Читать книгу "Очень Крайний Север. Восхождение"

Навстречу начали попадаться те, кому уже посчастливилось подняться. С «бест регардсами» прошёл Каспер – он единственный из восьми датчан поднялся – остальные, сказал, не смогли. Интересно, где Кузнец?

Прошла группа из Днепропетровска, они обижены на русских, но сейчас всем до лампочки. На Горе все одинаковые, и они желают центурионам удачи…

Медленно, но верно, по пятнадцать-двадцать шагов группа выползала на полку. Осталось двести метров. Только двести.

«…раз… два… три… двести метров, наверное, сейчас уже сто девяносто девять. Ну что, брат, дойду я? А, брат? Молчишь? Господи, Царица Небесная, не на кого теперь мне больше надеяться, слышишь, не на кого! На Тебя, Матушка, уповаю! Царица! Раз. Два. Три! Шаг. Раз. Два. Три!! Шаг! Раз. Два. Три!!! ШАГ!»

Последние сто пятьдесят метров – пятьдесят этажей – шли, будто по дороге в вечность. Хотя, наверное, так шёл Юрка. Остальные шли вполне. Василий Фёдорович и Скворцов ещё тянули на себе Роберта. Сергей Васильевич забегал вперёд и фотографировал. Полковник продолжал управлять, оценивая состояние каждого. По-настоящему тяжело было Роберту, Юрке и наверное – Мурату; остальные чувствовали себя сносно. Особенно это стало очевидно, когда центурионы вышли на привершинное плато, и оставшиеся тридцать метров Полковник, Котов, Давиденко и Скворцов пошли парадным маршем, расстегнув до голубых тельняшек куртки, в беретах, с флагом ВДВ и с песней «Десятый наш десантный батальон».

Рассказывали, два года назад они так нечаянно распугали на Горе немцев.

А Юрка, выбравшись на плато, понял, что силы его всё-таки покинули. И на последние пологие тридцать метров – их уже нет… и взять неоткуда! Баста!

Он совсем уже было собрался пасть на колени, когда услышал Мурата: «Юрий Павлович, не надо, не вставай на колени! Не вставай! Давай, как я: полшага – три вздоха, полшага – три вздоха. Пойдём… Пойдём, мы уже на вершине!»

Юрка не встал. Оперевшись на локоть Мурата, он успокоил дыхание, собрался и через пятнадцать минут стоял на вершине.

23 июля 2014 года, 11:43, Западная вершина Эльбруса, высота 5642 метра. Сердце бьётся как сумасшедшее, дыхание частое и прерывистое, воздуха не хватает. Прекрасная погода, ветра почти нет, морозно – минус 16; видимость стопроцентная, над головой – тёмно-синее небо; под ногами – весь мир. Нет, не весь, только Европа. Эльбрус – высшая точка Европы. Можно позвонить – на Эльбрусе отличная связь – и сообщить всем, кто ждёт и переживает, что всё получилось. Но Юрка этого делать не станет: подняться – полдела, надо ещё спуститься. Спуск опаснее восхождения…

А пока пятнадцать минут на фотографии. Везде слышны щелчки фотоаппаратов. Фотографии – главные документы, чтобы показать и рассказать: «на вершине стоял хмельной…» Сделать снимок – очередь. Одна группа снимает, вторая ждёт, а за ней третья. Сегодня хорошая погода – сегодня взойдут многие.

Центурион достал флаги и фотографируется с ними. Юрка тоже достал флаг Компании. Щелчок! Есть документ.

Через двадцать минут Полковник объявил построение. Обошёл строй, вглядываясь в лицо каждого, возле Серова встал:

– Ты как, Юр?

– Нормально, Андрей Петрович.

– Голова? Не тошнит? Устал? Слышал, что-то говорил на восхождении. Молился?

– Молился.

– Правильно! В горах не бывает атеистов. Игорь, – он кивнул Коту, – страхуй Юру.

И пошёл дальше:

– Василий Фёдорович, страхует Роберта! Женя… Давиденко! Страхуешь Мурата. Всё! Пошли! Помоги нам, Господи…

Боялся командир. Сильно боялся. В прошлом году на этом участке группа едва не потеряла человека. Со склона столкнул ветер, и он, проехав по снегу с горки высотой в сотню этажей, получил сильнейшее сотрясение мозга. Был эвакуирован со Скал снегоходом МЧС. До Скал его несли на руках.

За сорок минут спустились в Седловину и наконец от души напились чаю, наелись шоколада и аскорбинок. Не обошлось без курьёзов. Мурат с собой нёс упаковку фиников, и на привалах всем их предлагал. Но финики хоть и сладкая, но твёрдая пища, и есть никто не хотел. А на обратной дороге, на Седловине, Кот вдруг взял и слопал всю упаковку подчистую, после чего с удивлением обнаружил, что его «отпустило»! Точно, как с похмельем: не знаешь, от чего полегчает.

Котову полегчало, а Андрюха Скворцов спёкся. Его доконало отсутствие адаптации. Он приехал вчера, а сегодня рванул на восхождение. Доверху сил хватило, даже Роберта вместе с Василием Фёдоровичем тянул, а теперь лежал, свернувшись калачиком, и мелко трясся. Однако сделать укол не позволил. (Потом Андрюха рассказывал, что в тот момент видел красный снег.)

От Седловины пошли, минуя «трупосборник» слева. Иногда на возвращении восходители, расслабившись, теряют координацию и срываются в его шестидесятиметровые трещины. Юрка косился вправо и опять просил Небесную Заступницу помочь – теперь уже добраться до Скал. Хотя бы до Скал. Или просто до Скал. Было трудно, но уже несравнимо легче: он не так задыхался, и ещё… они шли вниз, шли домой!

На Скалах группа разделилась. Полковник огляделся, всех пересчитал, свистнул свиту и рванул вниз. Некоторые остались отдыхать. Юрка, Кот и Василий Фёдорович – старые ренегаты пошли не торопясь. После Скал идти стало совсем легко, они уже могли себе позволить даже разговаривать.

– Ну, что, москаль? – Фёдорыч шёл от Юрки справа.

– Честно… или как? – прерывая дыхание, пытался отшутиться Серов.

– Конечно, честно!

– Не знаю Вась: кричать «ура» или плакать?

– Зачем плакать? Кричи, москалик, кричи!

– Закричал бы. Сил нет… И воздуха, – выдохнул Юрка.

– Ни чё… – Кот брёл слева от Юрки. – Щас дойдём… окунёмся в прорубь… и будут силы!

– Не-е-е-е… – Юрка с ужасом попытался представить себе такое купание. – Это вы без меня.

– Без тебя, без тебя… «Кошки» снимем?

– Может, после Приюта?

– После Приюта, – Игорь кивнул и в удивлении встал. Мимо, пыля снегом, промчался снегоход. Скворцов на пассажирском сиденье взял под козырёк.

– Это он зря… Петрович ему не простит.

– Да и хрен с ним, с Петровичем! – Василий Фёдорович снял шапку и вытер лицо: – Уф. Жарко… Вам не жарко? Я вот тут что подумал… Вы же только двадцать шестого уезжаете? Может, у меня перекантуетесь?

Москвичи остановились, переглянулись и поклонились:

– Спасибо тебе, Василь Фёдорыч! Спасибо…

Но Игорь тут же добавил:

– Только давай до «Бочек» сначала дойдём.

На Базу они вернулись в 16 «с копейками». Игорь ушёл купаться к проруби, а Юрка сидел и не спеша переодевался. Поверх майки и флиски на нём были надеты лёгкая пуховая и противоштормовая куртки. Пуховка впитала столько влаги, будто её окунули в ведро с водой. Сменив сырую куртку, Юрка взялся за ботинки и вдруг поймал себя на ощущении, что счастлив. Абсолютно.

А почему?

А потому, что больше не надо идти на Гору. Совсем! Он сделал это!

Посмаковав ощущение, Юрка добавил к мысли «не идти на Гору» слово «пока».

Места тут, конечно, классные, на Север чем-то похожие… На Крайний Север… На такой Очень Крайний Север… А это ведь ещё только 5642 метра! А что же выше?

И тут вдруг пришла твёрдая уверенность, что ботинки он не продаст!

Обычно, альпинистские ботинки, если больше не собираешься в горы – а они всё равно больше ни на что не годны, только с «кошками» ходить – продают. А Юрка не продаст! Не-а… Точно не продаст! Пригодятся ещё… Ей-ей, пригодятся! Слышите вы, там… Пригодятся!

Юрка достал телефон и нажал вызов:

– Привет, Софико. Я поднялся… И я тебя. Да, возвращаюсь.

Кто здесь не бывал, кто не рисковал —

Тот сам себя не испытал,

Пусть даже внизу он звёзды хватал с небес.

Внизу не встретишь, как не тянись,

За всю свою счастливую жизнь

Десятой доли таких красот и чудес.

(Владимир Высоцкий)

Final

– Если это можно как-то сформулировать: кем был для вас Аркадий Натанович?

– Когда я был школьником, Аркадий был для меня почти отцом. Он был покровителем, он был учителем, он был главным советчиком. Он был для меня человеко-богом, мнение которого было непререкаемо. Со времён моих студенческих лет Аркадий становится самым близким другом – наверное, самым близким из всех моих друзей. А с конца 50-х годов он – мой соавтор и сотрудник. И в дальнейшем на протяжении многих лет он был и соавтором, и другом, и братом, конечно. Хотя мы оба были довольно равнодушны к проблеме «родной крови»: для нас всегда дальний родственник значил несравненно меньше, чем близкий друг. И я не ощущал как-то особенно, что Аркадий является именно моим братом, – это был мой друг, человек, без которого я не мог жить, без которого жизнь теряла для меня три четверти своей привлекательности. И так длилось до самого конца… Даже в последние годы, когда Аркадий Натанович был уже болен, когда нам стало очень трудно работать и мы встречались буквально на пять-шесть дней, из которых работали лишь два-три, он оставался для меня фигурой, заполняющей значительную часть моего мира. И потеряв его, я ощутил себя так, как, наверное, чувствует себя здоровый человек, у которого оторвало руку или ногу. Я почувствовал себя инвалидом.

– Это ощущение сохраняется у вас и сейчас?

– Конечно, есть раны, которые не заживают вообще никогда, но сейчас ощущение собственной неполноценности как-то изменилось. Ко всему привыкаешь. Ощущение рухнувшего мира исчезло, я как-то приспособился – как, наверное, приспосабливается инвалид. Ведь и безногий человек тоже приноравливается к реалиям нового бытия… Но всё равно это была потеря половины мира, в котором я жил. И я не раз говорил, отвечая на вопрос, продолжится ли творчество Стругацких уже в моём лице: всю свою жизнь я пилил бревно двуручной пилой, и мне уже поздно, да и незачем переучиваться… Надо жить дальше…

(«Это была потеря половины мира».

Борис Стругацкий – об Аркадии Стругацком. Интервью Бориса Вишневского записано в августе 1995 года. Опубликовано в петербургской газете «Невское время» 28 августа 1995 года – в день 70-летия Аркадия Стругацкого).

***

– В предгорье Полярного Урала было… Перед ноябрьскими послали тракториста с механиком за спиртом, в экспедицию на базу – водку-то не пили, – Колганов, развалившись на спальниках в комнате радиолокации, курит, балагурит и прихлёбывает из бутылки сухое вино. Колганов – трезвый!

Славка перепаивает сгоревший блок георадара, время от времени поднимая голову, смотрит поверх очков на Колганова и кивает.

– Уехали на тракторе ещё затемно. Часов в семь. До базы километров двадцать по пересечёнке – часов пять-шесть в один конец. Проходит десять, а их нет! Слышь?! Погода, конечно, дрянь… Снег валит… – Колька затягивается и выпускает дым, – пурга… Но заблудиться не должны – мужики опытные. Вышли на связь с базой, там говорят: ваши часов пять назад всё получили и уехали. Стали вызывать трактор. Отвечают! Начальник спрашивает: «Вы где?!» А они: «Штурмуем Заячий перевал!» Это километрах в трёх от буровой. Там, гляди, – Колька показывает ладонью наклон, – такой крутой подъём, градусов под сорок. Ещё час проходит.

Начальник снова вызывает их. Слышь? Э! А эти опять отвечают: «Штурмуем Заячий перевал!» Ещё через час, и опять… Тогда он… начальник, говорит: сходи, Коль, посмотри чё там: может, помощь нужна? – Колганов щурит один глаз от дыма, тушит сигарету в пепельнице и струйкой выдыхает дым, – Я встал, значит, на лыжи, пошёл… Подхожу, смотрю – стоит трактор и потихоньку «дык-дык-дык-дык» – движок, значит, работает. Ага… Я лыжи снял, подкрался, а эти двое – слышь! Э! Не слушаешь ты меня! – сидят, у них сало нарезано, хлеб… И вот они, значит, спирту хряпнут, салом закусят, рацию включат и докладывают начальнику: «Штурмуем Заячий перевал!» Нет, ты понял! Сидят, суки, в тёплом тракторе, жрут общественный спирт! Понял! «Штурмуем…» Штурмуют они…

– Мастер, ты… отт-нако… – замечает Славка, не поднимая головы.

– …п..здеть-то! – подхватывает фразу Колька.

– Во-во! – Славка откладывает паяльник, снимает очки и внимательно смотрит на Кольку и на его кружку, которая стоит рядом с Колькой на полу. – Мастер ты… Колганов! Когда ты уже свой кофе заведёшь? Так ходишь и побираешься, и побираешься… Давай уже кружку… Своего кофе у него нет…

– А у тебя он прям с сахаром уже намешан, я знаю.

– В следующий раз не дам! И хватит жрать вино с утра!

– Придёшь ты ко мне в сенокос-то. Со стоячим. Кос-мо-навт… – с презрением цедит Колька.

– Эт ты у нас космонавт-то – тебя Незовибатько так называл!

– Да, ты и на космонавта-то не похож!

– Это я-то не похож?! Не пускай его больше в комнату, Юр!

Изображение останавливается.

Замер Славка, замер Колька. Замер он сам, рванувшись к двери…

Юрка ещё какое-то время смотрит на экран, потом щёлкает кнопкой мыши, закрывая окно видеопроигрывателя.

Этот фильм случайно снял Серёга Тертычный в 94-м. Весной 94-го. Серёга работал в Аэрокосмогеологии до 96-го, а потом уехал в Харьков. В 2004-м Юрка, приехав в Москву в командировку, оказался в ГУМе. Чего он туда зашёл, он уже не помнит. Может, просто так. И там – а где же ещё?! – встретил Сергея.

В кафе на Пятницкой Юрка рассказал Серёге про Славку и Колю. Там и помянули. А через месяц Сергей прислал компакт-диск с видеозаписью… Этой видиозаписью.

Это всё, что осталось у Юрки от мужиков. Даже фотографии куда-то все запропастились… Такая ерунда!

Эх-хе-хе… Где же вы, мужики?

***

Десять лет в ожиданьи прошло…

Ты в пути.

Ты всё ближе ко мне…

Чтоб в пути тебе было светло,

Я свечу оставляю в окне…

(А. Вознесенский. «Юнона и Авось». Финал)

За кулисами…

– Э! А когда это Серёга фильм снял?

– Колганов, откуда я знаю? Ты же видел, я спиной там сижу!

– Точняк… А чего Юрка вздыхает?

– На Килиманджаро собрался…

– В Африку что ль?

– В Африку, в Африку… И человека с собой ведёт.

– Да, не… Взойдёт он! И поднимет…

– Наверное…

– Э! Сомневаешься, что ль?!

– Колганов! В русском языке слово «наверное» – означает «точно». «На верное»! Понял?

– Да пошёл ты! Ли-те-ра-тор!

– А ты – космонавт! Хотя… Нет, Колганов! Ты теперь уже даже на космонавта не похож…

– А ты…

– Всё! Не начинай… А, кстати, ты знаешь, что он по-прежнему мечтает стать космонавтом?

– Иди ты!

– Точно… И всем говорит, что возраст не помеха. Дескать, Джон Гленн второй раз в семьдесят пять полетел. Понял, мечта какая?! Так что это не мы, это он самый настоящий космонавт и есть!