Читать книгу "Опадание листьев"

3

– Вставай, лежебока, проспишь все, – услышал я сквозь сон голос Ены.

Просыпаться мне не хотелось. Не хотелось открывать глаза, вылезать из-под теплого одеяла, чтобы убить бездарно еще один день. Вместо этого мне хотелось схватить в охапку Ену, утащить ее к себе под одеяло, покрыть поцелуями каждый микрон ее прекрасного тела, а потом продолжить по вдохновению. Но не столько Ена, сколько действительность была не в восторге от перспективы воплощения этой фантазии в жизнь, и благоразумная Ена предпочла встать на сторону садистки-действительности.

– Вставай, – настойчиво повторила она, видя, что я не спешу принимать сначала угловато-сидячее, а потом и относительно вертикальное положение, – или я вылью на тебя кружку холодной воды. Ты и так уже схлопотал на этой неделе один выговор, хочешь второй? Вставай!

На выговор мне было глубоко наплевать, а вот перспектива быть облитым холодной водой… Представив себе этот процесс, я испытал острый приступ водобоязни. Она-то и заставила меня сначала сесть на край кровати, затем, нащупав их ногами, надеть тапочки, затем встать и походкой восставшего мертвеца отправиться в сортир. Совмещая струю с внутренним пространством унитаза, я подумал, что анатомически душа должна находиться где-то между мочевым пузырем и кишечником, а иначе как еще можно объяснить тот факт, что, когда нормально облегчается кишечник и мочевой пузырь, на душе становится легче.

Завершив «философскую минутку», я перебрался в ванную. Там я обозрел свою рожу в зеркале, вспомнив Шарапова, смачно выматерился, провел несколько раз щеткой по зубам, прополоскал рот и, решив, что для утреннего туалета не в туалете этого достаточно, отправился на кухню, где меня ждал завтрак: котлетки, жареная картошка, квашеная капуста домашнего приготовления, – просто объедение, – и хороший, крепкий чай. Кофе по утрам не для меня.

Я механически набивал брюхо, когда Ена, решив, что на улице уже достаточно для этого светло, раскрыла жалюзи. К счастью, мои мозги работали в режиме «опять тупое утро», то есть фактически в режиме энергосбережения, поэтому брошенный в окно взгляд заставил меня лишь захлебнуться чаем, пустив из носа приличную струю воды, какой бы, наверно, позавидовал любой советский водопроводный кран.

За окном шел снег! Настоящий белый снег! Он медленно падал с неба на землю, и каждая снежинка напоминала мне Плейшнера из «Семнадцати мгновений весны». На фоне падающего снега в глаза бросалась красная растяжка через дорогу с написанным золотыми буквами текстом:

«Наш Бармаглот ебет всех в рот! Голосуйте за Бармаглота».

Завывшая во дворе сигнализацией машина стала моего психического здоровья контрольным выстрелом. Это было бы поистине явлением пиздеца народу, если бы вовремя не вмешалась Ена:

– Тебя что, еще прет? – спросила она.

– Что прет? – тупо переспросил я.

– Ты что, не помнишь, как вы с Удавом вчера упились молочищем?

– Еще нет, – ответил я, облегченно вздохнув.

В принципе мне было глубоко похрену, кто такой этот Удав, его я тоже совершенно не помнил, зато пережор молочища объяснял ситуацию, и этого мне тогда было вполне достаточно, чтобы сохранить рассудок в рабочем состоянии.

Проверив комплектацию: белье, рубашка, костюм, пальто, ботинки, шапка «презерватив», шарф, рукавицы (в перчатках у меня стынут пальцы), деньги, пропуск, я вышел из дома. Мороз вцепился в лицо миллиардами микробульдогов. Ненавижу зиму! Хорошо еще, что не сбылась мамина мечта переехать жить на Север – там бы я точно повесился или спился (а что еще на Севере делать?). К счастью, остановка была в двух шагах от дома. Автобус подошел минут через пять, и после тяжелых кровопролитных боев я очутился внутри.

Вопреки опасениям Ены, я не опоздал. Не успел я сесть за стол, как зазвонил телефон

– Канонов? – услышал я в трубке голос секретутки директора.

– Да, – ответил я.

– Тебя к директору. Срочно.

– Уже иду.

Когда я вошел директор (он же Бармаглот) объяснял кому-то по телефону:

– Вера и неверие относятся друг к другу, как две стороны пели Мебиуса. Так, например, выбрав путь неверия, человек может дойти до крайнего состояния фанатичной веры в свое неверие, и наоборот, до состояния неверия в свою веру. Мы же считаем важным не веру или неверие, как таковые, а нахождение той демаркационной линии, с которой можно перейти непосредственно к состоянию гнозиса или пространству за пределами рассматриваемой нами петли. Ладно, я перезвоню.

– Ну что же ты, – укоризненно сказал он мне, – сколько мы с тобой тут нянчимся, а ты так и не соизволил понять… И это, несмотря на твое особое положение.

– Какое такое положение? – удивился я, не видя в нем ничего особенного.

– Положение черного ящика и жука в муравейнике в одном флаконе, – грустно ответил он, – ну да, похоже, с тобой связываться, только время терять. Так что… Пошел Вон!!!

«Пошел вон» он проорал так, что у меня чуть барабанные перепонки не лопнули. На мгновение я увидел себя лежащим на кушетке в лаборатории. Я был обмотан проводами. Рядом Менгеле орал кому-то благим матом:

– Все сюда. Этот пидораз мерцает!

Затем Бармаглот наградил меня таким мастерским пинком под зад, что я вылетел из его кабинета.

Было холодно, людно, темно и просторно. Я был с Еной. Мы держались за руки, чтобы не потеряться в людском потоке и бежали вместе с этим потоком. Сзади стреляли, и стреляли по нам. Вокруг свистели пули. Падали раненые и убитые. Раненые истошно кричали.

– Сюда, – крикнул я Ене, увидев достаточно широкую, чтобы мы могли туда протиснуться, щель между домами чуть впереди.

Рванув по диагонали вбок, мы сумели до нее добраться и постарались забиться как можно глубже. Было тесно, зато никто не стрелял, и можно было не бояться быть затоптанным толпой. Мы стояли, тяжело дыша, а в нескольких метрах продолжалась бойня. Наконец, поток расстреливаемых людей иссяк. Я уже решил, что мы спасены, как возле щели появились вооруженные люди в черной форме.

– Проверь, что там, – услышал я чей-то приказ, касавшийся нашей щели.

Рефлекторно я попытался вжаться спиной в стену. В результате она подалась, и я ввалился в образовавшийся проход и упал на подстеленное кем-то сено.

– До вашего появления подобное считалось здесь невозможным, и ваше появление… – рассказывал вкрадчивый мужской голос. – Оно полностью изменило картину взаимоотношений вашего мира и межпиксельного пространства. И если, с одной стороны, вы стали причиной краха основной научной парадигмы межпиксельного пространства, то, с другой, ваше появление показало нам всю незащищенность нашего мирка, ведь если это получилось у вас, то, возможно, в ближайшее время к нам хлынут орды всякого сброда вроде того, что заполнил политкорректную Европу, а нам это ненужно. Вот поэтому он и назвал тебя жуком в муравейнике. Но это не все. В силу его неподготовленности твое сознание стало интереснейшим предметом для изучения. И одним из поставленных над тобой экспериментов был эксперимент по искажению твоим сознанием информации. Ведь та картина реальности, в которой вы обитаете со своим другим «я», является таковой только для вас. Поэтому в вас сначала закладывали информацию, а потом вас заставляли максимально подробно отчитываться о том, как вы ее восприняли, переработали и, главное, какова зависимость ваших действий от характера вкладываемой в вас информации. Отсюда и слова о черном ящике.

Честно говоря, тогда меня совсем не заинтересовала чушь, которую нес этот голос, поэтому большую часть слов я попустил мимо ушей. Открыв глаза, я обнаружил себя в абсолютной тьме без границ с одной единственной распахнутой дверью.

Ну и где это я? – пронеслось у меня в голове.

– Ты в единственно возможном для тебя в твоем положении месте, – сообщил голос, – а именно на Углу Всех Улиц или на Перекрестке Всех Дорог. И ты здесь не один. Он тоже здесь. Видишь, он открыл уже дверь, и если он сможет в нее войти, для тебя все будет кончено.

– А если в нее войду я?

– Дверь открыта лишь для него.

– И я должен ему помешать, – вспомнил я.

– Как он появится, хватай его и держи, пока не захлопнется дверь.

– А потом?

– Потом у тебя будет шанс.

Появление дубликата не дало мне расспросить голос о своем шансе. Он шел к двери походкой победителя, не глядя по сторонам. Наверно он мысленно уже был там, за дверью, считая, что все препятствия уже преодолены. Не долго думая, я вскочил на ноги и бросился на него. От неожиданности он не успел отреагировать, и я, схватив его в охапку, упал с ним на пол. Он принялся мутузить меня кулаками, не забывая обкладывать матом.

Наконец, дверь с громким стуком захлопнулась, и я смог разжать руки.

– Теперь, мудила, я тебя убью, – сказал он, вставая на ноги. Мне же слишком хорошо досталось, чтобы я мог встать.

Поднявшись, он начал методично избивать меня ногами. Спешить ему было некуда, и он собирался забить меня до смерти, нанеся как можно больше ударов до того, как я окончательно отрублюсь. От смерти меня спасло вмешательство Бармаглота.

– Отставить! – приказал он дубликату, и тот отступил от меня на пару шагов.

Бармаглот явился в сопровождении Алекса и Бона, одетых в странные, покрытые иероглифами длинные одеяния. В руках у них были автоматы. С появлением Бармаглота изменились и декорации: на смену тьме пришла Птицефабрика 691.

– Ты же сам говорил, что приглашение только одно, – сказал дубликат Бармаглоту.

– Да, но это должно решиться честным путем, – ответил Бармаглот.

– Это уже решается честным путем, – ответил дубликат.

– Не так! – отрезал Бармаглот.

Пока они болтали, я сумел сесть на грязном полу. Тело болело целиком и полностью. Правда, глаза, руки и ноги были на месте и вроде даже работали.

– Ладно, господа кандидаты, – обратился к нам с дубликатом Бармаглот. – Как я понимаю, примирение и слияние в вашем случае невозможно, а приглашение у вас только одно. А раз так, пусть все разрешит поединок прямо здесь и сейчас. Победитель получит приглашение, а побежденный – достойную смерть.

– А как насчет двери? – спросил Бармаглота дубликат.

– Она уже здесь. Господа Иахин и Воаз, – он кивнул в сторону Алекса и Бона, – и есть ваш искомый дверной проем.

– Тогда давай все решим прямо сейчас, – потребовал дубликат.

– Хорошо, – согласился с ним Бармаглот, – только сначала уровняем шансы.

Эти слова были командой для Алекса с Боном, которые сбили дубликата с ног и хорошенько отделали его ногами к моей нескрываемой радости.

– Ну вот, теперь вы в одинаковом физическом состоянии, – сказал Бармаглот. – Можно начинать.

Достав из воздуха два пистолета, Бармаглот вручил их нам с дубликатом.

– У вас по пять патронов, – сообщил он.

Затем Алекс с боном развели нас на расстояние 20 шагов и развернули спиной друг к другу.

– Повернуться и стрелять можно только по команде пли, – проинструктировали нас секунданты, затем отошли на безопасное расстояние.

Мы остались один на один в ожидании команды…

Я не могу описать свои чувства. У меня нет подходящих слов. Скажу лишь, что вот так, стоя спиной к смерти, я подумал, что физическая боль – это не всегда плохо. Иногда она защищает от более сильных и более неприятных эмоций.

А потом прозвучала команда «Пли!».

01 07 10

Опадание листьев

Только не отвергай это учение как ложное, потому что я сумасшедший. Причина моего сумасшествия – в истинности этого учения.

Керри Торнли. «Principia Discordia».

1

– Вперед, – приказал мне детина в маске, указав стволом автомата на директорский кабинет.

Наконец-то. Стараясь не делать резких движений, я встал со стула и, пройдя через вестибюль, вошел в кабинет, ставший временно комнатой для допросов. За директорским столом, сидела симпатичная женщина лет сорока на вид. Красивое лицо, черные волосы, короткая стрижка. Белая блузка, серый пиджак… Все, что было ниже пояса к моему огромному сожалению скрывал стол. Портили картину потухшие огоньки в ее глазах, которые когда-то плясали там чертиками. Потом кому-то или чему-то удалось их затушить. С тех пор эта женщина стала собственной тенью, чего никогда не смогут заметить те, у кого нет и не было подобного блеска в глазах.

На столе перед ней лежал или стоял открытый ноутбук и сканер отпечатков пальцев.

– Здравствуйте, – сказал я, входя.

– Здравствуйте, – ответила она, – проходите, садитесь, положите правую руку сюда, – на сканер, – так, чтобы ее положение совпало с изображением ладони на приборе.

Она произносила это, наверно, уже в сотый раз за вечер, поэтому, думаю, не надо объяснять, какая у нее при этом была интонация и выражение лица.

Я положил руку, куда следовало.

«Клянусь говорить правду, только правду и ничего кроме правды, и да поможет нам Джа»! – так и вертелось у меня на языке, но я не осмелился ерничать. Полицай – он и в Африке полицай.

Когда, считав отпечатки, сканер зачирикал, я убрал руку. На экране монитора появилось мое досье, и полицейская приступила к допросу:

– Фамилия? Имя? Отчество? Год рождения? Адрес?..

Она спрашивала, я отвечал. Предельно глупая формальность, если учесть, что все эти данные уже были на мониторе ее ноутбука.

– Работаете или на пособии? – спросила она.

– Работаю.

– Где?

– Здесь, в клубе.

– Кем?

– Поэтом.

– Я серьезно, – сказала она, одарив меня недовольным взглядом.

– И я серьезно. Я провожу здесь два раза в неделю поэтические вечера.

Теперь она посмотрела на меня, как на какого-нибудь марсианина.

– И много у вас слушателей? – спросила она, решив, наверно, поверить.

– Полный зал.

– Правда, что ли?

– Приходите как-нибудь, посмотрите. Только без кордебалета. К вооруженным людям подходят только революционные стихи, а это не мой жанр.

На этот раз она улыбнулась.

– Причина лишения гражданства? – привычно спросила она, но потом, прочитав в соответствующем параграфе или пункте досье, что мой статус все еще «гражданин», удивленно спросила, – так вы гражданин?

– Вполне возможно, – ответил я.

– Где ваш паспорт гражданина?

– Потерял, – соврал я. На самом деле я его сжег, перейдя на эту сторону от «Желтой стены».

– Я могу вас направить на тест на употребление незаконных для гражданина веществ, а потом…

– Спасибо, но мне это не надо, – перебил ее я.

– Почему?! По вам же видно, что не употребляете. Даже траву.

– А если и так?

– Вы что, не понимаете, что это, возможно, ваш последний шанс вернуться в приличное общество?

– Я понимаю. И спасибо вам за участие в моей судьбе, но я не хочу.

Она вновь посмотрела на меня, как будто я у нее на глазах превратился в марсианина.

– Может, вы объясните мне причины такого вашего…

– Поведения? – подсказал я.

– Пусть будет поведения.

– Боюсь, я не знаю, как объяснить, – ответил я.

Я действительно не знал, почему пять лет назад бросил все и, перейдя через кордон, спалил свой паспорт гражданина. Когда это просыпается в тебе, у тебя просто нет иной возможности, кроме как идти туда, куда оно тебя ведет. Ты бросаешь уютный дом, прибыльную работу, невесту, друзей и идешь, не понимая куда и зачем… В моем случае за «желтую стену» и там, повинуясь порыву, сжигаешь свой паспорт, сжигая тем самым мосты. Когда тебе потом пытается вдруг помочь полицейская, ты отказываешься. И вы оба не понимаете, почему.

– Ты ведь знаешь, что будешь жалеть, – перешла она от такого на «ты»…

– Знаю.

– Тогда какого ты?..

– А вот этого я не знаю.

– Ладно, свободен. И… Какой же ты идиот! – с этими словами она подписала мой пропуск.

– Возможно, вы правы, – ответил я, вставая со стула. И уже у самой двери добавил, – спасибо вам. Вы – хорошая женщина. Очень хорошая. Вы из той ныне редкой породы людей, которые стараются помочь людям просто так, без всякой выгоды.

Какие же черти занесли тебя в полицию? – подумал я, но вслух этого не сказал.

Показав пропуск мордоворотам у двери, я вышел из клуба.

На улице было прохладно, и даже раскалившийся во время дневной жары асфальт успел подостыть и не отравлял своим жаром воздух. Утомленный полицаями, я решил пройтись пешком, благо идти было минут двадцать-тридцать. Район у нас был не безопасным, поэтому улицы не были людными. Мне бояться было нечего. Для здешнего населения я был своего рода священной коровой, раздающей путевки в рай. Я был под защитой, и для любого наезд на меня гарантированно не прошел бы без последствий. К тому же я ни к кому не цеплялся, не лез в чужие дела и старался быть вежливым. Это позволяло мне ходить на работу в клуб без ствола в кармане.

Грация уже ждала у меня дома. Она лежала на кровати поверх одеяла в чулочках и летних сапожках на высоких каблуках. Ничего другого из одежды на ней не было. Она читала «Квантовую психологию».

Женщина-сфинкс или женщина за семью замками… Впервые я увидел ее на дне рожденья приятеля пару лет назад. Тогда она сначала устроила стриптиз на столе, а потом села за пианино и врезала Рахманинова, да так, что я до сих пор не мог освободиться от ее чар. Не мог и не хотел. Вскоре она стала мне самым родным незнакомым человеком. Почему незнакомым? Во-первых, я до сих пор не знаю, где она живет и как зарабатывает себе на жизнь. Она приходит сама, когда ей вздумается. Иногда предварительно звонит по телефону. Иногда приходит без звонка, открывая дверь своим ключом. Она меняет роли, как перчатки, исполняя каждую из них с поразительным мастерством: проститутка, делова женщина, светская львица, «блондинка», домохозяйка, интеллектуалка, роковая женщина… При этом всегда красивая, всегда с озорным блеском в глазах и всегда сводящая с ума…

– Чего так долго? – спросила она, когда я, приняв наскоро душ, улегся рядом с ней на кровать.

– Полицаи в клуб нагрянули, – ответил я, целуя ее в губы.

– Тогда ты, наоборот, слишком быстро.

– Они устроили допрос прямо в клубе.

– Понятно. А что им было надо?

– Не знаю. Наверно, опять кто-то нашухерил в «Муравейнике».

– Сегодня я хочу быть туманом. Холодным-холодным туманом…

– Как пожелаешь, милая… Как пожелаешь…

Мы начали превращаться в туман. Мы обволакивали друг друга объятиями, перетекали друг в друга поцелуями. Наши ласки были медленными и нежными, как гипнотический танец тумана. Мы не спешили, и когда я добрался до ее киски, она была мокрой-мокрой, словно от осевшего на нее тумана. Я принялся ее лизать. Я лизал медленно, словно это не я, а сам туман ласкал ее лепестки. Нектар был слегка пряным, островатым на вкус, а еще он сносил мою крышу напрочь. Затем, когда она была готова кончить, я сел и усадил ее сверху лицом ко мне. Она сидела на нем, обнимая меня руками и ногами.

– Не шевелись, – прошептал я, просто смотри мне в глаза и постарайся впустить в себя мой взгляд как можно глубже.

– Хорошо, – ответила она.

Мы впустили в себя друг друга, и лишь когда мы начали свободно перетекать из тела в тело, она начала ласкать мой член мышцами влагалища, все также медленно, в ритме тумана, пока смерть, (а оргазм – это смерть), окончательно не объединила нас в единое целое со всем сонмом богов. Тогда мы, счастливые, повалились на бок и впервые за этот сеанс любви поцеловали друг друга по-настоящему страстным поцелуем.

– Разуешь меня? – попросила она, сладко потянувшись, когда мы вернулись из безвременья.

– Конечно.

Я спустился с небес к ее ногам и, стараясь быть нежным, снял сначала сапоги, затем чулки. После этого мне захотелось приласкать ее маленькие, идеальной формы ступни, и я начал целовать их, покусывая подушечки пальцев, затем подушечки на подошве сразу за пальцами…

– Сумасшедший, они же вспотели, – прошептала она.

Вспотели и были солеными на вкус, но она была настолько моей, что запахи ее тела не казались мне неприятными. Затем, когда мой член вновь набух, я взобрался на нее и в миссионерской позе трахнул на грани с грубостью. Она кончила чуть раньше меня, а когда кончил я, мы легли рядом и провалились в глубокий сон, не разжимая объятий.

Она ушла до моего пробуждения. Упорхнула в свою жизнь, куда у меня доступа не было. Улетела, чтобы потом вернуться, как Карлсон, который живет на крыше. Меня ждало обычное утро или, лучше сказать, день: подъем, заход в сортир, душ, завтрак, чашка крепкого кофе.

Затем я включаю музыку. Устраиваюсь удобно на кровати, закрываю глаза.

Я расслабляю руки… ноги… спину… живот… грудь… плечи и шею…

Особое внимание я уделяю лицу: лбу, глазам и векам, губам, челюстям, языку…

Затем я внутренним взором сканирую свое тело, начиная с пальцев ног…

Я медленно двигаюсь вверх, останавливаясь там, где осталось напряжение…

Я концентрирую свое внимание на напряженных участках тела и жду расслабления…

Я прохожу свое тело снизу вверх несколько раз… до тех пор, пока оно не превращается в нечто бесплотно-аморфное.

Затем я отключаю Мир.

Сначала я мысленно отключаю дальний космос… затем ближний… затем солнечную систему… землю… свой дом… комнату… себя

Затем я отключаю свой мозг, для чего мысленно выключаю воображаемые выключатели сначала во лбу, затем в затылке, затем в темени…

После этого я настраиваюсь на музыку…

Я пропускаю ее сквозь себя, через все тело, и, проходя через меня, она растворяет все, что осталось еще не растворенным. Затем музыка подхватывает меня и переносит в океан звуков, и я растворяюсь в океане, становлюсь им… бескрайним, безбрежным, безграничным…

Я полностью исчезаю в этом океане… я превращаюсь в ничто… в ничто в мире музыки…

Я пребываю в этом состоянии до тех пор, пока мои глаза не открываются, и я не возвращаюсь в реальность…

После этого я лежу еще какое-то время, пока тело вновь не осознает себя, затем поднимаюсь с кровати.

Часа в четыре вечера позвонила Грация.

– Пойдем куда-нибудь поедим? – предложила она.

– Пойдем. Где встречаемся?

– У тебя.

– Хорошо. Когда?

– Прямо сейчас, – ответила она, открывая дверь своим ключом.

На этот раз на ней было платье скромницы. На ногах босоножки на невысоком каблучке. Прическа предельно простая. На лице ни капли косметики.

– Куда пойдем? – спросил я.

– Сначала сюда, – ответила она, увлекая меня в спальню.

Она усадила меня на кровать и, сорвав с меня трусы (на мне были только они), впилась ртом в подскочивший к тому времени член. Она принялась играть с ним ртом, как с игрушкой, наплевав на все техники минета. Она играла с членом, а я словно бы выкачивался через него в абсолютное ничто. Когда последняя капля меня покинула тело, я взорвался оргазмом чистой энергии. Я кончил, но не спермой, а огнем, извергая его из каждой поры своего тела.

– Вот теперь можно пойти поесть, – сказала Грация, глядя на меня все тем же взглядом святой девственницы.