Читать книгу "Опадание листьев"

2

Меня разбудил телефонный звонок.

– Добрый день, господин Канонов, – услышал я голос портье, – вы просили напомнить о визите к врачу.

– Да, спасибо.

Канонов Сергей – это я. Ка – тоже я. Вот только не было никакого Ка, как не было ни магии, ни приключений, ни романтики… А был курьез, достойный плохого романа. Какой-то шутник вывалил в суп сильнодействующий галлюциноген. В результате у доброй дюжины постояльцев «Раксиса», включая меня, произошел внеплановый трип, во время которого я и пережил все свои страсти-мордасти. В общем, «Вспомнить все» только без Шварценеггера. В результате пришлось полежать пару дней в больничке под капельницей. Теперь мне предстояло сходить на прием к психиатру. Все за счет заведения.

– Проблема в том, – сказал мне доктор после осмотра, – что далеко не для всех подобные эксперименты проходят бесследно. Взять, например, историю Филипа Дика. Во время удаления зуба ему сделали укол пентанола натрия. Конечно, ни до, ни после этого он не отказывал себе в удовольствии закинуться кислотой или покурить дури, но после этого укола у него был ряд галлюцинаций в виде неких откровений. Об этом его роман «ВАЛИСС», а дневник своих откровений он назвал «Экзегеза». Всю оставшуюся жизнь он так и не смог понять, был ли его опыт действительно откровением или помешательством.

– Думаю, со мной все будет в порядке, – заверил я психиатра, – творческие люди, они всегда немного чокнутые…

Разумеется, я не стал говорить, что для меня нормальность – это особого рода слабоумие, а всеобщий фетиш в виде интеллекта, как его принято понимать представителями европейской цивилизации – не более чем болезнь, вызванная патологическим гипертрофированием верхней ганглии. Не зря же все магические или эзотерические в не испохабленном понимании этих слов школы ставят во главу угла остановку ума.

Вырвавшись из рук эскулапов, я решил отметить это дело парой чашечек чая (синька – чмо!), а если повезет, затянуться волшебной травой имени Хасана Ибн Саббаха. К сожалению, в китайском ресторанчике, куда я зашел, травку не подавали. Меня это не огорчило. Было бы хуже, если бы там не было чая.

За соседним столиком несколько молодых людей слишком громко, чтобы на них не обращать внимания, обсуждали точку сборки. Для тех, кто еще не удосужился прочитать Кастанеду (оказывается, таких людей не мало), поясню в двух словах. Наш Мир, состоящий из объектов, есть одна из множества интерпретаций реальности. Видящие или те, кто в состоянии воспринимать непосредственно энергию, «видят» вселенную, в виде множества тонких энергетических волокон или эманаций Орла (к одноименной птице это не имеет никакого отношения). Энергетически люди выглядят светящимися сгустками энергии яйцеобразной формы. В этом энергетическом яйце есть более яркая область размером с теннисный мячик. Ее-то и называют точкой сборки, потому что реальность образуется проходящими через точку сборки эманациями Орла. Сдвигая точку сборки, человек изменяет окружающий мир. Отсюда рассудочное состояние сознания (ум), безумие, наркоманские глюки, итд – это всего лишь небольшие изменения положения точки сборки. Сдвигая ее, можно отправиться в иные, непохожие на наш миры, а можно достигнуть других состояний сознания, таких как «безмолвное знание» и «состояние безжалостности».

– Доктор забыл вам кое-что сказать, – произнес мужской голос, заставивший меня подскочить на месте. Пока я витал в своих мыслях, за мой столик подсел мужчина без особых примет в гавайке и шортах. – А именно то, что 4 июня 1976 года кто-то ворвался в дом Филипа Дика и украл многие литературные папки, перевернув при этом все вверх дном. Это не было обычным ограблением, как не были обычными ограблениями подобные вторжения в дома многих других людей, интересующихся некоей скользкой темой.

Сказав это, он встал из-за стола и вышел из ресторана. Опомнившись, я побежал за ним, но, разумеется, его и след простыл. Зато навстречу мне шла ОНА.

– Ена?! – удивленно вскрикнул я.

– Мы разве знакомы? – холодно поинтересовалась она.

– И да и нет, – ответил я, – вы были частью моих видений. Слышали историю про наркотический суп?

Она кивнула.

– И если вы существуете не только в моем воображении, то и многое другое… Вы не представляете, как мне важно с вами поговорить!

Окинув меня оценивающим взглядом, она решила:

– Ладно, можете угостить меня мороженым.

– С удовольствием.

– Но это еще ничего не значит.

– Разумеется, – поспешил заверить ее я, – и спасибо вам огромное за то, что согласились со мной поговорить.

Мы вернулись в кафе, заказали по мороженому и по молочному коктейлю, и я рассказал ей свою историю. Слушала она с интересом, не перебивая, не поддакивая для приличия, а когда я закончил, закурила сигарету.

– Забавная история, – сказала она.

– Я так не думаю, – ответил я. – Это совсем не забавно, когда лучшие моменты твоей жизни оказываются вдруг бредом.

– Ладно, а чего ты от меня хочешь? Как я поняла, ко мне ты клеиться не собираешься.

– Я хочу найти Ли.

– Никогда еще меня не приглашали на свидание, чтобы объясниться в любви к другой женщине.

– Ты даже не представляешь, что для меня значит сегодняшнее знакомство с тобой! Ты – мой билет в тот мир! Раз ты существуешь и здесь и там… Может, я видел вас краем глаза, а потом эти воспоминания вписались в картину бреда. В любом случае…

– Ты прав. Возможно, твоя подружка действительно живет на этом острове. А ты не боишься, что она окажется совсем не такой, как нарисовало твое воображение?

– Зубов бояться…

– Понятно.

– Возможно, ты ее даже знаешь.

Я описал ее внешность во всех подробностях. На какое-то мгновение по лицу Ены прошла чуть заметная тень.

– К сожалению, не знаю, – ответила она после небольшой паузы, – извини, ничем не могу помочь.

Ена ушла, а я остался сидеть за столиком, тупо глядя на довольных жизнью отдыхающих. Чувствовал я себя хреново: так, словно мне без наркоза удалили добрую часть души, и боль была далеко не фантомной. Наверно, я был в таком состоянии, в котором люди с головой уходят в наркотики, в пьянство, в религию. Куда угодно, лишь бы принять наркоз и ни о чем больше не думать, ничего не чувствовать, ничего не знать. Мне было хуже. Я еще не был готов убивать себя химической или духовной наркотой. Религия меня не устраивала философией в стиле фаст-фуд, когда на все вопросы есть готовые ответы, которые достаточно просто выучить наизусть. Алкоголь в таких состояниях противопоказан, от него становится только хуже. Как и травка. Она тоже усугубляет ощущение тоски. Я хотел вернуться в реальность своего бреда, но не знал, как к этому подойти. Но самым противным было то, что в своих фантазиях я не особо-то ее и любил, зато теперь, после того, как вернулся в реальность, все мои мысли были только о ней.

– Извините, не помешал? – за мной столик подсел тот же мужчина-без-особых-примет.

Я пожал плечами.

– Я вижу, вы пытаетесь разобраться? – спросил он, заказав мороженое и минералку.

– А вы бы не пытались?

– Я до сих пор пытаюсь. Но многие довольствуются первым же убедительным объяснением и стараются все поскорее забыть.

– И как ваши попытки?

– Кстати, вы в курсе, что того предполагаемого хиппи, который насыпал в суп кислоту, так и не нашли? Да и наркотическое отравление было не столь массовым. Кстати, как вам здесь отдыхается? – резко сменил тему мой собеседник.

– Трудно сказать…

– Вы правы. Тихим, спокойным местом Толеро выглядит только на первый взгляд и то лишь благодаря тому, что местные воротилы туристского бизнеса тратят огромные деньги на «тишину», делая все, чтобы замять возникающие скандалы. А скандалы могли быть нешуточные. Так в 80-е годы непосредственно на нашем острове была ликвидирована преступная группа, занимающаяся незаконной трансплантацией органов. У них была связь с целой сетью клиник по всему миру, мощнейшая база данных возможных доноров… А здесь уже делались финальные операции по пересадке… Извините.

Увидев кого-то, он бросился прочь из кафе.

На следующий день за завтраком, едва я заказал еду, он плюхнулся в кресло напротив.

– В прошлый раз я забыл представиться, – сообщил он. – Петерсон. Моисей Петерсон.

Уж лучше бы ты вообще забыл представиться, – подумал я. – А еще лучше забыл бы о моем существовании.

– Ка, – сказал я, пожимая ему руку. Это имя мне нравилось больше.

– Что вы думаете о бессмертии? – сходу спросил он, словно эта тема была предназначена исключительно для разговора за завтраком.

– Для меня это один из наиболее ужасных кошмаров, рожденных в человеческом воображении, – ответил я.

– Интересная мысль.

– Нет, конечно, если говорить о здоровье и функциональном долголетии, то я двумя руками за. Кому ж не захочется в 90 лет чувствовать себя как в 25 и ловить на себе восторженные взгляды юных красавиц или красавцев, но если говорить о бессмертии, как о существовании в течение бесконечно долгого промежутка времени, то страшнее этого, вряд ли что-нибудь можно придумать.

– А как же идея вечного блаженства в раю? Насколько я понимаю, именно в ней воплотились самые вожделенные чаяния человека?

– Идея рая кажется привлекательной только тем, кто не может или не хочет подумать хотя бы на два шага вперед. Вы только представьте себе… вечность… бесконечное повторение любых возможных комбинаций, включая бесконечную череду бифштексов на обед… полное отсутствие разнообразия…

– Но почему же?

– Почему? А сколько у вас может быть вариантов? Пусть даже ваших возможностей хватит на то, чтобы вносить что-то новое, к примеру, в течение тысячи лет. Ну и что? На фоне вечности, это – бесконечная череда однообразных тысячелетий…

– Согласен, от такой тоски того и гляди, потянет на адскую сковороду… – рассмеялся Моисей.

– Увы, даже адская сковорода не поможет в такой ситуации. Конечно, сотню-другую раз это еще сможет как-то оживить впечатления и вернуть вкус жизни, но вечное пребывание в адском огне превратит даже пытки в нечто обрыдло-серое, неспособное вызвать более или менее ощутимые переживания. Именно вечность нивелирует любые различия между адом и раем, между оргазмом и болью, между страданием и блаженством, обрекая свои жертвы на пытку однообразием. И единственным спасением может быть только смерть, абсолютная смерть со всеми потрохами.

– А что, Господь, дарующий смерть души как высшее проявление своего сострадания и любви?.. Вот только вряд ли эта идея стала бы хоть сколько-нибудь популярной в народе…

– А для народа и так уже все есть. Хотя и здесь со временем приходится изобретать что-нибудь новое.

– Вы правы… Но к идее бессмертия или увековечивания можно подойти и с другой стороны. Еще те же древние греки считали, что, пока ты сохраняешься в чьей-то памяти, ты существуешь, поэтому люди всячески старались увековечить себя в искусстве, в науке, в народной молве. Эта же идея лежит в основе традиции создания надгробий на могилах, поминок, установки памятников… А не так давно людям удалось создать устройство, позволяющее увековечить человека на близкий к существованию вселенной период времени, и сейчас эти устройства есть практически в каждом доме. Догадываетесь, о чем я?

– Пока нет.

– Я говорю об обычном телевизоре. Только представьте себе: все, что когда-либо было передано в эфир, разлетается со скоростью света во все стороны от нашей планеты. И каждое слово каждого диктора, каждый жест актера, каждый мелькнувший в массовке человек, каждый участник шоу… Все это обречено на вечное паломничество по вселенной… А хотите, я познакомлю вас с одним весьма интересным человеком? – спросил вдруг он.

– С кем? – поинтересовался я без особого энтузиазма.

– С Бенвеем.

– С доктором Бенвеем?

– С Джонатаном Бенвеем. Только прошу вас, не шутить при нем о Берроузе. У него эти шутки вот здесь, – Моисей провел ребром ладони по горлу.

Принесли еду, и я отдался чревоугодию.

– Вижу, вас не очень заинтересовало мое предложение, – нарушил молчание Моисей.

– Если честно, то да.

– И зря. Он единственный, кто мог бы помочь вам разобраться в происходящем, а заодно и найти вашу пассию. Кажется, в вашем трипе ее звали Ли?

– Откуда вы знаете?!! – спросил я, чуть ли не подскочив на месте.

– Так как, будете знакомиться? – вместо ответа спроси он.

– Где и когда? – от нетерпения у меня начали трястись руки.

– Сегодня в десять утра. Он будет вас ждать у себя дома. Это не далеко, сразу за пределами туристической зоны.

– В десять?! Это невозможно! Сейчас уже половина одиннадцатого! – выдал я, посмотрев на часы.

– Ну и что?

– Как что? Только не говорите, что сможете отправить меня назад во времени.

– Все намного проще. Какие у вас часы?

– В смысле? – не понял я.

– Какой циферблат?

– Обычный, со стрелками.

– Можно?

Я снял с руки и положил на стол свой «будильник».

– Два часа вам хватит на сборы? – спросил Моисей, беря часы со стола.

– Более чем, – ответил я.

– Очень хорошо, – говоря это, он перевел стрелки на 8 часов. – Ровно в 10 вы должны будете выйти из гостиницы и своим обычным шагом отправиться на «Угол Всех Улиц». Знаете, где это?

– Разумеется.

Это была небольшая площадь в паре минут ходьбы от гостиницы. Ее облюбовали извозчики, превратив в некое подобие стоянки такси.

– Очень хорошо. На «Углу всех улиц» вам надо будет сесть в третий по счету экипаж. Что бы ни говорил или ни делал извозчик, вы должны молча сидеть и никак не реагировать. Это испытание, и если вы его провалите, вас убьют. Я говорю вполне серьезно, и если вы в чем-то сомневаетесь, то лучше отказаться прямо сейчас, и я вам больше не стану надо…

– Давайте без лирики, – перебил его я.

– Хорошо. Убедившись, что вы с честью выдержали испытание, извозчик отвезет вас к Бенвею. И помните, только после того, как к вам подойдет человек и скажет: «Здравствуйте. Я Бенвей», вам можно будет покинуть карету и заговорить. Вам понятно?

– Да.

– Извините, но я вынужден попросить вас все повторить. Мне будет жаль, если вас пристрелят из-за забывчивости или невнимательности.

– Вопросы есть? – спросил Моисей, когда я раз, наверное, в десятый, смог без запинки повторить инструкцию.

– Зачем весь этот маразм?

– Таковы правила игры. Мне они тоже не нравятся, но поверьте, их устанавливаем не мы.

Извозчиком третьего по счету экипажа оказался здоровенный черный парень в жутком народном одеянии и с какой-то нелепой конструкцией из волос на голове – вылитый жрец Вуду, пожирающий христианских младенцев и незадачливых искателей Бенвея. Этот образ прекрасно дополнял грубый шрам, тянущийся сверху вниз через всю левую сторону его лица. Разумом я понимал, что бояться надо не того, у кого обезображено лицо, а тех, кто его обезобразил, но милей извозчика шрам в любом случае не делал.

– Куда едем? – спросил он, попытавшись скорчить приветливую гримасу.

Прочитав мысленно «Еб твою мать!», Я сделал вид, что не услышал вопрос.

– Послушайте, мистер, у меня сегодня не то настроение, чтобы со мной так шутить. Мы либо едем, либо выходИте.

Я не реагировал.

– Вы не можете говорить? – решил извозчик. – Тогда напишите адрес. Могу дать бумагу и карандаш.

Писать я тоже не изъявил желания.

– Послушайте, если у вас скрытая камера или что-то там еще, то мне такая фигня нахрен не нужна. Выматывайтесь, и прикалывайтесь над кем-нибудь другим, а мне работать надо.

Побелев лицом, я неосознанно вцепился руками в сиденье, но как Герасим на допросе продолжал хранить молчание.

– Слышь, мужик? Ты что, обдолбался? Так иди и торчи где-нибудь в другом месте. Это тебе не лавочка в парке. Слышишь? Выходи, или я позову полицию! – распалялся извозчик. Было видно, что он еле сдерживается, чтобы не наброситься на меня с кулаками. Но я лишь смотрел на него, как затравленный зверь на собачью свору, и молчал, мысленно проклиная все на свете.

– Ладно, кажется, я знаю, куда тебе нужно, – решил извозчик. На его лице появилась та самая улыбка, за которой обычно не следует ничего хорошего.

Сказав это, он повез меня в одном только ему известном направлении. Решив, что экзамен закончен, я облегченно вздохнул. Но моя радость была преждевременной – карета остановилась перед воротами, с табличкой «Госпиталь святого Антония. Психиатрическое отделение».

– Вот ты и дома, приятель, – довольно улыбаясь, сообщил извозчик, – я ведь правильно понял, тебе сюда?

Я напрягся как пациент в кресле стоматолога после слов: «Расслабьтесь, пожалуйста».

– Ладно, сидишь – сиди. Я сейчас.

Извозчик спрыгнул со своего места и нырнул в калитку рядом с воротами. С огромным трудом мне удалось преодолеть желание броситься бежать, но обещание расправы, а я был уверен, что Моисей не шутил, заставляло меня еще сильнее вжиматься в кресло.

Минут через пять, мне они показались вечностью, извозчик вернулся в сопровождении двух шкафов в белых халатах.

– Здравствуйте, – сказал один из них, – вы позволите вам помочь?

Не зная, как себя вести, я забился в противоположный от открытой двери угол.

– Понятно, – сказал тот водителю. – А где его сопроводительные документы?

– Какие еще нахрен документы? Этот тип залез ко мне в фиакр. Сидит, молчит, выходить не хочет…

– И вы не нашли ничего лучше, как привезти его сюда?!

Дальнейший их разговор в переводе с трехэтажного матерного выглядел бы примерно так:

– Простите, господа, но куда, по-вашему, я должен был его везти?

– А зачем вам было вообще куда-то его везти?

– А что мне было делать? Он никак не хотел выходить. Не рукоприкладством же заниматься?

– Но вы могли бы привлечь полицию или «скорую», на худой конец.

– Ну что вы как маленькие. Зачем отвлекать многоуважаемых полицейских от других дел? О «скорой» я, правда, не подумал, но разве вы существуете не для таких вот случаев?

– Насчет полиции мы полностью с вами согласны. Не стоит лишний раз беспокоить этих многоуважаемых господ. Но вот в отношении нас вы, уважаемый извозчик, несколько ошиблись. Подобными случаями мы не занимаемся

– Но разве помогать таким несчастным не ваш гражданский долг?

– Бесспорно, но мы принимаем здесь только тех, кого направляют к нам на госпитализацию психиатры. У таких больных есть направление на лечение, страховка и все необходимые документы.

– Да, но мой пассажир однозначно ваш клиент, и…

– Без направления он не наш, к тому же если мы начнем госпитализировать всех немного странных людей, нам придется госпитализировать весь остров.

– Тогда, может, подскажете, что мне с ним делать?

– Извините, но этот вопрос выходит за пределы нашей компетенции.

– А наличие элементарного сочувствия и ума… это тоже за пределами вашей компетенции?

– Я вижу, вы хотите, чтобы мы в виде исключения госпитализировали отдельно взятого извозчика с целью превращения его в полуодушевленный предмет, нуждающийся в постоянном уходе, если, конечно, тот не освободит занимаемое пространство в ближайшие тридцать секунд?

– Вы правы, мне пора. Приятно было пообщаться с такими милыми людьми, такими же милыми, как, наверно, и ваши родители…

Пока шел этот весьма впечатляющий диалог, я себе места не находил. Меня так и подмывало, вставить свое веское слово, особенно когда речь зашла об оценке моих умственных способностей, но страх смерти оказался сильней. В результате я не нашел ничего лучше, как читать мысленно «Еб твою мать», и мысленно же проклинать от всей своей шокированной души себя, Моисея, Бенвея, санитаров, извозчиков «и прочих устроивших мне это гадов». Я повторял проклятия настолько прилежно, что если бы они действительно имели такую силу, как об этом кричат кармачисты, то извозчик, а вместе с ним и прочие перечисленные образы и подобия господни враз заболели бы всеми болезнями и тут же отправились на тот свет всеми возможными способами одновременно.

Не стоит, думаю, говорить, что после этого разговора с санитарами, извозчик вернулся в на свое место в несколько возбужденном состоянии.

– Извини, приятель, промашечка вышла. Не знают, говорят, тебя в этом доме и знать не хотят… – сочувственно начал он. – Вот что, сука! – заорал вдруг он. – Либо ты кончаешь выебываться и даешь мне хорошие чаевые, либо…

Я рефлекторно проглотил несуществующую слюну, не замечая, что во рту у меня давно уже пересохло.

– Молчишь? Ну молчи, молчи…

– А вы что стоите, а ну пошли! – рявкнул он на лошадей, которые после этого понесли так, словно всю свою жизнь только и делали, что мчались по ипподромам.

На этот раз для стоянки извозчик выбрал пустырь возле заброшенного склада или сарая. Людей вокруг было не больше, чем после ядерной войны. Настроение вид на урбанизированные развалины на фоне царящего бурьяна мне не поднял, и я, предчувствуя самое худшее, принялся морально себя готовить к последнему и решительному бою.

Извозчик спрыгнул с козел и молча вытащил меня из кареты. Приставив к моему горлу словно по волшебству появившейся в руке здоровенный нож, извозчик принялся обшаривать мои карманы. Он действовал так спокойно и методично, словно искал что-то в карманах собственного пальто. Экспроприировав найденное, он от всего сердца выдал:

– Вот же ебаный урод! – и двинул мне кулаком в лицо.

От этого удара я рухнул, как мешок. Извозчик вернулся в карету. Через минуту от него остались только воспоминания.

Придя в себя, я сел, скрестив ноги, и обхватил руками голову. Происходящее не укладывалось в моем сознании. Такое могло произойти в кино, в романе, в дурацком сне, наконец, но никак не со мной, не наяву, не на этом чертовом острове…

– Блядь! Блядь! Блядь!.. – закричал я, – как же я вас ненавижу!

Тем временем на пустыре появилась еще одна карета. Подъехав ко мне, (я даже не заметил гостей), она остановилась. Из нее вышли двое крепких парней. Без грубости, но и без особых церемоний они погрузили (меня) в карету, предварительно отряхнув мою одежду.

Минут через тридцать мы были во дворе богатого дома. Меня вывели из кареты, поставили у парадного входа и позвонили в дверь, затем эта парочка вернулась в экипаж и отбыла восвояси.

Когда карета выехала за ворота, дверь отворилась, выпустив из дома высокого мужчину средних лет, одетого по моде века восемнадцатого. Он оценивающе окинул меня с ног до головы взглядом, затем внимательно посмотрел на меня в двойной лорнет и только после этого чопорно произнес:

– Здравствуйте. Я – Бенвей. Надеюсь, доехали хорошо?

Эти слова сыграли роль детонатора, и я накинулся на него с кулаками, но он ловко уворачивался от моих ударов. Если бы только реакция Бенвея оказалась чуть менее быстрой, я, не задумываясь, отправил бы его на тот свет, и потом еще долго считал бы этот поступок одним из лучших в своей жизни. Но Бенвей словно был создан для поединков с доведенными до нервного срыва туристами. Неуязвимость и не желание Бенвея драться (он ни разу не попытался меня ударить) только подливали масло в огонь. Он словно бы демонстрировал мне, что ни во что меня не ставит, как противника, и это было больнее любых возможных в данной ситуации физических страданий. Привлеченные шумом битвы, из окон дома начали высовываться люди. Они принялись что-то кричать и улюлюкать. А одна особо зловредная старушенция вылила на нас содержимое ночного горшка.

Вместе с агрессией меня покинули и последние силы. Я сел на землю, уткнулся лицом в ладони и зарыдал. Я ревел в три ручья, словно забытый родителями младенец, ничего не видя и не слыша вокруг. Я сам был этим плачем, и когда он иссяк, вместе с ним иссяк и я.

– Пожалуйста, идите в дом. Давайте я вам помогу, – тихим участливым голосом сказал Бенвей, наклонившись надо мной. Он помог мне подняться на ноги и, держа под руку, словно тяжелобольного проводил, в похожую на больничную палату комнату.

Какие-то люди, (Я видел все, как в тумане), помогли мне раздеться. Мне дали что-то выпить, а потом на меня надели домашний халат. Через несколько минут я провалился в приятное забытье.

Туман был таким, как надо: белесым, густым, однородным, готовым к трансформации и желающим трансформироваться… Теперь предстояло самое трудное: вспоминание. Надо было вспомнить плоть до мельчайших деталей, прежде чем дать туману команду приступить к трансформации. Вспоминать нужно было с особой тщательностью, иначе вместо себя можно было бы трансформировать туман в какого-нибудь хренокрылого монстра, хотя, как знать, возможно, когда-то давно именно таким монстром я и был, и лишь благодаря бесконечному ряду погрешностей превратился в двуруко-двуногое существо со странным самоидентификационным обозначением «человек»… На подобные мыли отвлекаться было нельзя, и «СОЗНАНИЕ» принялось за работу с нуля, с сотворения нового тумана, так как прежний уже был заражен посторонним образом. Благо, сотворение тумана у меня получалось хорошо…

 
One-two – Freddy comes for you
Three-four – better lock your door
Five-six – grab your crucifix
Seven-eight – gonna stay up late
Nine-ten – never sleep again
Never-never-never sleep again
 

Пел приятный девичий почти детский голос.

– Интересно, можно ли считать Фредди Крюгера дзенским мастером? – спросил Бенвей, когда я открыл глаза. – Я понимаю ваше состояние после всего того, что с вами произошло, и хочу, чтобы вы поняли, что это не было моим или чьим-то еще капризом, – говоря это, он выключил проигрыватель компакт-дисков. – Не мы устанавливаем эти правила, и я не извиняюсь. Прежде чем продолжить наше знакомство, мы должны были выяснить, как функционирует ваш психический аппарат в экстремальных условиях, и не только. Но пока что вам вполне достаточно считать происшедшее своего рода проверкой.

– Думаю, вы не удивитесь, если я скажу, что мне глубоко насрать на ее результаты, – бросил зло я.

– Вы любите футбол? – спросил меня Бенвей.

– Никогда не понимал эту игру, как, собственно, и другие…

– Но хоть представление о ней имеете?

Мое лицо побагровело от злости.

– Извините, я не хотел ничего сказать, просто… Пожалуйста, извините, я… – принялся извиняться Бенвей. Он вдруг показался мне таким жалким и беспомощным, что я рассмеялся. От злости не осталось и следа. Не будучи столь быстро отходчивым, я решил, что это результат действия той «гадости», которую мне дали.

– Так вот, давайте попытаемся представить себе некий трехмерный футбол, – продолжил Бенвей объяснение, как ни в чем не бывало, – как трехмерные шахматы. На игровом поле энное количество команд. Причем число «N» постоянно варьируется, но это неважно… не принципиально. Задача игроков забить мяч в единственные ворота, которые в более или менее случайном порядке материализуются в различных координатах поля. СЕЙЧАС вы в этой игре – мяч. Именно вас гоняет по игровому пространству куча игроков, остервенело пиная ногами. Вас передают от одного игрока другому. Вас теряют, потом находят, потом снова теряют. И так до тех пор, пока не забьют в ворота. Вопрос: какова ваша задача?

– Не знаю… Наверно, оказаться в воротах? – растерялся я.

– Так выглядит задача мяча в голове игрока. Но вы не игрок. Вы – мяч.

– Тогда не знаю.

– Уже лучше.

– Не нужна мне никакая игра! – психанул я.

– А вот здесь вы правы только наполовину, – обрадовался чему-то Бенвей. – Изначально игра была вам нужна, как воздух, которым, кстати, вас наполнили тоже только ради игры. Ради игры, не ради вас, кто-то потратил деньги, построил стадион, построил завод по производству мячей, нанял игроков… Без игры вы были бы попросту не нужны. Но теперь, когда вы стали центральным предметом на этом поле, вас то и дело пинают ногами, не давая возможности остановиться хотя бы на миг, не говоря уже о чем-то большем. К тому же вы тоже вовлечены в игру. У вас есть любимая команда, любимый способ попадания в ворота, любимое место на этом поле, вот только у вас нет возможности влиять на собственную траекторию. Более того, вы даже думать не можете ни о чем другом, как об отдыхе после игры…

– Наверно, я не в том настроении, чтобы вести подобные беседы, – перебил его я. Моя голова окончательно пошла кругом.

– Хорошо. Тогда мы поступим следующим образом: вам сейчас принесут вашу одежду, полностью почищенную и поглаженную. Извозчик отвезет вас домой, а когда вы решите, что хотите меня увидеть, просто поищите мою визитку в кармане ваших штанов. И не волнуйтесь, ТАКИХ сюрпризов больше не будет.

Вернувшись в номер, я первым делом брезгливо сбросил с себя одежду и отправился в душ. Там меня и накрыло. Мое тело сразу отяжелело, точно земное тяготение мгновенно выросло в несколько раз. Ноги стали как ватные, и, чтобы не упасть, я лег на дно ванны. Сливное отверстие я затыкать не стал. Закрыв глаза, я начал наблюдать за тем приятным ощущением, которое рождали в теле струи теплой воды. Я не заметил, как вода начала проходить сквозь мою плоть насквозь, как сначала тело, а затем чувства и мысли, начали медленно растворяться и вместе с водой уходить через сливное отверстие в канализацию…

Проснулся я от собственного крика.

Наверно, в ванной хорошо спать только с перерезанными венами. А вот с целыми… думаю, это как заниматься любовью в «Запорожце». Тело затекает, болит, остеохондроз начинает в полный голос заявлять о себе, и так далее. В общем, выбрался из ванны я не в самом лучшем расположении духа. Решив, что вытираться мне лень, я надел халат прямо на мокрое тело.

Выйдя в гостиную, или как эта комната называется в гостиничных номерах, я обнаружил там Алекса и Бона. Они достали из бара бутылку самого дорогого коньяка и пили его, закусывая лимоном. Говорят, лимоном коньяк не закусывают, но пить эту одубовленную чачу глоточками по-моему извращение.

– Проснулся? – спросил меня Алекс, когда я нарисовался в гостиной.

– Присоединяйся, – пригласил меня Бон, ставя на стол еще одну рюмку.

– Какого хрена вы тут делаете? – опешил я.

– Пьем коньяк. Не видишь? – ответил Алекс.

– Ты не брал трубку и не открывал дверь, – сообщил Бон.

– И что? По-вашему, это повод чтобы так вот вламываться без приглашения в чужой дом и пугать до смерти людей?

– Вообще-то это не дом, а гостиничный номер, – съязвил Алекс.

– А вы никогда не слышали о неприкосновенности жилища?

– Да чего ты кипятишься, остынь. Мы же по-свойски, – начал говорить Алекс, но его перебил Бон.

– Мы можем, конечно, выйти, а потом зайти с ордером, – грозно предупредил он.

– С каким еще ордером? – не понял я.

– С самым, что ни наесть обычным, – ответил Алекс, хлопнув себя по карману пиджака.

Я был настолько ошарашен происходящим, что забыл и про адвоката, и про права и про то, что я один из тех, с кем все же стоит вести себя несколько вежливей. Конечно же, сам по себе я был не бог весть какой персоной, но я был постояльцем «Раксиса», а это кое-что значило. «Раксис» является главным кормильцем Толеро, и его владелец – фактически некоронованный король острова, поэтому каждый постоялец – привилегированный гость короля. Это входит в стоимость… По крайней мере…