Читать книгу "Белая Лебедушка"

Взял спокойно Лёва Яшин!

 
Я, надев из ситца платье,
И внучка как сам-лакей,
Взяв за ручку, на занятья
Повела играть в хоккей…
 
 
Шли мы, шли… Чрез время оно
Внук пустился в громкий плач:
– На трибуну стадиона
Отведи! Увидеть матч
 
 
Я хочу, бабуль, футбольный,
Бьют там ножками все в мяч,
А ему совсем не больно,
Он летит к воротам вскачь! —
 
 
Так желанье распалилось,
Что унять усилий нет.
Некто вдруг мне: «Сделай милость,
На, «за так» возьми билет
 
 
И порадуй-ка мальчонка,
Не залей азарта в нём!»
Хвать! – билет внук и презвонко
Горлопанит: «Ну, пойдём!»
 
 
Затащил вмиг на сиденье,
А их там – за рядом – ряд…
А людей, скажу в сравненье,
Как на пнях в лесу опят…
 
 
Гвалт такой! – заткнула уши.
Все взъерошены, свистят,
Друг на дружку – будто клуши,
Стерегут коль те цыплят…
 
 
И кричат, маша руками,
Выпускают страстный пар,
Будто в поле – кучей сами:
– Тьфу! Да разве то удар?! —
 
 
Осужденья голос зычный
Вмиг подхватывает рать:
– Да тебе ещё в пряпичный
Лишь, мазила, мяч играть!
 
 
– Да! – им вторит расписклявый
Голосочка внука звук…
– А вратарь – башмак дырявый!
– Встал в ворота, а без рук!
 
 
Мячик вдруг ко мне пальнули…
Хвать! – его руками вмиг:
– Не отдам! Не ждите. Дули! —
Стадион же сразу в крик:
 
 
– Не тяни, бабуся, время,
Мяч верни быстрей назад,
Не глумися ты над всеми,
Дай голов дозреть парад!
 
 
Нет вокруг затычки свисту!
Ноль – капризных внука слёз:
Мяч, луча, он футболисту —
Настоящему! – отнёс.
 
 
Тот погладил по головке…
И захлопал стадион!
Покраснел тут внук неловко,
Стал, как рак, с смущенья он…
 
 
А на поле продолжалось
Ногобеганье стремглав!
Нет голов лишь. Эка жалость!
Раззадорился мой нрав,
 
 
Я в азартном тоже крике,
Крутит мельница пыл рук…
Я «болею» уж! Вся в пике.
Стал футбол вдруг сердцу друг.
 
 
Тут я выбрала команду,
За которую болеть,
За неё, мою отраду,
Это делать буду впредь!
 
 
Но противника нахальство
Просто хлещет через край…
– Эй, судейское начальство,
Ты за грубость покарай!
 
 
Нарушение же было…
Все кричат: – Долой судью!
– С поля вон его! На мыло!
– Он неправ, с судей – адью!
 
 
Вдохновясь таким судейством,
Враг дошёл до кулаков,
Проявив своё злодейство,
Стал сбивать уж игроков,
 
 
Всех повывел, всех из строя,
Лишь один, как столб, – вратарь…
– Это что, – кричу, – такое?
Нарушителей ошпарь!
 
 
Ноги туточки невольно
В поле вынесли меня…
– Эй, вратарь, не плачь. Довольно!
Дам им жару и огня!
 
 
И, схвативши мяч в охапку,
Понеслась к воротам их:
«Все запомните вы бабку,
Дам морально вам в под дых!»
 
 
Но судья пресёк стремленье,
Тут же свистнул в свой свисток:
– Ты, бабуся, нарушенье
Совершила. Право ног
 
 
Лишь вести к воротам мячик.
Получай за то штрафной! —
Взорвалась – а как иначе! —
И как стукну головой,
 
 
Мяч влетел, стремглавши, в сетку!
Стадион взорвался: – Гол!
– С центра! – дал судья отметку.
– Ай, да, – крики, – слабый пол!..
 
 
Наших всех уж санитары
Отнесли в свой лазарет…
Игроки, как волки, яры,
На меня прут, спасу нет!
 
 
Ну, нарушила я что-то…
Вмиг пенальти суд влепил!
Им забить-то как охота!
Не зальёшь водою пыл…
 
 
Ой, удар был дико страшен
По воротам – в глаз, не в бровь!
Взял спокойно Лёва Яшин,
Кепку на нос сдвинув вновь,
 
 
Прислонясь спиною к стойке…
Он спокоен за меня:
Я игрок на поле стойкий,
Дам противнику огня!
 
 
А противник с ярой злости
Вдруг толкнул меня, с ног сбив…
Собрала свои я кости,
Вновь азарт мой стал игрив!
 
 
Повела к воротам мяч-то,
Да верзила из верзил
Предо мною встал, как мачта,
Ногу тут же повредил…
 
 
Поскачу и на одной-то!
Положила мяч в подол…
Чую, поднял нежно кто-то
И понёс, как будто вол…
 
 
Держит ласково и крепко,
Аж душа вошла в напев!..
Стоп! Знакомая мне кепка…
Да то Лёва Яшин. Лев!
 
 
Обняла за шею сладко…
Как приятно на руках!..
И на всех смотрю с украдкой…
В восхищенье все: «Ах! Ах…»
 
 
Так донёс до супротивных
Он меня, чужих ворот.
Не забью – уж нет наивных,
А скорей, наоборот:
 
 
Жаждут гола и победы
Все, болеть за нас кто стал,
Вмиг простят от счастья беды —
Все-все-все: и стар, и мал.
 
 
Я надежду оправдала:
Из подола мячик – скок! —
И в ворота! чем немало
Вызвал радости подскок!
 
 
Руки жали нам в экстазе —
Лёве Яшину и мне…
Аль забудешь это разве?
Было всё, как будто в сне…
 
 
Всё трясли, трясли мне руку…
Вижу: внук стоит. Да, он!
И его я вижу муку:
– Ну, бабуль, вставай… Прочь сон!
 
 
Ты опять, опять заснула…
На хоккей ведь нам идти!
Взгляд – нагана будто дуло…
«Да уж, были бы в пути…».
 
 
Вновь внучонка за ручонку
Я взяла и – на буксир,
Раз так радует мальчонка,
Любый им, хоккейный мир!
 

Июнь, 2016 г.

Этот Йети есть на свете!

 
Гора вершиною могучей
Легко пронзала полог тучий
 
 
И грудью мощною полмира
Людской взор вон отгородила…
 
 
Чтя эту царственность, хоть с дрожью,
Село приткнулося к подножью,
 
 
Был кропотлив людской труд, труден
Среди веселий всех и буден.
 
 
Как все, своё имело место
Одно счастливое семейство:
 
 
Отец и муж, на лик не старый,
Пас поселян в горах отары,
 
 
Жена и мать вела хозяйство
В дому, готовя чудо-яства,
 
 
А непоседа – их сыночек —
Играть всё бегал на лужочек…
 
 
Когда ж зима – из льда дубины —
Гнала отары прочь в долины,
 
 
Отец являлся долгожданный!
И разговор ловил сын странный
 
 
О том, что снег лежит где вечен,
Был пастухами след вдруг встречен,
 
 
Он был, конечно, Великана
И великаньего лишь клана…
 
 
Его увидеть любопытно!
Неуловим, ходил тот скрытно…
 
 
«Хоть тщились мы, умом натужась,
Всё тщетно было… Это в ужас
 
 
Сознанье наше всех бросало,
Приволье сузивши немало..
 
 
Дрожа за нас и за скотину,
Бежать хотелось всем в долину,
 
 
Бежать от страха без оглядки,
Душой чтоб, телом быть в порядке…»
 
 
Так поразило это сына,
Что возгорелся мыслью сильно
 
 
Увидеть это Чудо-Диво!
И, улучив момент, строптиво
 
 
На стан взбираться стал горы он
С каким-то дерзостным порывом,
 
 
И вот азарт его побега
Привёл к началу мира снега,
 
 
И взгляд был напрочь ошарашен:
Назад был путь намного страшен,
 
 
И вниз спускаться стало жутко…
«А вдруг отца была то шутка,
 
 
Не лез чтоб в горы, я ведь малый,
Везде здесь волки и шакалы?..»
 
 
И раздались сынка рыданья,
От страха, холода – дрожанье…
 
 
И не увидит мамы, папы
Теперь навеки… Тут вдруг лапы
 
 
Его внезапно обхватили —
Они в ужасной были силе! —
 
 
И понесли без состраданья…
И потерял сын враз сознанье…
 
 
Вот привели к чему кочеры!
Когда очнулся, средь пещеры
 
 
Он оказался мрачной, тёмной,
Размером только вот объёмной,
 
 
В верху далёком было где-то
Пятно лишь маленькое света…
 
 
Тепло лишь. Сын вот и согрелся:
Оно отрадой для повеса…
 
 
Но волглой стала вмиг рубаха,
Когда он вздрогнул вдруг от страха
 
 
При виде страшных див-существ…
«Ну, вот, конец мне. Стая съест
 
 
Меня мгновенно с потрохами…
Как к папе я хочу и маме!» —
 
 
А лапы тянутся, когтисты,
Добром их взоры не лучисты…
 
 
И кто-то хочет на зубочек
Его попробовать разочек…
 
 
И всё обнюхивают рьяно,
Чтоб съесть, знать, позже или рано,
 
 
Текут уж слюни их обильно…
Но вдруг удар отбросил сильно
 
 
Всех этих, ждущих угощенья,
И, не скрывая визга щенья,
 
 
От сей суровой в буйстве меры,
Поспешно в глубь легли пещеры,
 
 
Глаза светились лишь оттуда,
Желая съесть пришельца-блюдо…
 
 
Но голос вдруг раздался властный,
А потому и смыслом ясный:
 
 
– В нём дух не скотский, не овечий,
Детёныш это человечий,
 
 
Он слаб, судьбой обескуражен,
Ему приют наш, ясно, важен.
 
 
И не грозить ему съеденьем,
А встретить надо лишь с почтеньем,
 
 
Ведь люди – отпрыски все наши,
Мудрей лишь нас и телом краше,
 
 
Важны Прогрессом и делами.
Так будем лучше мы и сами! —
 
 
И говорящий встал велико,
И ростом так смотрелся дико,
 
 
Что в свод упёрся головою,
Загородивши свет собою,
 
 
И не людские стопы скромны,
А преогромнейше огромны!
 
 
И сотрясали уж не в меру
Всю-всю, до свода аж, пещеру…
 
 
Тут «альпинист» поверил сразу
Отца вдруг чудному рассказу,
 
 
И пялил с страхом, дрожью глазки
На стопы те, не без опаски…
 
 
Да, это был следов Хозяин,
Страшило горных всех окраин.
 
 
А по углам – жена и детки,
Им дай свежак, а не объедки.
 
 
Вот и подумали все нынче,
Что сей, в рубашке, им – добыча.
 
 
Она ж – и это удивленье! —
Родни у них есть появленье…
 
 
И рады вмиг все стали встрече!
Провинность им согнула плечи…
 
 
И, хоть нет в нежности сноровки,
Дитя погладив по головке,
 
 
Они, в улыбке все ощеряясь,
«Прости, – сказали, – нашу ересь,
 
 
А будь впредь гостем нам желанным
Отныне, званым, аль незваным…
 
 
Зовёмся мы издревле Йети.
Людей мы первых, знай-ка, дети,
 
 
И величайшая лишь скромность
И роста веская огромность
 
 
Нам, нет, не кажут к вам дороги,
И отдавить боимся ноги
 
 
Мы в вашей толчее-то,
И горе, горе нам в том это,
 
 
Хоть к вам, ах, есть, ах, есть стремленье!
Вот потому и в отдаленье
 
 
Живём от вас мы нелюдимо,
Незримо ходим вечно мимо,
 
 
Коль в нашей ходите стихии,
В стремленье видеть нас лихие…»
 
 
И, успокоенный словами,
Сказал ребёнок: – Надо к маме
 
 
Уйти сейчас же непременно,
По ней соскучился отменно! —
 
 
И хоть уж рады были встрече,
Держать здесь боле – нет уж речи.
 
 
– Чтоб чрез снега легко пробрался,
Получишь Снежного ты Барса:
 
 
Домчит великими прыжками
Тебя мгновенно к милой маме! —
 
 
Сказал отец огромный Йети, —
А ну, прощайтесь дружно, дети! —
 
 
И Барса вызвал громким свистом!
И тот явился в беге быстром
 
 
С отменным видом, распушистым:
– Я друг твоим друзьям, верь, истым,
 
 
Давай любое мне заданье,
В нём проявлю своё старанье! —
 
 
И уяснивши цель задачи,
Он воссиял вдруг солнца ярче, —
 
 
Садись-ка, на спину, дружище,
От бега ветер вон засвищет,
 
 
Вцепись в мою покрепче шёрстку,
Промчим стремглав за вёрсткой вёрстку!
 
 
И не успеешь вскрикнуть даже,
Как быть у дома уж поклаже! —
 
 
И всё исполнилося точно:
Дитя доставлено уж срочно
 
 
Без злоключений прямо к дому.
Ай, слава бегу сверх лихому!
 
 
И уж бежит навстречу мама!
Коль сына рядом нет, ей – драма.
 
 
Вот он! И в счастье уж не веря,
Спешит с дитём вон прочь от зверя,
 
 
Чтоб дверь закрыть вон за собою…
– Да, мама, стой! Да что с тобою?
 
 
Прошу, не будь рабыней страха,
Мне друг сей зверь, не смерти плаха.
 
 
Смотри! Его я не робею, —
И обнял Барса вмиг за шею,
 
 
И тот, без всякой проволочки,
Лизнул ребёнка нежно в щёчки,
 
 
Вильнув хвостом, умчался в дали,
Его лишь только и видали!
 
 
Не получить чтоб грозной взбучки,
Что самовольно был в отлучке,
 
 
А от неё всегда прегорько,
Решил молчать сын стойко-стойко,
 
 
Терпя удары даже плети,
У Великанов что был Йети,
 
 
Нет, не дождутся ввек признанья,
Ведь быть порядочным – призванье!
 
 
Ну, все простили всё от встречи,
И не тряслись от плача плечи,
 
 
И жизнь вошла отрадно в русло,
И было в ней всё вкусно-вкусно…
 
 
И позабылось напрочь вскоре
Всем это жизненное горе.
 
 
И занят вновь отец пастьбою,
Сын, как всегда, – самим собою,
 
 
А мать домашние дела
Отменно, мудро все вела…
 
 
Но вот увидели однажды,
Узнать не скрывши в этом жажды,
 
 
Зачем-то прибыли вдруг люди,
И колесом-то всех их груди,
 
 
Видны наручники и цепи,
Железной клетки толстой крепи,
 
 
И превеликие капканы,
И всё держащие арканы…
 
 
И вверх пошла вся кавалькада,
В душе чему-то страшно рада!
 
 
Вот день прошёл, и ночь пропала,
Потом опять прошло немало…
 
 
И нет о них ни слуха-духа,
Ведь люди все, не пакость-муха!
 
 
И сын тайком опять от мамы
Путём пустился тем же самым,
 
 
Что вдруг привёл к Верзиле Йети:
«А вдруг туда ушли и эти,
 
 
Ведь не впустую снаряженье
И в гору дикое стремленье?» —
 
 
И он карабкался, спешивши,
И у горы почти был ниши,
 
 
Как тех людей увидел кучу:
Они с горы спускали в кручу,
 
 
Все улыбаяся довольно,
Ту клеть, где пленником невольно
 
 
Был Йети, чем-то усыплённый…
А вкруг азарт, чуть Гимн не тронный!
 
 
Ребёнок этим ошарашен:
Сих стражей спуск смертельно страшен…
 
 
А что предпримешь в одиночку?
Пришёл конец аж голосочку…
 
 
И впал невольно в буйство дрожи,
И краснота взъярилась кожи…
 
 
Но вдруг очнулся Йети в клети…
Засуетились сразу эти:
 
 
– Давай, давай укол снотворный!
Но Йети в действе был проворный:
 
 
Он в клетке ринулся с откоса,
Взглянув на мальчика зло, косо,
 
 
В душе пылал звериный пламень!
И вот, схватив в паденье камень,
 
 
Он сбил замок и все запоры,
Из клетки вылетел вон скоро!
 
 
Стремглав пустился на вершину,
Снегов обрушивши лавину,
 
 
Чем ужас выжал из народа,
Лавин узревшего вдруг схода!
 
 
Конец любителям сенсаций…
От страха, зубы, дико клацай,
 
 
И из орбит, глаза, вылазьте:
Не обуздать взъярённой власти
 
 
Уж необузданной стихии,
Гробовщики летят лихие!..
 
 
И то же ждёт и мальчугана…
Как погибать досадно рано!
 
 
Он смерти ждал, глаза зажмуря…
А вниз неслась, рычала буря,
 
 
Всё на пути своём сметая,
Волков как будто злобных стая!
 
 
– Эй, гость недавний дяди Йети!
Что рук твоих повисли плети?
 
 
Взбирайся быстро мне на спину,
Мы обскакать должны лавину,
 
 
Укрыться в верном жизни месте,
Не осрамим же нашей чести! —
 
 
То Снежный Барс возник нежданно,
Добропорядочного клана,
 
 
Вновь предложил свои услуги…
Взобрался мальчик… Барс упругий
 
 
Стремит свой бег перед лавиной,
Вон мыслью занят лишь единой,
 
 
Чтоб не споткнуться о каменья,
С юнцом не сбавить бега рвенья!
 
 
Чтоб не слетел тот со спины-то,
Тогда вмиг будет жизнь убита,
 
 
И не забудет разом, вскоре
Семья его потерю в горе…
 
 
Уж от хвоста лавина в метре…
«Давай-ка, Барс, спастись допетри!» —
 
 
Его ж берёт уже одышка,
Устал, устал от бега слишком,
 
 
Вот-вот сдадут невольно ноги…
Какой же ужас ждать дороги?
 
 
Но вдруг лавина поотстала
И побегла за ними вяло,
 
 
Азарт вон сбавивши уныло,
И наконец совсем застыла…
 
 
Но Барс уткнулся в землю носом…
Жизнь не была уж под вопросом,
 
 
Она покинула мгновенно,
И смерть явилася надменно
 
 
От сердца доброго разрыва…
И мальчик слёзы лил бурливо,
 
 
Рыданьем горы сотрясая,
Печаль трясла его большая…
 
 
Он потрясён его уходом,
Не поглощённым снега сходом,
 
 
Всё гладил, встать взывая… Тщетно!
Уж смерть взяла его заметно…
 
 
Любви к нему не гаснет пламень!
И мальчик камушек на камень
 
 
Всё клал, и выросла могила,
Вон скрыв того, с кем было мило…
 
 
Прильнул, не мог он оторваться
От ложа, милого что братца,
 
 
Пока не вскрикнула мамаша:
– Ах, горе горькое ты наше! —
 
 
И в дом его не водрузила,
В сон погружённого уж мило…
 
 
А тех людей найдут, быть может,
Бесславно миг их жизни прожит…
 
 
Никто не скажет уж на свете,
Нашли ли люди эти Йети?
 
 
И лишь для мальчика не тайна.
Она ж хранилась чрезвычайно.
 
 
Живёт же Йети на вершине
Горы огромной и поныне,
 
 
Ей облака – как ожерелье…
В пещере Йети пополненье.
 

Июнь, 2016 г.

И пиршество горой!

 
Порхала Бабочка – легка! —
С цветочка на цветок…
И на неё издалека
Смотрел уж дней пяток
 
 
Кузнечик, гладивши смычком
Нежнейше спинки нот,
И те прелестным голоском
Мурлыкали, как Кот…
 
 
Им вторил весь Кузнечий хор,
Блюдя хоров закон…
– Ах, почему до сих я пор
С ней, чудной, не знаком?! —
 
 
И скачет к ней с всей пары ног!
Она ж порхает вдаль…
К той дали вновь стремит прыжок!
Гнетёт опять печаль:
 
 
Уж вьётся сбоку над цветком…
Прыжок к нему тотчас!
Она ж с каким-то Мотыльком
Пустилась в экстра-пляс!..
 
 
Он неприкаянно стоит,
В глазах не отразясь…
Какой растеряннейший вид,
Как будто влип вдруг в грязь…
 
 
Кружит та всё и пьёт нектар,
Беспечно весела!
Чаруют луга весь гектар
Салютово крыла!
 
 
Ему ж охота эту сласть
Потрогать лапкой всласть,
И эту страсть уж не украсть,
Хоть смерть засунет в пасть.
 
 
За ней так скачет целый день,
Не ест, не спит, не пьёт…
И будет так всю жизнь не лень!
Её же сердце – лёд…
 
 
Так длятся дни все чередой,
И он ослаб вконец,
Ползёт чуть, видя пред собой
Ту, что красы – венец…
 
 
Всё это видела, смеясь,
Кузнеченька одна:
«Скачи, скачи, но влипнешь в грязь,
К тебе ведь холодна…
 
 
Ха-ха! Умора! Ай да смех!
Сердец какой ловец!
Ты рассмешил подряд нас всех,
Любовник-молодец!» —
 
 
Но видя тягу из всех сил
Его к той, что люба,
В ней этим ревность заронил:
Она же не глупа,
 
 
Не видеть чтоб красу и стать
В молодцеватом, в нём,
Любовью стала вмиг пылать
К нему, гореть огнём!
 
 
А ту всё мысленно гнать прочь:
«Лети в далёкий край,
Ему ум, сердце не морочь
И чувства не карай!..»
 
 
А тот в бессилии упал,
Простёрши лапки вверх…
И вмиг иронии запал
Потух и сгинул смех
 
 
У сей Кузнеченьки, она
Быстрей к нему – прыжок! —
К себе прижала, влюблена:
– Очнись и встань, дружок! —
 
 
И гладит, гладит, тормошит,
Встревожася всерьёз…
И нежный взгляд, и нежный вид,
И не скрывает слёз…
 
 
А Бабочки юлил полёт,
Всё безмятежен был,
И нет сочувствия, забот,
И чувств не вспыхнул пыл,
 
 
Порхала дивно, холодна,
Не видя Кузнеца…
Глядь, уж витает не одна,
И танцам нет конца!
 
 
И тут Кузнеченьки слеза
Его встряхнула вдруг!
И он открыл, открыл глаза!
Не стало сердца мук…
 
 
Увидел диво пред собой
Невиданной красы!
Невольно так, само собой,
Он вздёрнул вверх усы,
 
 
И как почтеннейший джентльмен,
Он лапки попросил
Её, не встав пред ней с колен,
Был так любезно мил,
 
 
Что та, потупя томно взор,
Не смела отказать…
И с этих, сладких сердцу, пор
Пришла к ним благодать,
 
 
И никого не знали впредь
В глазах, а лишь себя,
Их души встретилися ведь,
Взаимно полюбя…
 
 
Кузнечик уж вовсю играл
Для милой, дорогой!
И луг устроил в честь их бал
И пиршество горой!
 

Июнь, 2016 г.