… И сама демократия сегодня от лукавого. О ней кричат, чтобы скрасить ужасы теперь уже вечного правления капитала. Народ пока верит в то, что он, обнищавший совсем, может чем-то управлять, но чувствует подвох. Пока чувствует, а завтра уже узнает, что во всех парламентах сидят представители олигархического капитала и правят миром. Слабеньким, но противовесом ему является гражданское общество, которое, при большом напряге, может защитить себя. В России его нет, и тормозить разгул капитала и власти некому. Сколько не ори о помощи, никто не услышит.

– Я не ору, а делаю, что могу. Кстати, мой голос многие слышат и помогают.

– Честь тебе и спонсорам. Мне иногда тоже хочется заорать, только меня уж точно никто не услышит…

– Попробуй остановиться и разобраться с самим собой. Оставь хоть на время свою тусовку.

– Женя, у меня жёсткий график, из которого не выпрыгнешь, как и из своего круга. Это мой хлеб. Как-то после разговора с отцом задумался, почему его поколение так и не построило коммунизм? Стадо было послушное без жёсткой личной ответственности, которая полностью лежала только на пастухах. Они твёрдо обещали стаду рай и вели его к светлой цели. Первым доставалась травка, последним – огрызки. Ничего, дойдём и накушаемся. Ничего, что выдёргивают по одному и режут, ничего, что уже всем травы не хватает, зато мораль на высоте!

В один не прекрасный миг оглянулись пастухи и поняли, что кормить стадо нечем. Плюнули они на ответственность, распустили его и сказали: «Живите теперь в лесу по волчьим законам!» Кого-нибудь из пастухов замучила совесть, что народ стал умирать по миллиону в год? Я эту статистику недавно узнал. Из выживших кто-то спрятался в свою «норку», кто-то объединился в стаи, незаметно зверея. Внешне как будто ничего не изменилось, но всё очевидней становится извечная суть человека: каждому – своё, каждый – за себя.

– «И живу я на земле доброй за себя и за того парня»! – продолжила я.

– Язва!

– Суть уловил. Добрая песня, которая сегодня прозвучала бы с иным… и не одним подтекстом. Тем не менее я не соглашусь с твоими выводами о сути человека. Первый – слишком общий, второй – спорный. Мой круг общения как был человеческим, таким и остался. И этот круг – не стадо!

– Извини, я никого не хотел обидеть, просто сам обижен. В некоторых новообразовавшихся стаях всех, кто стоит чуть ниже их, считают стадом. И я жил, не тужил, а тут, намедни, задумался… и накатила тьма. Жень, и земля-то добрая, и люди на ней, как люди, только почему общество становится всё злей? Вот и моя тусовка ни стадо, ни стая, а сборище зверей в разных шкурах, и куда не уеду, попадаю в него. Такова специфика моей профессии, с её подставами, кознями, сплетнями. Плюс наше ошеломительное время – голова кругом. От наблюдений и впечатлений едет крыша.

Я уже закипала – кругом одни наблюдатели, чёрт побери! Но Фил не дал вырваться моему возмущению, ему самому надо было выговориться:

– Богатые и бедные были, есть и будут, теперь и среди нас, слепо веровавших в коммунистический рай. Весь остальной мир давно смирился с этим несправедливым фактом, особенно после того, как этот рай рухнул. Пока никто из богатых, при разной аргументации, не считает себя виноватым хоть в чём-нибудь. А уж наши «новые русские» – тем более. Одни выпрыгнули из нищеты и одурели от счастья, что их дети и внуки никогда не испытают её. Другие всегда были номенклатурной элитой, им деньги сами шли в руки, и они их взяли, почти не нарушая существующих законов. Как всегда, они оказались умней, хитрей и изворотливей других. Есть и такие герои, которые начали своё дело с нуля и выжили. Честь им и слава. Почти всем богатым деньги дали на миг ощущение свободы, и тут же обратили в рабство. У каждой медали есть обратная сторона.

Вина политиков?! Они думают только о собственной карьере, лезут вверх. Сегодня здоровые амбиции приветствуются. Но, спаси нас бог от этого змеиного клубка! Ты явно подозревала это, когда сняла свою кандидатуру.

Посмотрим на дно, где нищие и бродяги. Никакой ответственности за себя, за мир во всём мире. Это ли не кайф? К ним с добром, а они кусаются… Им бы чуда и халявы. Заставить их учиться, потом работать – непосильный труд.

– Они – дети! – возразила я. – Их надо сначала хотя бы отмыть и накормить, а потом дать шанс, дать выбор…

– Один из вариантов «осчастливить насильно» мы сегодня наблюдали. Картина не вдохновляет.

– Да, уж… – я вздохнула, – … и что интересно, ведь никто из нормальных людей не живёт по принципу: убей, укради, не почитай отца и мать свою.

– Правильно, только редкие сволочи. Все за мораль! Но по мере своих возможностей. И никто – в ущерб себе, исключая героев и святых. Преклоняемся, помним, равняемся, но вакансий на их пьедесталы полно. Позволь и мне быть простым смертным.

– Фил, извини за то, что побеспокоила. Думала, что тебе будет интересно сделать серию снимков о беспризорниках Москвы. Хорошая идея, но моя. Тебе, я вижу, не до неё. Ещё какие-то проблемы? – спросила я с сочувствием, впервые увидев в весёлом и беззаботном друге серьёзного и умного мужчину.

– С одной из них ты уже мигом разобралась, – хохотнул Фил. – Скажи, пожалуйста, могу ли я гордиться своим делом? Что-то стал сомневаться в последнее время.

– Феликс, я не могу судить объективно, потому что прихожу в восторг от всего твоего творчества. И не только я…

Мелькнула мысль: сомневающийся Фил, это что-то новенькое. Может ли он гордиться своим делом… Я задумалась на минуту и нашла убедительный пример:

– Могу рассказать коротенькую историю. Как-то на одном из собраний я решила повысить своим детям самооценку и сказала, что каждый из них может гордиться собой, ибо что-то он может делать лучше всех.

– Например, плевать дальше всех, как Толик? – раздалось из зала.

– Для подобных «умельцев» существует «Книга рекордов Гиннеса». Если он победит в таких соревнованиях, то и приз денежный получит, – ответила я под хохот собравшихся. – «Коля у нас не силён в математике», зато с трактором управляется лучше всех! Вадик у нас лучший столяр.

Представляешь, заставили меня перечислить достоинства каждого. Я им сказала и о том, что не все найдут себе работу по душе, зато после работы… Маша, например, может сшить себе самое модное платье…

– Я мечтаю собрать парусник.

– А я тортики буду печь!

– Я буду сочинять хиты!

– Мы долго говорили на эту тему и пришли к выводу, что надо развивать свои творческие способности, которые помогают сделать жизнь интересной. Вспомнила своих воспитанников, и мрак ушёл из души. – Мои губы сами собой растянулись в улыбке. – Феликс, у тебя идеально совместился творческий талант и работа! Ты должен быть счастлив, как никто другой, и, без всяких сомнений, можешь годиться собой.

– Гордиться можно всем, даже отсутствием гордости… – сказал, словно процитировал, Фил.

– Ну, это уже какой-то словесный блуд…

– Так что я хотел сказать?

– Не знаю! Более сумбурного разговора в моей жизни ещё не было. Я уже не рада, что неоригинально затронула неприкасаемую совесть олигархов. Видимо, ты хотел, но не сказал главное: лично твоя совесть жива. Именно она нарушает твой привычный внутренний комфорт и заставляет быть без вины виноватым. Не я, а она потащит тебя в подвалы и поможет не столько детям, сколько тебе крепко спать. Точка!

– Ты безнадёжна! Моя совесть гораздо милосерднее, – сказал Фил и как-то неуверенно рассмеялся. – Придётся спускаться вниз. Экстрим входит в моду, меняет сознание. Выдержу, я мужчина. А ты, хрупкая женщина, выложилась вся на Алтайской каторге и передохни!

– Да при чём здесь я?! Ты обо мне не беспокойся. Сверши свой последний подвиг и спи спокойно. Заводи керогаз, поехали! Удивительно, но мне стало легче.

– И мне расхотелось напиться. Извини, оглянулся, а поплакаться некому. Сошлось как-то всё мрачное в одну точку. Отца недавно отправили в отставку и нанесли страшный моральный ущерб. Он всегда шёл в первых рядах стада, травку щипал сочную. Отставка – обида смертельная. Винит всех подряд. Вчера заехал к нему, хотел успокоить, но получилось наоборот – скорую помощь пришлось вызывать. Называется «по душам поговорили». Я честно признался, что мне нравилось и не нравилось в Союзе, что нравится и не нравится сейчас, в новом времени. Но отца не проведёшь, почувствовал, что в этом новом мире мне всё-таки лучше, обозвал предателем, за сердце схватился. Я ночь не спал, переживал, а утром поехал в ЦВСН. Увидел, послушал… получается, что отец прав? Посмотрел на тебя – точно прав. Моей маме не довелось видеть такое. Хотел убедить хоть в чём-то тебя, а убедил себя. Спасибо, что выслушала.

– Извини за резкие комментарии. Сразу бы начал с отца. Я ведь тоже дочь военного. Только папа служил отчизне с полной выкладкой по буеракам, рекам, поэтому и перестройка его не испугала: «Готов? – Всегда готов!» И в меня вдалбливал оптимизм. Как видишь, что-то осталось. Кем бы ни были наши родители, главное, что они есть. Представь себе на миг, что их у тебя нет и не было никогда. Надо хоть однажды в жизни такое представить, чтобы осознать благо своей семьи.

– Представить даже не могу. Страшно становиться от одной только мысли, даже в моем возрасте.

– Большинство тех, кто имеет родителей, тоже не осознает своего счастья.

– Я с малых лет мечтал от этого счастья сбежать.

– А если честно, Фил? Кем бы ты стал без помощи и поддержки своего папы-генерала? Без любви мамы? Не сразу после рождения, а, например, после окончания школы. Извини…

– Да, стоило бы задуматься раньше, – Фил помолчал и выдавил, – себя, сиротинушку, было бы очень жаль.

– Представил бы это, когда спорил с отцом.

– Отвезу тебя и сразу поеду к нему. Спасибо, Евгения Викторовна, ты меня основательно взбодрила. Может быть, в кафе заедем перекусить?

– Феликс, я хочу домой. Кто говорил мне о семье?

– Поехали, – сказал Фил, завёл машину и включил весёлую музыку.

Мои мысли, вопреки ей, вернулись к совсем не к весёлой дискуссии членов комиссии. Адвокат говорил, что сложившаяся система ценностей далека от гуманности, в такой системе многие дети становятся неадекватными и являются угрозой даже взрослым…

«А мы, взрослые люди, способны остаться адекватными, когда даже в больницах и на кладбищах нас обирают, обдирают как липку? – вопрошал психолог. – Дошли до такого кощунства, что стали наживаться даже на чужом горе. И в приютах при видимом благополучии вдруг выявляются факты лагерного режима».

«И воруют…», – напомнил адвокат.

«А кто пример подал? Сверху пример подали…», – напомнил психолог.

«С трудом находим мужчин-воспитателей, а когда находим, часто оказывается, что взяли на работу извращенца», – посетовал работник соцзащиты. – Из ста приютов только тридцать работают без нарушений, пять заслуживают просто преклонения за способность не только выживать, но даже процветать. Человеческий фактор играет основную роль. Процент порядочности общества легко просматривается».

«Демагогия, – возражал психолог, – половина общества сама выживает, четверть доживает. И все они держатся порядочно, даже достойно. Потеряна четверть, она всегда была потеряна, утонула в вине и дерьме. Что говорить в сотый раз прописные истины. Провозгласили основную жёсткую капиталистическую идею – каждый сам за себя, а сдерживающих её звериную сущность рычагов не подготовили. Призвали на помощь религию, показали пример истовой религиозности, но получилось нелепо и неубедительно. А внутри церкви такой же разброд, конфликт конфессий из-за дележа приходов. Общественные институты требуют массовости и времени, что могут себе позволить немногие, но даже у них некоторые корыстные моменты просматриваются. Остальные работают по принципу „от зари до зари“, не до нищих и бездомных, не до жиру, быть бы живу. Надежда на новое прогрессивное поколение, вступившее в самостоятельную жизнь. Это основной хребет страны – граждане от двадцати пяти лет. Но они работают по четырнадцать часов и собственных детей видят только спящими. Лет через пять, возможно, сформируются силы, способные повлиять на политиков, заставить их служить народу, а не себе. А к тому времени зло окрепнет настолько, что справиться с ним будет невероятно трудно. Политике ошибок больше десяти лет, а их множат. На очереди демография. Опомнятся, дадут стимул для рождения детей, а кто будет рожать?! Ради пособия – только те, кто на самом дне, те, кому рожать должно быть категорически запрещено. Но при демократии разве это возможно?! Пособие пропьют, а детей снова сбросят на хребет государства, а точнее на наши с вами плечи».

«Да проекта ещё даже нет, одни разговоры… Пока надо спасать учителей, врачей…»

«Что мелочитесь – всю Россию надо спасать, как вопят наши „слуги народа“ уже столько лет. Построят себе домик в престижном месте и замолкают. Начинают вопить следующие…»

«Итог мнений: полное безверие в светлое будущее страны даже у вполне благополучных её граждан, – подумала я и подавила горький вздох. – День прошёл в разговорах о зле, времени бороться с ним не хватило. Получается, что просто жить в эпоху перемен уже подвиг».

Машина повернула во двор моего дома.

– Привет Серёге и родным, – почти пропел Фил под музыку очередного весёлого шлягера и укатил.

Очень захотелось, чтобы дома меня встретил кто-то сильный, обнял и защитил от всех несчастий и бед.

***

– А где папа? – сразу спросил мой малыш, бросаясь на шею. – Он отвёз нас в дельфинарий, а потом прислал за нами друга.

– Наверно, очень занят на работе.

Я знала, что он задержится, даже попросила его совсем не приезжать: не хочу, чтобы он видел мою усталость. И тут молнией пронзила мысль: я не позволяю себе думать о Серёже! Мне страшно заглянуть в себя, где бездна нерастраченной любви к мужчине, единственному на земле, ставшего почти символом моего короткого, но абсолютного женского счастья. Я боюсь испугать его этой бездонностью чувств, боюсь прикоснуться и обжечь высоким напряжением еле сдерживаемых эмоций. Иначе я бы давно прилипла к его надёжной груди и растворилась в нём без остатка.

– Женечка, видимо, нам пора и честь знать, пора домой собираться, а то вы из-за нас разрываетесь между двумя домами.

Спасибо маме, что прервала внутренние откровения с собой. Я обняла её и успокоила:

– Никуда не надо собираться, мы ещё не съездили в гости к сватье. Завтра после обеда Серёжа повезёт нас всех к Светлане Ивановне в санаторий.

– Жаль, что знакомиться придётся в таких обстоятельствах, – с горечью сказал папа. – Она не помнит, наверно, самых близких людей, как твой дядя Коля после инсульта. Только через полгода стал немного узнавать детей, а читать так и не научился…

– Я буду жить с бабушкой и учить её читать, она такая одинокая в этом санатории, – принял решение мой сынок.

Мы молча пили чай, когда вошёл Серёжа и с порога признался:

– Я не выдержал одиночества и приехал к вам. Буду спать в детской.

Мы все заулыбались, а когда он рассказал пару анекдотических ситуаций, случившихся с ним днём, мы развеселились окончательно. Потом играли в «дурака» в карты. Серёжа удивлялся, как ловко выигрывают малыш и бабушка: мы играли два на два. Откуда он мог знать, что на Алтае долгими зимними вечерами Ёжик постигал премудрости этой игры у сыновей Петра Ивановича. Я тогда долго возмущалась, предлагала тысячу более интеллектуальных игр, но постепенно смирилась и иногда сама садилась за стол, чтобы переключить мозги.

– Не понимаю, почему вы все прилипли к этой крохотной квартире, когда большой дом пустует?! Пора переехать туда и пожить всем вместе в комфорте, – в который раз предложил Серёжа. – Я эту неделю ещё в запарке, а потом стану настоящим отцом и надолго. Мы с тобой, малыш, повеселимся от души, пока наша мама наведёт порядок в своём интернете.

Сын восхищённо завопил, улыбнулась мама, только папа грустил: его рай мог развалиться без него.

Встреча со Светланой Ивановной оказалась на удивление весёлой. Мы обнимались, целовались, и столько счастья было у неё в глазах, что она заразила им всех.

– Мой внучок, – всё твердила она и не могла никак отпустить малыша от себя.

Мои доверчивые родители даже не поняли, что она видит внука в первый раз. Ёжик, вооружённый букварём, сразу принялся за дело. Светлана Ивановна помнила почти все буквы, только пока трудно складывала слова, а Ёжик терпеливо поправлял её. Светлана Ивановна познавала мир заново с удивлением и восторгом ребёнка. Она даже не сомневалась, что внук у неё был… Моя совесть чуть не задушила меня.

После ужина мы повезли её на прогулку в парк. Врачи пока не разрешали забрать её из санатория, но совсем скоро это время придёт и надо что-то решать по существу возникших обстоятельств, которые требовали объединения в одну семью. Разбираться с собственными чувствами придётся потом.

Сергей не настаивал на близости, и я была благодарна ему за чуткость и понимание непростого для меня решения. Видимо, он всерьёз сказал тогда, что будет приближаться ко мне по сантиметру. Ёжик засыпал, а мы садились на диван, слушали тихую музыку, говорили…

Я уже позволяла себе гладить его волосы, седые на висках.

– Откуда у тебя этот шрам? – спросила я, и сердце сдавила тревога. Так уже было когда-то… – Это случилось в августе девяносто пятого?

– Откуда ты знаешь? – Серёжа вскочил с дивана и удивлённо уставился на меня.

– Лучше расскажи, что произошло, почему-то в это время моё сердце болело невыносимо.

– Вспоминать не хочется, – он тяжело вздохнул, поднялся с дивана и нервно заходил по комнате. – Наш бизнес к девяносто пятому году встал на ноги и стал приносить хороший доход. К этому году по всей стране сформировались и криминальные банды, которые обложили данью почти все частные предприятия. Тех собственников, кто сопротивлялся наглому рэкету, запросто могли убить и занять их место. Мой знакомый из МВД сообщил, что за предыдущие несколько лет было убито 600 предпринимателей, 20 руководителей банков, подожжено и взорвано 700 офисов. До сих пор помню эти цифры… Он же и предложил «крышу» за большие деньги. Мы подумали и сами организовали собственное охранное агентство из знакомых ребят, воевавших в Афганистане. И всё-таки рэкет нас не обошёл стороной. Когда открытый шантаж не удался, они выкрали семью друга с дачи и выставили условия. Мы подняли свою маленькую армию, нашли и освободили семью, но друга не уберегли: был не в себе, полез под пули. Меня только зацепило. С тех пор никто на нас не покушался, поняли, что мы сила. Впервые я осознал, как легко переступить черту, за которой защита переходит в убийство. Подонки повязаны, но живы, а друг лежит на земле и никогда не встанет. Я поднял автомат, чётко осознавая, что моя месть справедлива, и выпустил всю обойму… рядом с ними. Бог отвёл. Единственный раз я благодарил судьбу за то, что ты далеко и можно рисковать собой в полной мере и безоглядно. Поняли, запомнили и отступили.

– Автомат?!

– Автомат. Получили лицензии на охранную деятельность и на оружие: пистолеты-автоматы и аналог АК-74. Всё по закону. А те сволочи вложили оружие в руки, представь себе, бывшим детдомовцам. Типичная история, загнали их в угол долгов и послали убивать. Сколько таких, готовых на всё ради куска хлеба, грамма наркотика… И шлёпают их, как пустые бутылки на тренировочных стрельбах. Я прошёл через те лихие годы по лезвию бритвы. Потом оказалось, что мало держать оборону силой, надо знать законы, которые пекли, как блины. Долгая песня. Учился сам, прошёл мастер-класс у Марка Викторовича. Высший пилотаж. Теперь я уверен в себе и в своём деле, прекрасно вижу, как перспективу, так и подводные течения. И ты можешь на меня положиться.

– Я всегда это чувствовала.

– И сбежала…

Серёжа снова сел рядом, взял за руку и заглянул в глаза.

– Женечка, теперь давай вместе вернёмся в твоё прошлое. Мне необходимо знать, как ты смогла жить с таким грузом на сердце, и куда ушёл твой внутренний огонь и свет из глаз?

Я внезапно для самой себя спросила, за что он полюбил меня. Глупый вопрос. Я часто задавала его себе и не находила ответа.

– Женщина – это тайна, – тихо произнёс Серёжа. – Есть нечто, неуловимое и единственное для разных мужчин, что притягивает внезапно и навсегда. Шарм, неуловимая изюминка, глаза, взмах ресниц. Даже аромат. В каждом из нас рождается и живёт некий размытый идеал женщины, и это нечто внезапно превращает его в реальность одним штрихом. Твоя улыбка, словно припухших от поцелуев губ, навечно заполнила нечёткий образ идеала и обещала блаженство и рай. Твои губы словно выжгли на мне тавро – я твой. Стоило мне их представить, и весь мир уходил из-под ног. Мне нужна твоя улыбка…

Я вспомнила: рука отца, большая, надёжная. Моя ладошка в этой руке, и мир безопасен. «Я в домике!» – кричало моё детское сердечко. Меня обидел мальчик, я плачу, он берёт меня за руку, чтобы успокоить, и я прощаю его. Рука вялая, неуверенная Игорька…

– А мне нужна твоя рука…

– Одна? Может быть, переориентируешься на другой орган? – шёпотом спросил Серёжа.

– Если хочешь получить улыбку, дай руку! – мы стали бороться.

– Мои руки нужны малышу и девочке!

– Какой девочке?!

– Ты будешь кормить её грудью и улыбаться…

Серёжа давно заснул, а я пыталась вспомнить, когда и как закончилось время счастливых улыбок и беззаботного смеха…

***

Первый удар после свадьбы, и улыбка сползла с моего лица. Алтай. Мой первый авантюрный шаг вернул её на место, и откуда силы взялись… Я помню этот день.

Ещё сонную Гена затащил меня в рыдван. Я окончательно проснулась возле бледно-розового старинного особнячка почти в центре города. Мы вошли в подъезд с консьержкой, поднялись на четвёртый этаж, позвонили в дверь. Её открыла ярко-рыжее чудо и бросилось душить Гену:

– Теперь не вырвешься, чудовище! Два месяца пропадал!

Гена с улыбкой освободился из лапок девушки и представил нас друг другу. Имя Анжела меня уже не удивило. Мы зашли в апартаменты. Гена удалился с девицей в лабиринт комнат, а я ничего не понимала: почему мы здесь, если по плану должны были встретиться с ворогом, хотя бы записаться к нему на приём. Где-то в глубинах жилища раздался смех, через минуту оба-два появились передо мной.

– Анжела согласна подыграть нам, – сообщил мне Гена. – Сейчас будем менять твой имидж. Анжела, ты поняла задачу? Я удаляюсь за чаем.

Девица хихикнула в последний раз, взяла меня за руку и повела. В одной из комнат с огромным зеркалом наш путь окончился. Анжела раздвинула створки встроенного шкафа-гардероба.

– Начнём, – сказала она решительно и нырнула в тряпичный хаос.

Появился Гена с подносом.

– Успокойся, – обратился он ко мне. – Это начало спектакля я придумал ночью. Без этого Станиславский не поверит!

Он выложил мне дополненную концепцию. Так круто я ещё не влипала. Мой первый серьёзный шаг, прощай навек.

– Вчера ты говорил, что поверит, сегодня – нет. Определись окончательно!

– Забудь о них и включи свой тайный детонатор.

Два часа Анжела колдовала надо мной, после чего я вышла на сцену. Чебурашка испарился, появилась дочь московского «шишки» в эпатажном прикиде. Больше всего меня потрясла кепка-парик.

– Слова не забыла, дитя порока? – Гена и Анжела любовались моим превращением.

– Не забыла, только смогу ли я правильно их расставить? – засомневалась я.

– Там зеркал нет, представь себя дочкой генерала, ни в чём не знающей отказа: этакое избалованное шкодливое дитя, всеми любимое. Нам нет преград… – запел он козлиным голосом.

– … ни в море, ни на суше. Нам не страшны… – продолжила я и рассмеялась. – Мне это оперение по вкусу, я с ним срастаюсь на глазах. И этот рыжий цвет искусственных волос… Ещё один прыжок, и клоун на арене!

– Я «натуралка» с ног до головы, и парик натуральный! Гена подтвердит, – возмутилась Анжела.

Мне нравился мой новый образ. Внутри зажегся огонёк – кураж взбодрился, распушил хвост.

– Гена, а кто сия бестия? – спросила я нового друга, когда мы сели в машину. – Неужели ты открыл ей наш секрет?

– Мы выросли вместе, наши отцы дружили, дачи рядом, Артек, детская любовь… Не засохла ещё. Мы, дети номенклатурной элиты, вместе учились в столице и продолжаем дружить вопреки всему. Потом по семейным обстоятельствам я вернулся домой, а Анжела в прошлом году влюбилась и забеременела от сына высокого чина. Сынок – в кусты, Анжела пыталась покончить с собой. Её отец на коленях умолял сохранить ребёнка, надеясь на высокое родство, а дочь сделала аборт. Сейчас она в академическом отпуске и с ним на ножах. Дружим теперь тайком. Мой лучший агент. Я сказал, что ты удрала от родителей-тиранов. Мол, на тебя нашёл приступ протеста, ты села в самолёт… Анжелу твой поступок восхитил, она договорилась с секретарём, который пропустит тебя к её отцу. Иначе к нему не прорваться. Теперь буди свой Кураж.

– Кого? А… Он тут же проснулся, увидев меня в зеркале. Подожди, так Анжела дочь главного врага Деда или его помощника?! И ты считаешь, что отец не видел этих нарядов родной дочери?

– В них она тусуется вне поля его зрения. Но, именно такой стиль одежды может быть только у тебя, то есть у твоего временного персонажа, или у его дочери. Ему потрафит такое совпадение. Запомни имя – Аристарх Ильич.

До сих пор я не понимаю, как удалось тогда сделать первый шаг. Я открыла дверь кабинета и, с неслыханным нахальством, как с копьём, продефилировала прямо к блестящему аэродрому стола. Глаза принимающего вылезли из орбит.

– Добрый день, Аристарх Ильич. Меня зовут Евгения. Я полномочный представитель Деда! В силу печальных обстоятельств, известных вам, он обездвижен, поэтому попросил меня заскочить к вам в качестве голосового курьера.

Я достала бумажку и зачитала её только что не по слогам, потом без приглашения плюхнулась в кресло и улыбнулась вальяжному барину. Повисла пауза. Товарищ приходил в себя.

– А кто вам, девушка, Дед?

– Седьмая вода на киселе, но мне захотелось его увидеть и, может быть, остаться в этом милом крае. Вы всё ещё исполняете свои высокие обязанности? Политическая обстановка нестабильна.

– До особого распоряжения.

– Вопрос Деда актуален и требует скорейшего решения. Пока вы на своём месте, проблем не должно быть.