Читать книгу "Антология юридического некролога"

Гамбетта Леон

* * *

Тифлис, 5 января, 1883 год.

Отличительную черту всей общественной и государственной деятельности Гамбетты составляла необыкновенная вера его в самого себя. Она всегда являлась могучим орудием всех его успехов. И это было не тщеславие, не самообольщение, не самоослепление, не преувеличенное мнение о себе, как то нередко встречается у людей в его положении. В данном случае Гамбетта – исключительный человек. Он с молодости умел внушать веру в себя всем окружающим. Прочтите, что рассказывают об этой молодости такие из его однокашников, как Альфонс Додэ в своих «Мемуарах», переживавший с знаменитым впоследствии «адвокатом без дел» свою эпоху Латинского квартала. Девятнадцатилетний Гамбетта жил тогда в “Hotel de Senat”; тут же и прославившийся потом романист занимал комнату в мансардах. Молодежь вела тогда необузданную веселую жизнь. Хохот и крики оглашали этот студенческий приют. Все его обитатели обедали сообща, и эти обеды превращались обыкновенно в классические пирушки, на которых председателем являлся Гамбетта. Его авторитету все товарищи охотно подчинялись. Когда он говорил за столом, все другие молчали, а он говорил постоянно, и каждая из его импровизированных речей сопровождалась или громким смехом, или шумным застольным хором. То же и в классическом Cafe-Procope. Молодой студент с энергичными жестами, изумительной игрой физиономии, звонким голосом обыкновенно по вечерам ораторствовал перед внимательным кружком слушателей против сильной еще в то время империи. Затем оратор кофеен покидает студенческий отель и переселяется в небольшую квартирку на улице Дофина. Тогда у молодого адвоката было больше пивных приятелей, нежели клиентов. Но уже в начале 60-х годов известность красноречивого адвоката перешла через Сену из Латинского квартала. Гамбетта проводит уже вечера в Cafe de Madrid и становится авторитетом на Монмартрском бульваре. Разница по сравнению с прежним его положением лишь в том, что теперь не студенты его слушают, а журналисты, писатели, артисты и художники.

Но вот приходит революция 4 сентября. Тридцатидвухлетний Гамбетта становится во главе нации, и этот человек, накануне еще осушавший в Cafe de Madrid кружку за кружкой, не вскружил себе голову перед громадностью предстоявшей ему задачи. Он организовал оборону страны. С окончанием войны, во время коммуны, Гамбетта весьма благоразумно старается не скомпрометировать себя, зная, как он может быть нужен для страны. По возвращении в Париж он переселяется из маленькой квартиры на улице Дофина в богатый дом на Шоссе д’Антэнь. Перемена в его судьбе оказывает влияние и на его демократические привычки. Бульварные рестораны покинуты, у него свой главный повар, заводится экипаж, прежние приятели стараются уже оставить свое интимное обращение с ним. Гамбетта выдвигается на вид в палату депутатов своим ораторским дарованием, своим тактом и, наконец, садится на президентское кресло в Бурбонском дворце. Весьма недалекое будущее сулило ему другое президентское кресло, но судьба решила иначе.

О происхождении Гамбетты положительно известно только то, что он родился в Кагоре и что дед его был генуэзец и отец его родился в Италии. В 1778 году дед его поселился во Франции. Уверяют, что сам Гамбетта во время империи, когда всеобщая воинская повинность не существовала, молча засвидетельствовал свое иностранное происхождение, не явившись вынимать жребий. Что касается толков о его еврейском происхождении, то они бездоказательны, хотя один случай, бывший с Гамбеттой в 1876 году, дает некоторое основание охотникам фантазировать на этот счет. Случай этот относится ко времени возведения Дизраэли в графское достоинство. В одном из парижских салонов в августе 1876 года собралось большое общество, между прочим и Жюль Симон, Кремье и Гамбетта. Говорили о еврейском происхождении многих выдающихся государственных людей.

– Правда ли, что в вас есть еврейская кровь? – обратился Кремье к Жюлю Симону.

Тот отвечал, что дед его умер евреем и только отец крестился, но тут же, указав на Гамбетту, прибавил: «Кажется, мы в одинаковом положении с нашим другом». Гамбетта, говорят, несколько смутился, но уклонился от прямого ответа, заметив, что происхождение его, вообще, мало его интересовало и что он в данном случае не делал достоверных изысканий.

В начале своей карьеры Леон Гамбетта был некоторое время парижским корреспондентом франкфуртской газеты «Европа».

Он напечатал в специальном журнале “La Cour d’assises illustree” несколько портретов знаменитых адвокатов. Он также состоял сотрудником “Revue politique”, издававшейся Шальмель-Лакуром и Бриссоном. Речи его изданы под заглавием “Discours politigues Deux lettres a un conseiller general”.

Heговоря о бесчисленном множестве статей, написанных о Гамбетте с 1869 года, необходимо заметить, что деятельность Гамбетты в качестве члена правительства обороны оценена самими немцами в двух изданиях “Preussische Jahrbucher” 1874 и 1875 годах и в “Atlas” – издании прусского генерального штаба.

Война против Пруссии в 1870 году была решена в законодательном собрании большинством всех голосов против одного. Этот один голос принадлежал Гамбетте и тем не менее после первых же поражений французской армии в начале войны 1870 года Гамбетта занял в законодательном корпусе совершенно исключительное положение. Его пламенный патриотизм увлекал его уже тогда на путь «своевременности» (opportunisme), который впоследствии положил основу громадному влиянию, производимому им на умы. Он верил тогда, что оппозиция должна помочь правительству выпутаться из беды и спасти отечество и только седанская катастрофа положила конец этой вере. С этих только пор Гамбетта стал думать о том, как бы обойтись без наполеоновских генералов, а до того и в то время, когда все его товарищи по оппозиции гремели проклятиями против правительства, начавшего борьбу не будучи к ней готовым, он убеждал министерство генерала Монтобана в необходимости забыть недоверие к оппозиционерам и принять их содействие для организации обороны Парижа. Потерявший голову генерал ухватился, как утопающий, за протянутую руку помощи. Заседания законодательного корпуса обратились в диалоги между Гамбеттой и военным министром. Гамбетта ежедневно требовал отчета о том, что сделано правительством для достижения предположенной цели; генерал Монтобан покорно давал ответы, путаясь, сбиваясь, не смея сердиться на строгие выговоры молодого адвоката. Злополучный министр кончил тем, что стал покорно исполнять все советы своего оригинального «собеседника». Уже накануне седанской катастрофы в Париже утвердилось мнение, что Леон Гамбетта более чем кто-нибудь способен руководить страной в минуту страшной опасности, ей угрожавшей. Когда утром 5 сентября в “Journal Officiel” появилось известие о назначении Гамбетты на пост министра внутренних дел «правительства национальной защиты», никто не удивился этому назначению.

Красноречие Гамбетты было вообще неотразимо. И враги, и друзья слушали его одинаково, притаив дыхание. Впечатление, производимое его речами, было громадно. В то время, когда республика еще только начинала утверждаться, подвергаясь ежеминутной опасности со стороны разных реакционных партий, которым Гамбетта не давал возможности сплотиться, весь пыл своего увлекательного красноречия он обращал на реакцию. 12 февраля 1875 года, когда реакционное большинство отвергло закон о Сенате большинством – 368 голосов против 345, Гамбетта говорил:

«Господа, мы вам показали, какова партия, вами постоянно третируемая непримиримой, исключительной, бунтовщицкой, способной скомпрометировать всякую политику примирения; мы вам дали это зрелище не без некоторого мужества и не без великих жертв со стороны наших старших и наших предшественников в политической жизни, мы проявили готовность соединиться с вами и говорим вам: «Консерваторы, вы должны признать, что после крушения ваших монархических надежд наступило, наконец, время дать Франции твердое правительство, которое может остаться в ваших руках, если вы искренни и действительно одушевлены теми либеральными принципами, о которых вы твердите беспрерывно и которым вы стараетесь изменять на деле». Мы вам сказали: «Мы заглушаем наши вожделения, мы готовы откликнуться на общие нужды государства, внутри погруженного в смуту, извне угрожаемого, которому более чем когда-либо теперь нужно иметь время, чтобы собраться с силами; сдаемся вам на капитуляцию, если вы хотите иметь умеренное и консервативное правительство. Мы согласны разделить власть, создать две палаты, мы согласны вам предоставить исполнительную власть сильнейшую в стране демократической и конституционной». Мы вам предоставили право распущения палаты – право, принадлежащее самой нации и на другой день после того, как она произнесла свой приговор. Но этого вам было недостаточно; вы пожелали идти далее, потребовать более; вы пожелали подготовить Сенат, который был бы вашим, который исключительно был бы в ваших руках… Итак, испробуйте теперь на деле свои иллюзии, неудача не замедлит обнаружиться: пока мы ваши заложники, позже нас будут судить и нас осудят не так строго, несмотря на ошибки, какие мы могли совершить, не так строго, как вас будут судить. Позже скажут, что вы упустили, может быть, единственный случай организовать республику действительно прочную, легальную и умеренную».

В министерство Брольи-Фурту Гамбетта поставил в одной из своих речей самому президенту сделавшуюся знаменитой дилемму: “11 faudra, – говорил он, – se sou mettre ou sede mettre”. Речь эта, напечатанная целиком в “Republique Francaise” и в большинстве европейских газет, произвела сильное впечатление; правительство решило преследовать Гамбетту за оскорбление личности президента и министров. Вызванный в суд департамента Сены, Гамбетта был приговорен заочно к заключению в тюрьму на три месяца и к уплате 2000 франков штрафу, но он подал на апелляцию и поручил свою защиту адвокату Аллу. Приговор утвержден не был.

«Политика, – часто говорил Гамбетта, никогда не может быть одна и та же. Политика 1876 года не будет политикой 1877 года, ни 1878, ни 1880 года. Она изменяется сообразно с интересами страны, с ее нуждами, с изменением условий экономических, финансовых, военного характера, которые могут переместить ось этой политики. Политика есть дело факта, изучения, наблюдения».

Как скоро печальная весть о кончине Гамбетты дошла до Парижа, множество депутатов, военных и политических деятелей направились немедленно в Виль-д’Авре. Лицо покойного имело ужасающий вид, оно страшно испортилось от агонических страданий. В самый день смерти Ланелонг сообщил в 9 час. вечера редакции “Republique Francaise”, что Гамбетта не переживет ночи. Действительно, больной испытывал страшные страдания от воспаления кишок. С 10 до 12 часов длилась агония, смерть явилась как раз в тот момент, когда наступил Новый год. Гамбетта крепко пожал руки своей сестре Ледис, Спенсеру и доктору Сирди. Последними его словами были: «Какой ужасный жребий!» (Quel sor ta ffreux!). Из газет – “Temps” и “Liberte”, по случаю Нового года, не появились и, кроме “Gaulois”, ни одна из газет не выпустила экстраординарного прибавления. На другой день Нового года органы Гамбетты “Republique Francaise” и “Paris” вышли в черной рамке, но известие о его кончине было весьма лаконическое. “France”, одна из враждебных ему газет, посвятила горячую статью с выражением соболезнования о кончине Гамбетты. Вопреки известиям телеграфа, Гамбетта, как оказывается, оставил завещание, написанное им еще раньше, во время последней своей болезни. Часть наследства, которое считают не менее миллиона, завещана Массабии, его сыну, прижитому им вне брака. По другим известиям, кроме долгов, Гамбетта ничего не оставил. Причина преждевременной смерти Гамбетты все еще не определена с положительной точностью. Многие утверждают, что смерть объясняется недостатками медицинского ухода и погрешностями, допущенными в диете больного; по другим сведениям, катастрофу вызвало заражение крови.

Ранение Гамбетты приписывается роковой пуле, направленной в покойного госпожой Л., бывшей его любовницей в студенческие годы, от которой покойный имел сына Альфонса Леона. Выстрел сделан был при объяснении между госпожой Л. и Гамбеттой. По одним сведениям, госпожа Л. требовала, чтобы Гамбетта женился на ней. По другим, она желала оставить своего сына в Париже, Гамбетта требовал его возвращения в Дрезден. Госпожа Л. пришла в негодование, забылась до того, что вынула револьвер и сначала хотела сама застрелиться. Гамбетта схватился за револьвер, нечаянным выстрелом которого и причинена была ему рана в руку. Другие дополняют этот рассказ, прибавляя, что, встретив помеху застрелиться, госпожа Л. направила револьвер в Гамбетту и от последовавшего выстрела он получил вторую рану. Существование этой второй раны удостоверяется в газете Рошфора. Вторая пуля попала в брюшную полость и прошла через пах. Если такой факт справедлив, тогда становятся понятны предсмертные страдания Гамбетты в нижней полости живота, слухи об операции, известия о поражении ободочной кишки, сопровождавшемся лихорадкой, и слухи о происшедшем заражении крови. Накануне смерти Гамбетты собирался консилиум из четырех докторов: кроме Сирдея, Ланелонга, которые пользовали Гамбетту в течение всего времени болезни, были приглашены на консультацию доктора Вернейль и Шарко. Консилиум имел в виду определить, каким образом должен разрешиться нарыв, образовавшийся в подвздошной впадине. Вопрос остался неразрешенным, ибо, с одной стороны, представлялась необходимость произвести операцию, а с другой – опасались, что больной не перенесет этой операции вследствие частых пароксизмов лихорадки и продолжительной диеты, лишившей его сил.

За два дня до смерти Гамбетта, по словам “Figaro”, находился в отличном состоянии духа. Он очень долго беседовал с одним об исходе болезни. В эти дни больного посетили Пруст, Спюллер, Рейнах, Этьенн, Арен, Страусе, Дюманжень и множество лиц, пожелавших выразить свое соболезнование знаменитому республиканцу. Антонен Пруст был специально уполномочен Жюлем Греви осведомиться о здоровье Гамбетты. «Скажите Гамбетте, – поручил он Прусту передать больному, – что я посылаю ему заверения в моей дружбе и самые сердечные пожелания поскорее и вполне поправиться». Принц Уэльский поручил attaché при английском посольстве отправиться в Villec Tavray, и князь Орлов, наш посол, также осведомился о здоровье Гамбетты. 30 декабря Гамбетта намеревался уже отправиться в Ниццу и делал к этому все приготовления. Все доктора полагали, что через два месяца Гамбетта совершенно может излечиться.

Русская печать о Гамбетте[210]210
  Юридическое обозрение. 1883. № 93. С. 1–11.


[Закрыть]

Голос: «Перед Францией снова вырастает грозная загадка ее будущего. Судьба страны опять поставлена на карту, и никто не в состоянии предугадать решения внезапно выросшей грозной загадки.

Для остальной Европы смерть Леона Гамбетты тоже составляет событие огромной важности. На будущей политической роли этого государственного человека строилось много планов, более или менее возможных политических комбинаций международного характера. Оставляя в стороне все, касающееся западных держав, напомним только, что Гамбетта с 1870 года никогда не упускал из виду сближения с Россией, горячо желал этого сближения и едва ли не один из всех нынешних государственных людей Франции был в состоянии подготовить почву для этого сближения даже при существовании республиканского порядка вещей. После вчерашнего рокового события осуществление тех планов, которые составлял в своей пылкой голове французский патриот, становится совершенно немыслимым. В Берлине, где этого осуществления опасались весьма серьезно, известие о смерти Гамбетты должно вызвать чувства невыразимого облегчения, внушаемого внезапно исчезнувшей опасностью».

Санкт-Петербургские Ведомости: «Вся французская нация, – говорит газета, – верила, что Гамбетта изгладит на карте Франции два черные пятна, закрывающие Эльзас и Лотарингию, и что снимет траур с фигуры, представляющей город Страсбург на площади de la Concorde. Надежда эта отошла теперь на задний план и известие о кончине великого французского патриота произведет радужное впечатление по всей молодой Германии, так как Гамбетта был из всех французских государственных людей единственно опасным соперником германского единства, между тем как все остальные разбиты на многочисленные политические партии, большей частью слабосильные».

Биржевые Ведомости: «Мы, русские, тем более можем сочувствовать этому горю Франции, что в лице Гамбетты мы имели основание предвидеть будущего представителя французского народа, который неизменно в продолжении многих лет своей политической деятельности симпатизировал России. Горе людей сближает. Россия тоже потеряла независимого генерала Михаила Дмитриевича Скобелева; Франция оплакивает теперь потерю великого политического деятеля и патриота. Французский народ воздал должное нашему герою и сочувственно отнесся к нашей потере, не менее того и мы, русские, глубоко ценим ум и талант безвременно умершего французского патриота и шлем свое искреннее соболезнование французскому народу».

Страна: «Три главных учредителя третьей французской республики – Тьер, Жюль Фавр, Гамбетта – один за другим сошли со сцены, между тем как железные старцы, основавшие Германскую империю – Вильгельм I, Бисмарк и Мольтке – живы. Не есть ли это предзнаменование для будущности двух политических направлений, двух государств, двух течений в судьбах человечества?

Еще как бы предзнаменование: Гамбетта умер за час до наступления Нового года, в то время, когда приверженцы его с бокалами в руках гадали о ближайшей будущности. Что же хотела судьба сказать этим для будущности Франции и смотрящего на нее света?»

Новое время: «Гамбетту можно сравнить с Бисмарком, но по уму и дарованиям он был выше германского канцлера. При подобном сравнении нельзя забывать, что князю Бисмарку сильно содействовала самая политическая форма Пруссии. Гамбетта должен был все брать с бою, во всем опираться на партию только, рассчитывать всегда только на силу своего ума и дарования, на энергию своего характера; Бисмарк находил опору в монархе, в умеренных конституционных учреждениях, которые давали широкий простор его личной инициативе, он властвовал иногда над партиями не потому, что победил их усилиями своей воли и таланта, а потому что политические учреждения ему содействовали своей неподвижностью и малосильностью. Гамбетта действовал только как глава партии, как инициатор; необыкновенная подвижность политического строя страны, которая переходила из империи в коммуну среди вражеского нашествия, потом в республику, вечно угрожаемую разными партиями и даже внешними врагами, не могла способствовать государственному человеку утвердиться прочно и спокойно проводить свои идеи.

Кончина безвременная. Смерть взяла его нечаянно, подошла к нему какою-то редкою случайностью, как подходит к полководцу, до которого долетает шальная пуля и ранит смертельно. Он умер, как боец на поле политической битвы, любимый одними, ненавидимый другими, но это была ненависть к силе таланта; он умер, как честный боец, думая не о мести своим врагам, а о поражении их своим талантом, своим умом, усилиями своей энергии. Клевета самая низкая до последних минут сопровождала его. Но она замкнет свои уста перед этим гробом, и Франция признает, что она потеряла великого человека, а вместе с ним много неисполнившихся дорогих надежд для его родины».

Гантовер Генрих Владиславович

[211]211
  Новое время. 1894. № 6421.


[Закрыть]

9 января сего года скончался в Каире присяжный поверенный Генрих Владиславович Гантовер. Покойный родился в 1842 году, окончил курс в Санкт-Петербургском университете со степенью кандидата прав и был оставлен при университете для подготовления к профессорскому званию.

Защитив диссертацию на степень магистра гражданского права, Генрих Владиславович поступил на службу в Министерство юстиции, откуда вскоре перешел в Сенат, где в течение нескольких лет состоял обер-секретарем 2-го департамента. С 1870 года покойный посвятил свою деятельность адвокатуре и как присяжный поверенный принадлежал к числу выдающихся цивилистов. Он руководил юридической конференцией помощников присяжных поверенных.

Ганфман Максим Ипполитович

[212]212
  Законъ и Судъ: Вестник Русского юридического общества. Рига, 1934. № 10 (50). С. 1022.


[Закрыть]

В ночь на 15 ноября от припадка грудной жабы скончался наш член правления юридического общества и член редакционной коллегии нашего журнала, – главный редактор газеты «Сегодня» Максим Ипполитович Ганфман, – выдающийся публицист и общественный деятель. Родился он в Литве в Таурогене 16 октября 1873 года н.с. По окончании в 1891 году гимназии в Шавлях, М.И. Ганфман поступил на юридический факультет сперва Санкт-Петербургского университета, а затем Казанского университета, который окончил в 1899 году. В Казани он начал свою журнальную деятельность в газете «Волжский Вестник».

Вскоре по окончании образования М.И. Ганфман переехал в Санкт-Петербург, где поступил в адвокатуру, не переставая заниматься публицистикой и работая в юридическом журнале «Право». Вернувшись в Казань, М.И. стал там фактическим редактором «Волжского Вестника», а в 1903 году сделался сотрудником либеральных газет и журналов в Санкт-Петербурге, где выступал в качестве защитника по политическим процессам. В 1904 году он принял участие в газете «Сын Отечества», а затем редактировал некоторое время газеты «Биржевые Ведомости» и «Наша Жизнь». Впоследствии он сделался редактором газеты «Речь», являвшейся главным органом так называемой кадетской партии, и одновременно редактором выходившей при «Речи» газеты «Современное Слово». В газете «Речь» М.И. Ганфман работал до самого ее закрытия большевиками 6 августа 1918 года, после чего переехал в Киев, а затем в Одессу, откуда перебрался в Литву. В конце 1921 года М.И. Ганфман переехал в Ригу, где стал главным редактором газеты «Сегодня». Его авторитет привлек многих иноземных ценных сотрудников. Первая статья его в «Сегодня» появилась 1 января 1922 года.

Принимая деятельное участие в русских общественных организациях в Риге, М.И. был одним из учредителей Русского юридического общества, состоял членом его правления. Он же принял участие 15 февраля 1929 года в первом организационном общем собрании русских юристов, на котором было постановлено приступить к изданию на паевых началах журнала: «Закон и Суд», продолжающего и поныне свою деятельность. Своими критическими статьями М.И. способствовал ознакомлению широких кругов с журналом «Закон и Суд».

В своей публицистической деятельности М.И. Ганфману довелось еще так недавно дать самому сводку всей своей деятельности в помещенной в юбилейном номере газеты «Сегодня» от 14 октября с.г. статье «Пятнадцать лет “Сегодня”», где он выявил полностью свое credo. Из этой статьи мы видим, что М.И. поставил себе задачей «защиту культурных прав меньшинств и охрану русских духовных ценностей, мыслившихся в рамках латвийской государственности», полагая, «что духовный гений русского народа создал большие общечеловеческие сокровища и что ознакомление с ними служит ко взаимному культурному сближению и взаимопониманию народов». Но особенно ярки и знаменательны были его выступления против властителей III Интернационала. Будучи поборником свободного народоправства, защитником идеи личности в государстве и являясь «принципиальным противником классовой борьбы как метода государственного строительства», М.И. изо дня в день громил большевиков… Если собрать воедино все его статьи, написанные в этом направлении за всю его деятельность в «Сегодня», то получился бы потрясающий обвинительный акт против коммунистической власти.

Претерпевшим на изломе истории «великий исход», разметанным по всей вселенной, как «обессмысленные щепки победоносных кораблей», русским беженцам особенно были близки выступления М.И. по вопросам русской эмиграции в исторической перспективе. Нам еще памятны его яркие выступления в русских общественных организациях, в частности в Русском национальном союзе, по вопросу о позиции, которую должна занять русская эмиграция на Дальнем Востоке в связи с агрессивной политикой Японии. Каким пламенным словом М.И. клеймил тогда политику большевиков, болея душой за судьбу русских окраин и, в частности, за Приморский край с Владивостоком, «который, по мнению М.И., «уступчивость» современных властителей России едва ли убережет!»

С уходом М.И. Ганфмана с житейской арены русская интеллигенция лишилась незаменимого, непримиримого и стойкого борца против коммунизма, но его щедрою рукою рассыпанные на столбцах газеты мысли не погибнут бесследно; будущий историк использует эту летопись «ума холодных наблюдений и сердца горестных замет». М.И. Ганфман мог бы с полным правом сказать о себе:

 
Как! Жить затем, чтоб умереть!
Чтоб в небытье навеки скрыться!
Но стоит ли затем родиться,
Чтоб под конец в земле истлеть!
Нет! Нет! Я не хочу забвенья,
Пока под солнцем жизнь кипит,
И если смерть меня сразит,
То мысль моя не знает тленья!
 

Да будет легка земля этому благородному, культурному и благожелательному общественному деятелю! К кому же, как ни к нему, приложимы слова поэта:

 
«Завет свой выполнив покорно,
Я слово нужное сказал».
 

[213]213
  Законъ и Судъ: Вестник Русского юридического общества. Рига, 1934. № 10 (50). С. 1022–1024.


[Закрыть]

(Из письма к А.И. Каминка)

Меня очень тяготила невозможность высказаться в печати о Максиме Ипполитовиче, с которым долгие годы меня связывало ежедневное дружеское общение, и поэтому с искренней благодарностью я восприял предложение воспользоваться для этого столбцами журнала «Закон и Суд». Но и само по себе это предложение требовало безоговорочного исполнения, потому что помянуть М.И. прежде всего должно на страницах юридического журнала: хотя он мало работал в адвокатуре, но был блестящим юристом, юристом Божьей милостью и сразу обратил на себя внимание участием в «Праве».

Однако, по мере того как «воспоминание безмолвно предо мной свой длинный развивало свиток», все сильней мною овладевало смущение: в силах ли я словами оживить далекое прошлое и – еще больше – смею ли я притязать на интерес к призракам невозвратных дней, если еще никогда, кажется, так всепоглощающе не довлела дневи злоба его, как в переживаемое смутное время. Другое дело Вы – лично, такой же, как и я, средь новых поколений докучный гость и почти одновременно со мной столкнувшийся с М.И., 35 лет тому назад на заманчивых путях «Права».

Живо помню появление М.И. в нашей скромной редакции. Он принес чье то рекомендательное письмо из Казани, чье – не помню, потому что оно оказалось совершенно лишним: М.И. сразу пленил меня и своей внешностью – красивой, словно точеной головой, лучистыми, я сказал бы – честными глазами, обворожительной улыбкой, и – разговор тогда легко завязывался и тотчас усугублялся ясностью, тонкой отчетливостью и благородной искренностью суждений. Первое впечатление меня не обмануло, мы быстро сблизились, он стал членом семьи моей, летом живал с нами на даче, и много радостей и горестей разделили мы с ним. Помню страшный летний день, в который утонул в Неве младший брат его, а М.И. сидел в это время в тюрьме. Удалось добиться его немедленного освобождения и жутко было смотреть в его безумно расширившиеся глаза, тревожно искавшие любимого брата среди встретивших его у ворот Дома предварительного заключения приятелей. Ошибся я только в одном: кому из нас придется поминать другого.

«Право» наше вообще родилось под счастливой звездой. Правда, много вложено было в него сил, энергии и даже самопожертвования. Но не нужно было преодолевать препятствий, не приходилось сглаживать трения, нельзя было жаловаться на равнодушие и непонимание. И вот появление М.И. в редакции было тоже одним из ценнейших даров судьбы. Он начал свою работу с составления отчетов и заседаний касс департаментов Сената; они стали видным украшением «Права» и могли служить образцом сжатого, яркого и ясного изложения решенной Сенатом юридической контраверзы. Такими же свойствами блистали и его статьи (число которых с каждым годом все умножалось). Вскоре он стал работать и в «Вестнике Европы» и редактор его Стасблевич не пропускал ни одной встречи со мной, чтобы не поблагодарить за рекомендацию столь незаменимого сотрудника: «Он умеет ходить по книгам», образно пояснил он. Действительно, М.И. прочитывал книгу необычайно быстро, он как будто только просматривал ее, на оказывалось, что он знает прочитанное до тонкости.

Уже тогда, в первые годы нашей совместной деятельности, проявился его специфический талант буквально незаменимого советника, свидетельствовавший о чуткой и трезвой ориентации в политической и общественной обстановке и о знании людей. То и дело он обращал внимание на актуальную тему и называл лицо, которое лучше всего могло бы на нее откликнуться. Советы он давал гораздо охотнее, чем сам соглашался писать. Писание давалось ему не легко, потому что ему все казалось, что можно выразить мысль ярче, выпуклее, он без конца переделывал работу и нужно было прибегать к некоторому насилию, чтобы заставить его засесть, и особенно, чтобы взять из рук его уже готовую работу для сдачи в типографию. Вот теперь, после смерти М.И., сын мой в письме из Праги, вспоминает, «почему-то отчетливо запомнившуюся сцену, как у нас на даче ты запер М.И. в комнате, чтобы он закончил какую-то статью для «Права».

Талант мудрого советника пышно развернулся, когда на третьем году издания «Права» группа передовых земцев, с кн. П. Долгоруковым и кн. Д. Шаховским во главе, обратилась к редакции с лестным предложением взять на себя составление и издание сборника «Мелкая земская единица» – за этим сухим названием скрывался животрепещущий вопрос о крестьянском равноправии. Если бы я спросил М.И., он предупредил бы меня о разнообразных трудностях осуществления земского плана, которые и были вполне реальными. Но без его ведома я, не задумываясь, согласился и ему ничего не оставалось, как преодолевать эти трудности советами, которыми он меня и пичкал, можно сказать, с утра до вечера, и только благодаря ему сборник вышел в свет очень быстро, в нем красовались имена таких авторов, как Арсеньев, профессор Виноградов, М. Ковалевский, Спасович и др., и в две недели все издание разошлось. Сам М.И. ничего для сборника не написал, как я его ни уговаривал, но зато после такого успеха, мы взяли инициативу в свои руки и, по его мысли, предложили земцам составление второго сборника по материалам работавшего тогда сельскохозяйственного совещания под председательством Витте. Эта задача оказалась неизмеримо сложнее, потому что нужно было разобраться в доброй сотне томов печатных и рукописных материалов, на основании содержащихся в них данных, разработать программу двухтомного сборника и наметить авторитетных участников. Помню многолюдное заседание, в котором принимали участие, кроме земцев, видные представители науки и публицистики: целиком они одобрили выработанную М.И. программу, а когда они разошлись, М.И. сказал мне: этот день запомните, он – исторический. И оказался прав, потому что вышедший сборник «Нужды деревни» сыграл заметную роль в формировании общественного мнения. Не менее удачным в этом смысле оказался и третий сборник, который под названием «Политический строй западноевропейских государств» ставил своей задачей ознакомить с преимуществами конституционного устройства.