Читать книгу "Мои воспоминания и детективы. Рождённый в СССР"

Красота Сибири, конечно, нас покорила. Бойцам эти все красоты были близкими и родными, а я, родившийся и выросший в Европейской части страны, не мог налюбоваться на красоту таежных рек с их крутыми берегами, могучими вековыми хвойными деревьями, каменными утесами, по которым, возможно, бродил, когда-то сам Ермак. А вот начиная от Кушки, к сожалению, любоваться особенно нечем. Степи и степи. Причем, безжизненные. А вот по Казахстану мы ехали без единой остановки пять суток. Скорость состава была очень большая, и нас трясло как на плохой телеге по каменистой дороге. Казалось, что все внутри нас скоро оторвется и вывалится через лопнувший от тряски живот. Мы даже толком не могли приготовить еду, чайник на буржуйке плясал как сумасшедший. Его приходилось держать за ручку, чтобы не спрыгнул и не ошпарил нас кипятком. Готовить еду было просто невозможно, поэтому мы ели рыбу и тушенку с огурцами и хлебом. Но вот первая станция, и наши платформы загнали в тупик на переформирование состава. По пути нас много раз переформировывали. Но там отцепляли по два-три вагона, которые уже пришли по своему адресу, а здесь было полное переформирование и то ли по ошибке, то ли специально, но две наших платформы отцепили от эшелона и покатили в другой тупик. Я, естественно, был начеку и запрыгнул на эти платформы на ходу, покатил вместе с ними, а когда платформы остановились, я подошел к сцепщику. Сказал ему, чтобы тот отогнал наши платформы обратно, иначе я буду применять оружие (а я имел такое право в соответствии с уставом караульной службы). Он посмотрел в свои записи, сверил номера в них с номерами наших платформ. Переговорил с кем-то по рации и признал, что, действительно, это ошибка, затем отогнал наши платформы обратно. Но наш эшелон уже переформировали, и эти платформы прицепили нам с другой стороны теплушки. Вот это уже было гораздо хуже. Ведь лавочка-то на платформе была одна и когда все платформы были одна за другой, все машины хорошо просматривались одним часовым.

Вот теперь приходилось на каждой остановке выскакивать из теплушки еще одному и смотреть за теми платформами, что были с другой стороны теплушки. Это однажды чуть не привело к гибели бойца. Соскочив на одной из стоянок, боец стал охранять платформы. Одет он был очень тепло, поскольку осенью на Дальнем Востоке ночи были уже холодными. Но вот поезд без предупреждения снова начал двигаться, и боец на ходу начал запрыгивать в теплушку. Я всегда страховал как посадку, так и высадку бойцов. Схватил его за одну руку, а второй держался за вагон, товарищ мой второй своей рукой ухватился за скобу вагона и, поставив одну ногу на железную ступеньку, оттолкнулся второй ногой от насыпи щебенки и хотел запрыгнуть в теплушку. Но теплая верхняя одежда оказалась тяжелой, да и усталость за месяц путешествий сделала свое дело. Он потерял равновесие. Я увидел, как его нога соскальзывает со ступеньки, и по инерции уходит под вагон на ходу поезда. Моя рука сжала его руку крепко-крепко и что было силы, я потянул его обратно в вагон. Он тоже не растерялся и на ходу, оттолкнувшись от рельса двумя ногами, как мячик, запрыгнул в теплушку. Мое сердце билось как сумасшедшее, лоб покрылся холодным потом, даже колени слегка дрожали – вот какой стресс, за несколько секунд.

Все же не зря я так физически хорошо готовил своих пограничников, именно в таких ситуациях спортивная подготовка спасает им жизни. Открыв бутылку со спиртом, я налил себе полкружки и выпил залпом, не закусывая, но спирт не брал меня – до такой степени я был напряжен от стресса. Только выпив в третий раз, я почувствовал, как мое тело расслабилось. И ужасно захотелось кушать. Съев банку тушенки и два малосольных огурца, я, наконец-то, смог уснуть.

На следующей станций при проверке, мы обнаружили, что стекло нашей одной машины разбито. Я сначала подумал, что может пацаны бросили камень по ходу движения поезда. Есть ведь такие шутники на наших железных дорогах. Но когда мы открыли машину, обнаружили, что электрическая печка салона выломана и валяется на полу, видимо, вор не успел ее вытащить, и убежал без добычи, услышав, что часовой спрыгнул с теплушки. Что делать, ведь это наш недосмотр и надо принять соответствующие меры. И это значит, что по приезду нам придется вернуть стоимость разбитого стекла. На одной из станций, напротив нас, остановился эшелон, на платформе которого стояли похожие на наши машины, которые никто не охранял. Ребята, пока я отдыхал в теплушке, быстро вытащили стекло из чужой машины и вставили в нашу кинопередвижку. Мне они об этом ничего не сказали.

Недалеко от Владивостока стало холодно, да так, что один из моих бойцов, сидя на лавочке, на открытой платформе, простыл и заболел. По симптомам – было похоже на бронхит, но я опасался, что всё гораздо серьезнее. И оказался прав. Не дожидаясь прибытия на станцию, я делал ему спиртовые компрессы и растирания спины и грудной клетки. Это ему временно помогало, хотя бы немного облегчало сильнейший кашель.

Спустя два дня с момента заболевания бойца мы прибыли на вокзал, и я сразу повел его к дежурному врачу. После осмотра врач диагностировал воспаление легких. Я позвонил в пограничный госпиталь города Владивостока, и оттуда прислали санитарную машину и забрали моего бойца. Его оружие и всю амуницию, мы, конечно, забрали и уже без него сдавали привезенный груз.

Из-за буржуйки мы выглядели как «копченые». Не мывшиеся чуть более месяца, мы сразу же направились в баню, как только сдали кинопередвижки. Выстирали вещи, хорошенько попарились и пошли отдыхать. На следующий день я взял билеты на все тот же ковбойский поезд от Владивостока до Находки. Загрузившись со своим ящиком, поехали в свою воинскую часть продолжать службу по охране границы. Но эта командировка еще долго будет сниться мне ночами, да и моим бойцам, я думаю, тоже. Через месяц приехал, вылечившись, и тот солдат, которого мы оставили в госпитале во Владивостоке. Хорошо, что все обошлось, что называется, «легким испугом».

Из-за буржуйки мы выглядели как «копченые». Не мывшиеся чуть более месяца, мы сразу же направились в баню, как только сдали кинопередвижки.

Груз 200

На одной из пограничных застав Сахалинского пограничного отряда Корсаковской комендатуры, застава называлась «Озерской». По имени поселка, где находилась. Произошло страшное чрезвычайное происшествие. Там застрелился солдат. Причем, ему оставалось служить всего три месяца. Все понимали, что это не «дедовщина».

По результатам тщательного расследования установили, что это результаты неразделенной любви. Этот солдат познакомился с местной поселковой девушкой, встречался с ней и хотел на ней жениться, настолько все было серьезно. Но однажды, убежав в самоволку, так сказать, с внезапной проверкой. Он обнаружил ее спящую с местным парнем, который, видимо, для нее значился как «запасной вариант». После резких объяснений с этой девушкой солдат возвратился на заставу и пошел в наряд на пост технического наблюдения. А возвратившись с наряда, ушел в столовую чистить оружие. Дальше все пошло согласно банальному сценарию: улегшись на пол, он вставил патрон в патронник и выстрелил себе в подбородок. Пуля прошла сквозь череп и вышла у него на макушке, отколов кусок черепной коробки. Прибежавший на выстрел дежурный по заставе увидел лежащего в луже крови бойца с дырой в голове.

В таких случаях все действуют строго по инструкции: доклад начальнику, мигом прилетела на санитарном вертолете «медицина», а на втором вертолете комиссия. Боец умер мгновенно, и медики уже ничего не могли сделать, только привели его тело в порядок. Комиссия разобралась быстро: начальнику строгий выговор, замполиту строгий выговор за плохую работу с личным составом. Но это было лишь начало той беды, которая внезапно накатывала на командование пограничного отряда. Солдат этот прибыл из Литвы, а отношения с Балтийскими республиками тогда были на пределе. Митинги и демонстрации по отделению от СССР Литвы, Латвии и Эстонии уже набирали силу. И тут очень некстати такое происшествие. Нужно кому-то везти этот «груз 200» в Литву. Смелых офицеров, однако, не нашлось, все отказывались, вплоть до увольнения – знали, чем может закончиться такая поездка.

Командир вызвал меня и приказал сопровождать «груз 200», мне ничего не оставалось делать, как поехать в эту неприятную со всех точек зрения командировку. Мне дали для сопровождения двух бойцов и, загрузив гроб, запаянный в цинк и уложенный в деревянный ящик. Мы поехали через всю страну. Вначале на машине от заставы до аэропорта Южно-Сахалинска. Дальше наш путь продолжился на самолете до Красноярска, там пересадка и перегрузка в самолет до Москвы, а оттуда самолетом в Литву.

Приземлились мы в столичном аэропорту, нас встретили родственники на бортовом ЗИЛе с открытым верхом. Загрузив «груз 200» в кузов, мы тоже сели в кузов и поехали в тот поселок, из которого солдат-литовец призывался в пограничные войска. По дороге был ужасный туман, как белое молоко, ничего не было видно в пяти метрах, и было такое впечатление, что мы плыли в облаках. Все родственники, сидевшие рядом с нами, молчали на протяжении всего пути. Они ничего не спрашивали, и мы молчали. Приехав, наконец-то, в поселок, я заметил, что туман сразу пропал, будто мы спустились с небес на землю, и то, что было дальше, для меня до сих пор дико и неприятно. Я же знал, причину смерти бойца и мне было его искренне жаль. Но то, что происходило, меня потрясло еще больше. Разломав ящик, его многочисленные родственники вскрыли цинк, извлекли гроб. Затем они вынули из гроба тело, раздели бойца полностью, переодели его в свою национальную одежду и положили в свой заготовленный заранее гроб, а ящик и гроб «груза 200», в котором солдата привезли. Форму пограничника вместе с зеленой фуражкой сожгли на костре тут же во дворе. Когда я смотрел на то, как горит зеленая фуражка, мне хотелось «порвать» всех присутствующих на части. И в этот момент почему-то вспомнилась казнь пограничника из книги про «лесных братьев». Раздетого бойца родственники тщательно осматривали, изучили каждый сантиметр его безжизненного тела. Я так понял, что искали синяки и кровоподтеки, но их не было. Совершив какие-то свои обряды (его семья придерживалась католической веры), родственники установили гроб в комнате и начали отпевать, прощаться, а затем повезли тело к месту захоронения. Я хотел со своими бойцами тоже присутствовать на похоронах, но нас не пустили. И все говорили только на литовском языке, косили на нас свои негодующие взгляды, будто это мы убили солдата или каким-то образом были причастны к его смерти.

После захоронения все начали поминать усопшего за большим столом. Нам накрыли стол отдельно в углу двора и поставили на стол только водку, хлеб и селедку. Вот как они думали о нас тогда, и почему-то мне кажется, что не лучше думают и теперь. Хорошо, что я захватил с собой сухой паек. Мы не стали пить, ибо понимали, что есть опасность драки, а рукопашный бой во хмелю опасен не только подвыпившей родне, но и нам. Скажут потом, что пьяные пограничники нахамили. Дескать, пришлось их кулаками успокаивать. Перекусили мы с ребятами, помянули усопшего сослуживца, встали из-за стола и вышли на улицу, чтобы не видеть косых взглядов и не слышать явно направленных в нашу сторону угроз на литовском языке. Когда вся компания уже хорошо выпила, начала формироваться очень агрессивная группа, которая все рвалась к нам, чтобы с нами расправиться, но их удерживали другие, видимо, более лояльные родственники. Все бросить и уйти с траурного мероприятия, было как-то неудобно, родственники покойного могли подумать, что мы струсили или чего хуже, что мы выказываем им свое неуважение. Поэтому, мы продолжали находиться у этого дома. У меня, как и полагается, был собой пистолет «Макаров» и шестнадцать патронов к нему. Но он у меня был в потайной кобуре и не виден окружающим, я на всякий случай расстегнул китель, решив, что, если будут бить моих бойцов, и им будет угрожать смерть. То после предупредительного выстрела вверх, человек пятнадцать я успею положить, наиболее ярых до расправы литовцев. И сейчас, спустя много лет после того случая, я понимаю, что сделал бы это. Но тут к нам подошел один мужчина и сказал мне, что дело обстоит плохо. Нас хотят растерзать за смерть гражданина свободной Литвы. Поэтому мужчина предлагает нам поскорее сесть в его машину, чтобы уехать в аэропорт. Я его спросил, будет ли это удобно и не обидятся ли остальные родственники за то, что мы уехали. Но он ответил, что как раз это родственники и просят увезти нас «от греха подальше». Упрашивать нас долго не надо, мы сели в машину и поехали в аэропорт. Купив билеты и поблагодарив литовца за эту услугу, мы пошли в кафе и там-то помянули по-настоящему усопшего пограничника. Нам все пограничники одинаково дороги, какой бы они национальности ни были и какой бы они религии не придерживались – пограничное братство нерушимо. Ведь не зря в приказе Министра обороны СССР написано, что солдат, сержант срочной службы, считается погибшим «при исполнении служебных обязанностей» независимо от того, что явилось причиной его смерти. В армии нет «самострелов». Как бывало, не зная вышеупомянутого приказа, пишут разные корреспонденты, разжигая при этом ненависть к армии между народами и между религиями.

Печально возить такие грузы из армии на родину, но мы – солдаты и делаем то, что нам прикажут. А наше сердце всегда на стороне простого солдата, его родителей, его родных и близких. И мы искренне скорбим вместе с ними. Не успел я еще отойти от этой поездки в Литву, как снова произошло самоубийство и тоже на почве неразделенной любви. «Ребята, что вы делаете с собой?» Хочется кричать каждому солдату. «Очнитесь!» Головой надо думать, а не тем, что ниже пояса выросло. Если девушка ушла, неизвестно, кому еще сильнее повезло!? Я понимаю, молодость – она у всех примерно одинакова, я тоже мог бы застрелиться, если бы меня вдруг бросила та единственная, а их у меня было три. Из-за каждой из них я мог бы застрелиться, но только на словах и в письмах.

У этого застрелившегося пограничника дома была девчонка, которая его провожала в армию и верно его ждала. И это подтверждает мои мысли о том, что молодость – это глупость, возведенная в третью степень. Меня, как опытного «похоронщика», откомандировали сопровождать и этот «груз 200». Хорошо, что парень жил в Приморском крае, недалеко от Хабаровска, и участь Литовской эпопеи меня точно здесь не ожидала.

Когда пограничника одевали и укладывали в гроб, а затем запаивали в цинк, я не присутствовал. Мне уже передали деревянный ящик с надписью «груз 200» и инвентарным номером. И из-за этого, когда мне пришлось его вскрывать по прибытию на родину бойца, возникли некоторые «заморочки», но об этом – потом.

Мы на самолете прилетели в Хабаровск, нас встретили родственники тоже на бортовом, без тента, ЗИЛе. И это не последнее совпадение, бросившееся мне в глаза. Встречал меня отец и дядя погибшего солдата. Отозвав меня в сторонку, они попросили, чтобы я не говорил никому правду о том, что парень сам застрелился. Я им объяснил, что военкомат непременно скажет всем правду, и я буду выглядеть лжецом. Но они уж очень слезно просили, мне пришлось согласиться. Ведь парень был из деревни, а тогда еще во многих местах самоубийство – это позор и не по-христиански. И таким образом, зная приказ Министра обороны СССР, что всем солдатам положены все воинские почести независимо от причины гибели, я пошел на этот обман. Мы договорились, что я скажу, что сам этого не видел, но командование передало, что во время чистки оружия произошел несчастный случай. Оружие выстрелило само по себе, а пуля попала парнишке в голову.

Когда мы поехали от аэропорта к дому, нас снова, как и там, в Литве, окутал густой туман. Мы снова плыли, как в облаках, до самой деревни. Это совпадение поразило меня больше всего. Неужели Бог нам подавал сигнал, что он все видит и укрывает нас от всех злых глаз и злых людей, которые могут осудить мертвого или нас, решивших сказать не всю правду людям. Не знаю, была ли это святая ложь, но, думаю, Бог всех рассудит. Но когда меня родственники спросили о причине смерти, я ответил все так, как и договорились предварительно с дядей и отцом солдата. Однако, военком поступил по-иному, когда ответил родителям, что их сын самострел и никакой оркестр ему не положен и почетный караул тем более. Кроме неимоверного горя от гибели сына, над этой семьей нависла еще и стена позора.

Я, понимая напряжение родителей и убитую горем мать, сел с дядей и отцом бойца на автомобиль и поехал к военкому. Тот, естественно, сразу вспылил и начал орать, что меня накажут за ложь и вообще он бы таких бойцов закапывал бы в одной шинели без гроба. Однако, «крикун» оказывается, работая в должности военкома, не зал приказа Министра обороны. Я ему вежливо напомнил об этом и порекомендовал прочитать приказ заново. Этот приказ был под грифом «секретно» и его не оказалось в военкомате. Мы вместе с военкомом поехали в ближайшую воинскую часть и там, получив разрешение на ознакомление военкома с приказом, прочитали его. Как же военком был удивлен и как его «свиные» глазки забегали после прочтения. Он начал извиняться перед родственниками и тут же дал команду срочно выслать военный оркестр в деревню для похоронных мероприятий.

Мы вернулись в деревню с оркестром, и все успокоились. Пришло время открывать цинк. А я ведь не знаю, что в цинке. Есть там гроб или нет, как одет солдат, и вообще, как он там выглядит? Наступила минутная пауза, я так подумал и пришел к выводу, что не может быть иного, чем было раньше, не могло командование не выполнить всех положенных по приказу обязанностей. И я дал добро на вскрытие цинка. Когда цинк вскрыли, внутри оказался прекрасно сделанный и обитый как положено гроб. При вскрытии гроба оказалось, что лежал их мальчик в пограничной форме, со всеми его воинскими наградами на кителе. Выглядел как живой. Минутное молчание прервали рыдания, и вопли убитых горем матери и родни. Просто не передать словами все, что было выслушано мной за этот час прощания. Девушка солдата училась к этому времени в десятом классе, и, если бы он вернулся, они бы поженились осенью. Но весна забрала его вместе с той мимолетной любовью вдалеке от родного села, на острове Сахалин. Оркестр, прибывший к дому, играл траурную музыку, заглушая вопли скорбящей родни, которые как нож по сердцу ранили каждого присутствующего.

Прощания закончились, гроб понесли по деревне, вслед за машиной. Я нес его портрет. Мои бойцы сопровождения несли крышку гроба. Выйдя за деревню, гроб и венки сложили на машину и медленно поехали к кладбищу. Мои солдаты стояли возле изголовья по стойке смирно, изображая почетный караул, а оркестр все играл и играл траурную музыку, как будто извиняясь за то, что не своевременно прибыл на похороны.

Похоронили молодого бойца возле дедушки, участника Великой Отечественной войны. И гладя на могильную фотографию деда, я увидел ясное сходство его с внуком. Как же они были похожи внешне, а какие разные судьбы. После похорон у меня от крика и стонов родни так разболелась голова, что не знал, что делать. Вернувшись к дому, я попросил позволить мне прилечь, в надежде, что боль пройдет, но она не проходила. Родственники и односельчане сели за стол поминать, а меня нет. Начались шептания, мол, почему офицер не идет, не уважает, значит. Ко мне подошел дядя покойного и сказал, что тотчас же меня вылечит. Налив мне рюмку коньяка, велел выпить, я повиновался. И, как по мановению волшебной палочки, боль ушла. Я пришел к столу, извинившись за опоздание. Когда до меня дошла очередь говорить тост, я произнес следующее: «У меня самого двое детей, я их люблю безмерно и молю Бога, чтобы никто из родителей не испытывал такого горя и страдания, какое выпало на долю этой семьи. Ваш сын был настоящим воином, пограничником, и мы будем помнить всегда о нем, как об отличном бойце, защитнике Родины. И пока мы о нем помним, он жив наших сердцах и нашей памяти. Вечный ему покой и царствие небесное». Выпив до дна еще рюмку коньяка, я как-то невольно вспомнил те похороны, что были в Литве: меня передернуло от тех воспоминаний. Уж больно разными были два приема. После похорон этого молодого человека я больше уже никогда не соглашался на сопровождение «груза 200». С меня и этих хватит на всю оставшуюся жизнь.

После похорон этого молодого человека я больше уже никогда не соглашался на сопровождение «груза 200».