Читать книгу "Очень Крайний Север. Восхождение"

Рассказ двенадцатый: Ванька Дьяков

Недавно Ванька Дьяков вернулся из Австралии в Швецию и, прислав «эсемэску», затащил Юрку в «WhatsApp». Он бы мог его затащить и из Австралии, не в этом дело. Ванька по жизни обязательно куда-нибудь затаскивает Юрку. Он затащил Серова в «аську» – наверное, они сами уже этого не помнят. К нему в Стокгольм (не поднимается рука написать «затащил») Юрка впервые поехал за границу, к нему же он впервые поехал в Южное полушарие – в Сидней. До Ванькиного отъезда в столицу, у Юрки даже мыслей не было перебраться в Москву. Но когда Ванька уехал, Юрка заскучал, затосковал и стал собираться: не пора ли?

Такое необыкновенное, прямо-таки судьбоносное влияние имел на младшего Серова Ванька. Временами Юрка пытался сопротивляться подначкам Дьякова, но в конечном итоге ничего поделать с собой не мог и вёлся на понты, как мальчишка.

«Палыч, ты чё до сих пор не в вотсапе? Палыч, это современно и удобно!» Раньше Юрка про это приложение слышал и от знакомых, и от друзей, и от сына, но только после Ванькиной «эсемэски» установил его себе. Слаб человек. Слаб…

Вот так же в конце прошлого века, в феврале двухтысячного Ванька стал подбивать Юрку пойти в лыжный поход на Пай-Ер. Есть такая гора на Полярном Урале – 1472 метра. Ванька туда собирался с друзьями-альпинистами, которых в Северном, совершенно равнинном посёлке, было удивительно много. Воздух, что ли, там такой?

В посёлке жил замечательный человек – Коля Ложкарёв. Николай коллекционировал самые высокие вершины материков и континентов: Эльбрус, Килиманджаро, Аконкагуа, Мак-Кинли, Косцюшко… С Эверестом у него не задалось, а так даже в Антарктиде побывал на Массиве Винсон. А Юрка, было дело, даже пару раз провожал Николая в горы – от Ваньки из Москвы, случайно оказавшись в это время в командировке. Чуть талисманом не стал: дескать, если Палыч проводил и выпил напутственную рюмку, то будет всё ништяк. Всё и было ништяк. А на Эверест, блин, не проводил…

Сам Ванька – тоже законченный альпинист. Взгляд блуждающий, лицо обгоревшее, за дверью рюкзак размером с хозяина. Он даже песни туристские пел под гитару.

«Мы рубим ступени. Ни шагу назад!

И от напряженья колени дрожат…»

Короче, в 2000-м команда из Северного во главе с Ложкарёвым собралась на Пай-Ер и решила прихватить с собой Юрку.

На Полярном Урале Юрка уже бывал, на Мёртвой реке (на Халмер-Ю). Тогда стояла ранняя осень, и снег только-только начинал ложиться на сопки. Но Полярный Урал зимой – это суровое испытание! К нему вот так, встав утром в воскресенье в семейных трусах, обычный человек совсем не готов. Даже если у него есть опыт зимних полевых работ. Даже если он тренируется. И даже если начисто безумен… Но Юрка, которому без полевых работ чего-то в жизни не хватало, согласился. Тем более, разговоры про лыжный переход со Славкой (из Северного – в Салехард) так разговорами и оставались.

За месяц до отъезда Ванька позвонил и сказал:

«Палыч, мы должны уметь ставить палатку на леднике. И ночевать в ней. Ты умеешь ставить палатку на леднике? Нет? Надо учиться!»

Надо, так надо…

Спрашивается: а где в равнинном Северном можно взять ледник? Обсудив вопрос, парни логично предположили, что большое озеро вполне может его заменить. А рядом с Северным есть три больших озера.

На севере, в километре от посёлка Кан-То – озеро большое, подходящее, но будущие восходители вычеркнули его сразу. Слишком близко.

Километрах в одиннадцати от посёлка расположено известное озеро Белое, длинное, узкое, с высокими берегами. Горный «ледник» же подразумевал огромные открытые пространства. К тому же у Юрки были свои отношения с зимним Белым. Белое тоже вычеркнули.

Оставалось последнее, с замечательным названием Тету-Мамон-то-Тяй.

Что означает сие название, не знал никто. Одно известно точно, «то» по-ненецки – «озеро». А Славка как-то, инсинуируя перед девушками из краеведческого музея, переводил так: «озеро, через которое мама переправлялась на мамонте, и мамонт сломал себе ногу» – ладно хоть динозавров не приплёл.

Озеро располагается километрах в восьми к югу от посёлка, на болотистой равнине. Огромное – восемь километров на четыре – оно практически полностью лишено человеческого внимания. Лишь зимой иногда редкие рыбаки заезжают туда за щукой, а летом и вовсе туда не добраться.

На Тету-Мамон-то-Тяй они и решили идти ставить палатку на «ледник».

Было прекрасное февральское субботнее утро. Мороз минус двадцать, солнечно, тихо…

Читатель, наверное, заметил, многие события в книге происходят в «прекрасное морозное солнечное утро» или «солнечное, тихое, по-апрельски тёплое утро». Это означает только одно: в «метель и пургу» на Севере геройские подвиги ходят совершать только выходцы из прибалтийских стран, работники «Латдорстроя» – остальные для подвигов выбирают хорошую устойчивую погоду.

То было прекрасное февральское субботнее утро. Мороз минус двадцать, солнечно, тихо. Парни с двумя комплектами лыж и двумя большими рюкзаками – в рюкзаках спальники, палатка, валенки, смена одежды, еда, термосы, примус, бензин (бензин!) и спирт («Спирт мы, Палыч, берём на крайний случай, исключительно в медицинских целях!») – стояли и дожидались машину Ванькиного друга. Друг приехал в девять. Будущие восходители распихали лыжи и рюкзаки по салону и багажнику, сели и поехали на КС-ку – компрессорную станцию «Газпрома», расположенную в километре к югу от посёлка, на промзоне.

На КС-ку приехали к краю леса, оттуда в сторону болота тянулась лыжня: нормальные люди на нормальных лыжах делали нормальные лыжные прогулки по лесу, доходили до болота, разворачивались и возвращались домой, усталые и довольные. Но это не про Юрку с Ванькой! Этим – дальше.

Выгрузившись и переодевшись, они встали на лыжи и потихоньку пошли.

Что хорошо в лыжном туризме – да и в альпинизме тоже! – никто тебя не гонит. Основной девиз: «поторапливайся не спеша», (или, как говорят танзанийские горные гиды: «поле-поле»). Бегать – не то, чтобы не нужно, бегать – крайне вредно. Сначала ты быстро идёшь, потом сильно потеешь, потом тебя немного продует, потом ты слегка замёрзнешь, а потом… а потом – «ёк»! Переохлаждение на высоте вещь крайне опасная. И дышать интенсивно на морозе тоже вредно, тем более в горах. В теории альпинист-лыжник должен быть сухим, с несбитым дыханием, спокойным и уверенным. Но это в теории…

Минут через пятнадцать-двадцать парни выбрались на другой край леса. Лыжня, завернув, весело убежала обратно, а они встали на редколесье перед болотом. «Рям» – называется такое ландшафтное образование: уже не лес, но ещё и не болото. И это плохо. На болоте в феврале наст плотный – идти можно, как по шоссе. В лесу снег рыхлый, его, не задумываясь, нужно тропить. А на ряме – он то глубокий и рыхлый, а то – глубокий и с тонким настом: всё время в напряжении, не знаешь, когда провалишься. Идти по такому снегу одно мучение, тропить приходится по очереди. Один идёт, проваливаясь – второй следом. Первый выдохся – второй встаёт на его место.

Первым пошёл Юрка. Метров через двести уступил Ваньке. Теория, как ей и положено, не работала – взмокли оба. Следующие триста метров шёл Ванька. Потом ещё сто – Юрка… и они вышли на болото. Дальше пошли веселее.

Погода стояла не просто хорошая, погода стояла отличная! Солнце прогрело воздух почти до плюса, полный штиль, яркий бесконечно яркий белый снег, слепящее солнце, звенящая тишина и полное спокойствие. Помните, у Джека Лондона «White silence» – «Белое безмолвие»? Оно.

Через два часа мужики встали перекусить и попить чаю. Сидеть на болоте не на чем – перекусывали стоя, только рюкзаки сняли. Да и не рассидишься, воздух хоть и прогревается до плюса, понизу стелился мороз – ноги без движения в ботинках застывают минут за двадцать до полного онемения. Перекусили, пошли дальше, впереди ещё один перелесок – опять тропить.

В движении они ориентировались по космическому снимку, который Юрка заблаговременно распечатал из Интернета и изучил, а в пространстве сверялись с вышкой пункта триангуляции. Сколоченная из брёвен пирамида высотой метров тридцать отчётливо выделялась на горизонте километрах в десяти к югу. По крайней мере, Юрка мог разглядеть её без труда, хоть и очкарик. Но когда Ванька встал тропить, Юрка вдруг стал замечать, что того уводит вправо. Он остановил Ваньку, ткнул палкой в вышку: «Видишь? Вперёд!» Через десять минут Юрка глянул на горизонт и удивился, они опять загнули, но теперь влево. «Ваня, блин, вышка где?» – «Где?» – «Вон!» – «А-а-а-а…» Через две минуты Ванька загнул вправо. Не видел Ваня вышки. Притворялся, что видит, но не видел. Дьяков – альбинос, и со зрением у него проблемы.

Как-то Юрка расспрашивал Ваньку: как же тот ходит в горы? Известно же, что там самая круть – встать на вершине и обозреть всё вокруг. (На самом деле на высоте выше пяти километров ничего озирать не хочется – тошнит и болит голова, горная болезнь, кислородное голодание, но Юрка узнал об этом потом, позже.) «Палыч, – отвечал Ванька, – я на вершину беру фотоаппарат и делаю панорамную съёмку вслепую, а дома рассматриваю на компе». Хитрый Ванька!

Хитрый, но если они хотят вовремя выйти к месту ночёвки, то похоже, что тропить Юрке придётся одному. Ночёвка у них намечена на озере, метрах в ста от южного берега – и до неё ещё нужно пересечь болото и прогуляться по озеру, по дуге. Это больше тринадцати километров, на меньшее они не соглашались.

Часам к пяти «альпинисты» вышли на точку. Солнце быстро катилось к горизонту. Солнце ниже – температура ниже. Пора было ставить палатку и запускать примус. Встали. Сняли рюкзаки, достали валенки, переобулись. Собрали палатку. Палатка – двухслойная тканевая пирамида со стальными прутьями – рёбрами жёсткости. Закрепили её, закрутив в лёд десятисантиметровые винты-ледобуры. Сложили в палатку вещи.

Делали всё быстро. Ванька суетился и приговаривал:

– Щас, Палыч, заведём примус, прогреем палатку и будем ужинать! Я киселя наварю. Хочешь киселя?

– Вань, отвали! – приплясывал на морозе Юрка. – В палатку, в тепло хочу!

Палатка такого типа мелковата, места только паре человек разложить спальники и переспать. Поэтому, после того как наши альпинисты наполовину влезли в неё – валенки-то снимать неохота, холодно, – ноги остались снаружи, и они ворошились, как два жука в стакане. При этом Юрку согревала мысль, что сейчас, Ванька заведёт примус и они, наварив киселю и каши, наедятся. А потом в тепле будут обсуждать новости теории эволюции или возможность осуществления межзвёздных полётов. Ванька – он тоже, того… в душе космонавт. Кстати, самый его жёсткий отрицательный отзыв о человеке: «С таким к звёздам не полетишь!»

– Палыч! Слышишь, – Ванька говорил глухим голосом, он с головой влез в рюкзак, – а я, кажется, бензин не взял…

Вот и лети с таким к звёздам!

– …Палыч, но в примусе есть немного бензина – на кашу не хватит… – Ванька выбрался из рюкзака, – но кисель мы сварим. Греться, правда, нечем… Палыч, ты куда? Палыч!

Юрка выбрался из палатки и пошёл в сторону берега.

На льду развести костёр невозможно… Поэтому они и взяли примус. И бензин. Хотя нет – бензин, как выяснилось, не взяли… «Мать!..» – матерно подумал Юрка. Но если нет бензина, может быть, всё-таки как-то дровами обойтись? А где их взять? Возле берега снега навалило много, и далеко пройти Юрке не удалось, но он был к этому готов: на Белом уже «плавал» в снегу. Рядом с озером Серов нашёл пару небольших сухих стволов сосны и ворох прошлогодней травы. Можно, конечно, попробовать развести костёр на берегу, но для этого сначала надо расчистить снег. Лопата нужна!

Опыт зимних полевых работ… На полевые работы Юрка с космогеологами вывозили на вертолётах и вездеходах на четыре человека – полтонны груза! Топоры, лопаты, бензопилы, печки, аккумуляторы, армейские палатки… Бесполезный весь этот опыт в пешем туризме!

Выругавшись ещё раз, Юрка всё же притащил дрова к палатке, сложил «колодцем» и поджёг… Утонуло через пять минут, растопив лёд. Как и ожидалось. Такой вот Тету-Мамон-то-Тяй! О! А может, ханты так ругались? «Тету-Мамон-то-Тяй!»

Пока Юрка ходил туда-сюда, пока возился с костром, Ванька время не терял:

«Завязывай, Палыч! Я всё сделал. Заползай».

Юрка влез. В палатке было тепло и светло – Дьяков наварил киселя, а к потолку приделал фонарик: пока копошились – село солнце и стемнело, а тут свет… Комфортно стало в палатке. Сели ужинать.

– Палыч, я тут подумал: может, уже наступил критический случай? Хлопнем по маленькой? В чисто медицинских целях… А?

Юрка возражать не стал. Хлопнули. Закусили холодным мясом. Замечательная всё-таки вещь спирт! Только сейчас всё кругом было полное говно, а выпили – и смотри-ка… жизнь налаживается! И тут с потолка упал фонарик и потух.

– Писец фонарику! – через пару минут возни констатировал Ванька. – Но ты, Палыч, не волнуйся: у меня ещё свечка есть.

Достали свечку. Зажгли… И обнаружили, что пока ковырялись с фонариком и рюкзаком, опрокинули котелок с киселём, и теперь кисель был равномерно размазан по всей палатке и спальникам. А Юрка ещё удивлялся: чё это всё под руками такое скользкое? Ну… Тету-Мамон-то-Тяй! Он вдохнул-выдохнул и задом выполз из палатки на воздух, перекурить.

Над ними сверкало и переливалось звёздами вечное небо. Красота! Божественная красота. Южного Креста только не видно. Так откуда же ему тут взяться? Северное полушарие. А с такими друзьями вряд ли Юрка увидит Крест этот.

На севере, на возвышенности фонарными световыми столбами отчётливо выделялась промзона. «А может, плюнуть и вернуться к посёлку? – прикинул Юрка. – Не, ни фига, через лес не пройдём – темно, заблудимся… Вот, попали… Тету-Мамон-то-Тяй, Тету-Мамон-то-Тяй, Тету-Мамон-то-Тяй и ещё сто раз Тету-Мамон-то-Тяй».

– Палыч, пошли в спальники заползать, – позвал Ванька из палатки, – а то окочуримся.

Залезли. Вроде тепло. Время девять. Спать неохота. Совсем неохота… Не охота спать… Неохота… Спа… Совсе…

Проснулся Юрка оттого, что рядом кто-то надрывно кашлял. Прямо-таки разрывая лёгкие, так крупозно кашлял. И с удивлением обнаружил, что это он сам. И ещё он понял, что замёрз. Сильно замёрз. Ванька спал в гагачьем пуховом спальнике. А вот Юрка… «Зараза, дрыхнет… и тепло ему, а я тут в синтепоне совсем скоро околею», – жалел себя Юрка. Он выбрался из спальника, что-то нацепил на себя, надел валенки и выполз из палатки. Кашель не прекращался. Юрка, чтобы согреться, сделал пару кругов вокруг палатки трусцой. Лыжи стояли, воткнутые в снег, и подмигивали креплениями – мол, пошли… Мысль в Юркиной голове забилась настойчивее: «А может, и правда встать на лыжи… и ну его всё на хрен?!» Мороз по ощущениям был градусов двадцать – двадцать пять. «Не… не дойдём… заплутаем в лесу и замёрзнем к собакам… И, вообще, так настоящие альпинисты не поступают!» – и Юрка показал креплениям фигу.

– Палыч, лезь в мой спальник, я в твой перебрался.

От, добрый Ванька… от, добрый! Хрустя замёрзшим киселём, Юрка забрался в палатку, влез в Ванькин спальник и отрубился.

И привиделась ему снежная гора, а на ней странные военные люди с флагами. Снег и гора – понятно, но при чём тут военные? Может, как-то связано с бензином? Или со спиртом? Непонятно…

В следующий раз из спальников они выбрались уже в семь. Сном – то, что было ночью, назвать можно весьма условно. Так… кое-как перемучались, еле рассвета дождались. Остатки бензина запустили на чай – в термосах всё давно остыло. Попили чаю, остальное перелили в термос. Солнце медленно поднималось.

– Давай, Палыч, сниматься, а то чё-т холодно стало…

«Да? А я не заметил… – ёрничал про себя Юрка, пакуя рюкзак. – Тепло же всё время было… А теперь, значит, похолодало?»

Свернули спальники, стряхивая остатки киселя, переобулись, сунули в рюкзаки валенки. Осталось палатку снять. И тут выяснилось: ледобуры, крепящие палатку, вмёрзли намертво. Твою же мать! Минут десять потратили на то, чтобы раскачать их, а ногам тем временем в лыжных ботинках потихоньку приходил «крандец». В конце концов, простучав топориком, ледобуры выкрутили. Свернули палатку и рванули так, словно за ними гнался сам чёрт. Через полчаса, перейдя болевой порог, оттаяли ноги, и «альпинисты» снизили темп.

Возвращались они другой дорогой, наметив её ещё перед выходом: по накатанной снегоходами рыбаков и охотников лесной дороге.

А чего же они туда этой дорогой не пришли, спросите вы?

Так это же было бы легко! Так и ночевать можно остаться в лесу! Но они же «ночёвку на леднике» отрабатывали. Они же альпинисты! Сто тысяч раз Тету-Мамон-то-Тяй!

На входе в лес, возле охотничьей избушки, они повстречали молодёжь – парня с тремя девушками. У парня имелось ружьё, а вот спичек – не было. Они провели ночь в лесу без огня. «Смотри-ка, – подумал Юрка, – не одни мы идиоты…» – и на душе как-то сразу потеплело. Выдали детям запасные спички; для чего Ванька залез в рюкзак и переворошил его весь, потом попили чаю и рванули дальше.

Следующие десять километров до автобусной остановки ничем примечательным отмечены не были. Дошли – и слава богу! С автобусом повезло: он приехал, как только они сняли лыжи. Уже в автобусе после продолжительной паузы Ванька подвёл итог:

– Хреновые мы альпинисты, Палыч…

Кто бы, Ваня, спорил? Это ж Тету-Мамон-то-Тяй!

Под занавес, уже вечером, Ванька позвонил и сообщил, что не только спички они оставили ребятишкам, но и спирт у них забыли. Видимо, в чисто медицинских целях.

Ну, полный Тету-Мамон-то-Тяй…

***

На Пай-Ер Серов не пошёл. Не сложилось. И не жалел об этом, зная, как несладко там пришлось Ваньке с товарищами. И мороз, и пурга, и ветер. Ветер срывал со склона не только палатки, но и людей, которые пытались крючьями закрепиться на леднике. Ванька не заострял в рассказах внимание, пригодился ли ему тетумамонтотяйский опыт. Может и пригодился. Всё-таки палатку ставили почти на леднике. Напрямую Юрка не спрашивал. Хотя на Тету-Мамон-то-Тяй сходили они… сами честно признавались – как последние балбесы!

«Убивать из рогатки нужно альпинистов таких! – бушевал Славка. – В детстве! Чтобы ни себя, ни родственников не мучили!»

(Потом сам же с ними сходил на озеро. И ещё он с Юркой по-прежнему собирался в лыжный переход из Северного в Салехард. Тоже… тот ещё тетумамонтотяйщик).

А в общем: поиграли в Полярный Урал! И вроде Юрка уже не мальчик, с опытом…

Несмотря на некоторые суицидальные наклонности и наличие беспокойных друзей, Южный Крест Юрка таки увидел. Ванька же и показал – тринадцать лет спустя, в Сиднее.

И в альпиниста Юрка «поиграл» по-настоящему.

И что означает «Тету-Мамон-то-Тяй», Юрка тоже узнал.

Экскурс: К вопросу о гидрониме Тету-Мамон-То-Тяй

Мы поедем, мы помчимся на оленях утром ранним

И отчаянно ворвёмся прямо в снежную зарю.

Ты узнаешь, что напрасно называют север крайним,

Ты увидишь: он бескрайний, я тебе его дарю.

«Увезу тебя я в тундру», Слова: М. Пляцковского

Как-то осенью на полевых работах аэрокосмогеологи поставили базу на Вынгаяхнском месторождении возле озера с замечательным названием Кокой-Вичу-то. Помимо примечательного названия было оно необыкновенно красивым. Ясным осенним днём под низким северным небом нереальной синевы в окружении золотистых осин, берёз и болот вишнёвого цвета – оно как бы светилось изнутри, (Юрке потом объяснили, это следствие небольшой глубины и светлого, почти белого песчаного дна). И было в том озере – пруд пруди рыбы! Но аэрокосмогеологи ещё не знали об этом.

Серовы сидели на базе, занимаясь привычными делами – собирали и тестировали аппаратуру к лоцированию – когда к ним по речке на лодке приплыли ханты. Парень лет семнадцати и пожилая женщина – Юрке показалось: сын с матерью. Одеты были они без национального колорита: брезентовые штормовки, свитера с растянутой горловиной, брезентовые же штаны, болотные сапоги; у мальчишки – вязанная шапочка, у матери – шерстяной платок.

Лодка причалила, юноша выпрыгнул и подтянул лодку на берег. За ним степенно сошла матрона.

– Здрасте! – кивнул Славка.

– Сакурить дашь? – без приветствий начал общение молодой.

Славка протянул пачку. Хант достал сигарету, а пачку сунул себе в карман.

«Хорошее начало», – отметил про себя Юрка.

Пока разбирались с сигаретами, мать подошла к костру и присела на бревно.

– Чай? – предложил Славка.

Хантыйка деловито поворошила костёр палкой, подкинула ветку, внимательно посмотрела на старшего и, выдержав паузу, уточнила:

– С сахаром?

– С сахаром.

– Конфеты есть?

– Карамель.

– А печенье?

– Печенья нет.

– С сахаром и конфетами, – милостиво согласилась представительница коренной национальности. Говорила она, в отличие от сына, правильно, (ну – вроде бы правильно, без акцента).

Пока Славка суетился с чаем и кружками, хант внимательно разглядывал аппаратуру, палатку и оборудование возле неё. Получив кружку с чаем, он с шумом отхлебнул и полюбопытствовал:

– Нефить иссете?

– Нет, – улыбнулся Славка, – воду. Экологи мы.

Хант поглядел на старшего как на дурачка. Как можно искать воду, сидя на берегу огромного озера?

– Вас двое? – подняла голову хантыйка.

– Пятеро. Трое ушли… – Славка открыл полевую сумку, порылся, достал аэрофотоснимок, присмотрелся, наметил пальцем и протянул хантам, – вот сюда.

Хант поставил кружку на землю, вытер руки о штаны, аккуратно взял снимок, покрутил в руках, ориентируясь, некоторое время рассматривал, потом показал матери и что-то сказал на своём. Мать глянула и кивнула.

– Каросая фотография! – похвалил хант. – Каросая! Фисё фитно. Потари?

– Не могу, – помотал головой Славка, – не моё.

– Латно, – согласился хант, возвращая снимок, – тада сахар дафай. Пачку!

Славка поднялся и пошёл в палатку за сахаром.

– А рыба здесь есть?! – выкрикнул он уже из палатки, Славка решил прояснить рыбный вопрос у главных специалистов. – А то мы вчера прилетели…

– Рыпа? Рыпа нет, сюка – ясь… А рыпа нет… Нет… – прихлёбывал чай молодой, щурился и причмокивал конфеткой. – Рыпа. Рыпа нет, сюка – ясь, а рыпа… – и допив чай, он выплеснул остатки в костёр: – Латна, поехали мы, однако…

Хантыйка взяла у Славки упаковку рафинада и села в лодку. Молодой оттолкнул лодку, запрыгнул и начал править к середине.

– Ни тебе «здрасте», ни тебе «до свидания»… – Славка смотрел хантам вслед.

– А какие-то они бурые, или мне показалось?

– Бурые-бурые. Индейцы, блин, наши. Пошли за дровами. «Рыпа нет…» – передразнил Славка. – Чего им, только муксуна, что ли, подавай?

Рыбы в озере оказалось много, но, действительно – только щука и язь, ценных сиговых в Кокой-Вичу-то не водилось. Прав был хант.

Юрка как-то вспомнил об этом инциденте уже значительно позже, когда работал непосредственно в Сибирской нефтяной компании, году в 2006-м, и рассказал его работнику отдела по работе с коренными национальностями. Тот внимательно выслушал историю, покачал головой и сказал: «Странно: обычно они более дружелюбны».

А действительно, странно. Оно вроде понятно, что не особо местные привечают нефтяников, и вообще пришельцев, но всё же? И тогда Юрка решил прояснить для себя этот вопрос и полез в Интернет. Лет двадцать назад пошёл бы в библиотеку, а в начале XXI века достаточно уже было Интернета. И, мама дорогая: какая каша оказалась в голове, подивился Юрка!

Безусловно, все сегодняшние коренные народы в относительно недавнем прошлом таковыми не являлись. На исторической памяти было как минимум две волны заселения Севера Западной Сибири.

Первая – самодийская. Тогда происходило заселение лесотундры народами уральской языковой группы, вероятно (и даже – наверное) монголоидами. Народы эти пришли с Алтая (Саян), откуда их в начале первого тысячелетия вытеснила очередная волна перманентно мигрирующих тюрок. В тундру, однако, самодийцы попали не сразу. В те времена там проживали палеоевразийские племена, по всей видимости, родственные современным чукчам и эскимосам.

Вторая волна, сформировалась опять же под натиском тюрок, в этот раз печенегов, её вытолкнули в Западную Сибирь с Южного Урала. «Югра», так называли их «родственники» коми. (Родственных югре угров печенеги «дотолкали» до аж Европы, где те впоследствии сформировали всем известное государство Венгрию, кстати, по-украински «Угорщину»).

Позже югорские народы, под давлением следующих тюрок кипчаков-половцев, тесня самодийцев, заселили лес и лесотундру Западной Сибири. Там они сформировали две народности: лесную – манси и лесотундровую – ханты. В свою очередь, под давлением «югры» самодийцы вступили в контакт с коренными палеоевразийскими северянами – сиртя. Контакт закончился полным вытеснением последних (в Ледовитый океан?) и формированием современных самодийских народов: ненцев, кетов, энцев.

К приходу русских казаков в XVI веке, то есть к моменту присоединения Западной Сибири к Московскому государству, вогулы (манси), остяки (ханты) и самоеды (ненцы) жили уже на «своих» местах. Манси – в лесах, ханты – в лесотундре, ненцы – в тундре. И все худо-бедно уживались, занимаясь своими «исконными» делами: оленеводством, охотой и рыболовством. Вероисповедание у них было общим: верили они в Золотую Бабу – «Сорни Най» («Зарни-Ань» – у коми). В неё они верят по сию пору, хотя манси и ханты вроде как христиане, (да и ненцов тоже крестили, но, кажется, так и «не докрестили»).

Моления Сорни-Най до сих пор проходят с кровавыми жертвами; и если сегодня это олени, но пару веков назад в жертву приносились и люди. Кстати, чтобы угодить христианскому богу, иконе Николая Чудотворца мазали губы кровью. Вера человеческая – субстанция гибкая, если её не пытаться ломать через колено.

Кстати, уже в историческом времени ненцы и энцы регулярно воевали между собой, и решающая битва (да, прямо так – решающая битва!) состоялась аж в 1850 году, после чего энцы ушли за Енисей и почти пропали. А в том же XIX веке ханты и манси устроили побоище недалеко от посёлка Мужи – за контроль над рыбными местами Оби в нижнем течении. Никто просто так на голодный север и восток перебираться не собирался. Сосна растёт на песке не потому, что нравится, а потому, что больше расти негде: лиственные растения не оставляют ей выбора.

Но с русскими казаками северяне не воевали – плетью обуха не перешибёшь.

В общем и целом, несмотря на мелкие конфликты, жизнь коренных народностей Севера с XVI века уже почти не менялась. Мирный гомеостаз без чётких границ расселения, где взаимопроникновения случаются сплошь и рядом.

«Хорошо, – рассуждал Юрка, – кто же тогда сегодня живёт в районе Сибирских Увалов и в долине бассейна реки Пур? С кем мы повстречались?»

Тут многое может разъяснить топонимика, а точнее, гидронимика – названия рек и озёр. Чего-чего, а их в Западной Сибири хватает с избытком. В перечисленных районах подавляющее большинство названий рек оканчиваются на слово «Яха» (Камга-Яха, Иту-Яха, Вельхпеляк-Яха), что по-ненецки означает «река». А названия озёр оканчиваются на слово «то» (Нум-то, Кан-то, Пякуто): «то» – по-ненецки означает «озеро». Южнее Сибирских Увалов названия рек заканчиваются на слово «ёган» (Варьёган, Тромъёган, Аган), а озёр – на «лор»/«тор» (Саматлор, Кымылэмтор), что соответствует «реке» и «озеру» в хантыйском языке.

Выходит, на северных склонах Сибирских Увалов и в бассейне реки Пур проживают ненцы? Но эта территория – лесотундра, а в пойменных участках и на Увалах скорее лес, чем тундра, а ненцы – народ тундровый. Им тундра нужна, чтобы гонять свои бесчисленные стада оленей.

Но тут выяснилось: как не все русские – русские, так не все ненцы живут в тундре. Несколько родов сформировали субэтнос, так называемых, «лесных ненцев». У них даже язык от тундровых отличается. А первые два имени из родовых имён вообще всё ставят на свои места: Пяк и Айваседо (Нгэ-васеда). Название двух основных притоков Пура: Пяко-Пур и Айваседо-Пур. Само слово «Пур» не ненецкое и возможно – более древнее. Два других рода – Вэлло (Вылла) и Иуси. (Вела-Яха тоже есть).

То есть в районе Вынга-Яхи братья повстречались не с хантами, а с ненцами. С самоедами. («Самоед» – от названия земли ещё одного северного народа – лопарей, которых вытеснили ненцы. «Саамеедам» называлась у них земля. Народ тот был родственный финнам-суоми). Причём с лесными ненцами – рыбаками и охотниками, (оленей те держат только как транспорт). И тогда женщина – скорее не мать, а либо хранительница рода, либо шаманка, служительница Сорни-Най, (потому как обыкновенная ненецкая женщина имеет не просто подчинённое, а скорее угнетённое положение в семье). Отсюда и некоторая чопорность дамы – положение обязывает! А акцент молодого – вероятнее всего, «маскарад»: дети ненцев учатся в школе и неплохо говорят по-русски.

Осталось понять, почему они так, (в некотором смысле – вызывающе) себя вели. На промыслах, по свидетельству очевидцев, они более сдержанны.

«Пусть съест меня медведь или съест род мой, доколе он будет существовать, если кто из нас тронет хотя одно перо или одну шерстинку из твоих ловушек», – так клялись ещё совсем недавно манси перед охотой на морде медведя.

Для северного жителя территория родового угодья – это их дом, и границы его святы! Для русских (украинцев, татар) дом – это изба или квартира, а для северян дом – это сотни и тысячи гектаров тундры и леса.

Что же тогда получается?

А вот что! Живёте, вы живёте – и вдруг утром у себя в доме обнаруживаете неизвестных людей, которые, предположим, лезут в ваш холодильник и готовят на вашей плите. Причём ведут они себя уверенно, не сказать нагло, считая, что и холодильник, и плита – как минимум, общие. Если вы сами их выгнать не можете (а выгнать вы их не можете), то остаётся обратиться в милицию (к государству) за помощью. А государство, оказывается, тоже заинтересовано в вашем холодильнике! И единственное, что оно может, – так это заставить платить непрошенных гостей за убытки, причинённые вам и вашему «холодильнику».

Отсюда такое требовательное, потребительское и одновременно неуважительное отношение ненцев (хантов) к нефтяникам и газовикам – к тем, кто пришёл к ним в «дом» без спросу и копается в их «холодильнике». Справедливости ради нужно сказать, что они сами когда-то так же пришли в чужой «дом» без спросу, и «хозяев» (сиртя и лопарей) тоже не любили (и скорее всего – извели, а женщин их забрали себе). Хотя, конечно, есть существенные отличия: нефтяники и газовики не претендуют на оленей, женщин и тундру.

Уже не первый десяток лет во всех нефтегазодобывающих компаниях есть отделы по работе с коренными национальностями. Чтобы ханты или ненцы позволили работать на своих территориях, нужно хорошо с ними договориться, а лучше – хорошо заплатить. И это не ящик водки, как до сих пор утверждают некоторые либералы и демократы (не либерал-демократы!). Это бензин – тоннами, снегоходы – десятками, электронная техника – без счёту, оружие – на каждого, сахар и хлеб (мука) – мешками, (причём не разовыми вбросами, а регулярными поставками). Хотя и от водки они не отказываются – слабы! Но предпочитают не водку, а спирт, а если нет спирта, то одеколон. Рыба в Пур-Обском бассейне почти вся больна, и ханты, ненцы и манси заражены описторхозом. А описторхов, как они считают, время от времени нужно травить (паразиты живут в печени), а спирт – самое лучшее, по их мнению, лекарство.