Читать книгу "Грымза с камелиями"

Глава 19
О том, как учительница ботаники Солька сталкивается с миром анатомии...

«Что надеть? Неужели пришел тот день, когда надо постирать свои вещи? Не верю! Такой день наступить просто не может. Подожду еще немного, может, чистые вещи начнут размножаться, все же они лежат так близко друг к другу в темном шкафу... Серая водолазка и брюки для шейпинга, как у меня могли оказаться такие брюки? Альжбеткины? Возможно... А когда я вообще последний раз занималась спортом? Не в этой жизни», – вот такие мысли скакали у меня в голове ранним утром.

Покрутившись около зеркала, я пришла к выводу, что и в дальнейшем не стоит утруждать себя ритмичными телодвижениями, вроде и так неплохо. Лишний килограмм уже нарос, но неделя умеренного питания спасет положение.

– Поступило предложение отказаться от еды после четырех часов. Голосуем, – бодро сказала я, отходя от шкафа. – Единогласно. А переголосовать нельзя? Нет. Жаль.

Как назло, запахло блинчиками...

В гостиной за столом сидел Евгений Романович: пухлые губы блестели от сливочного масла, правый глаз тоже припух (кулак Воронцова сделал свое дело). На тарелке перед ним лежали тоненькие блинчики, скрученные трубочкой и щедро политые сметаной.

Я тяжело вздохнула.

– А что это вы так рано и так много едите? – поинтересовалась я.

– Не твое дело.

Настроение у Евгения Романовича явно было неважнецким, он даже не обратил свой сальный взор на мои достопримечательности, обтянутые спортивными брючками.

Глаза красные, перегар. Диагноз один – похмелье.

– Пьете вы много в последнее время.

– Не твое дело.

На аппетит Евгения Романовича похмелье не повлияло: набрав в легкие побольше воздуха, он принялся лопать блины, и делал это так жадно и звучно, что мне стало дурно. Жаль, поблизости не проживают настоящие гоблины, они обязательно бы приняли его в свою семью.

– Вам-то что кручиниться, не понимаю, – покачала я головой и направилась в кухню.

– Надоело здесь торчать, – буркнул мне вслед любимец тети Гали.

«Если колье украл все же Евгений Романович, то где он его прячет? Обыском, что ли заняться, ведь пока не уладятся дела с «Живой слезой», мне спокойно не подобраться к нашим бриллиантам, если, конечно, Осиков не обманул и они существуют. Хотя, с другой стороны, если бы его целью было колье, то, украв его, он бы бежал, не особо оглядываясь назад... Но он-то не бежит... Значит, надежда разбогатеть все еще есть... Хотя, кто знает, что у Осикова на уме? Он мог украсть колье от жадности. Потом припрятал его где-нибудь в лесу и сейчас спокойно ждет, когда я найду еще и бриллианты...» – мысли наскакивали друг на друга, не давая возможности расслабиться. Никогда не думала, что на свете так много бриллиантов, куда не сунься, кругом они!

К обеду я получила послание от Сольки – мобильник призывно пиликнул, извещая, что она направляется ко мне. Я включила чайник и пошла к воротам ее встречать.

Ефросинья Андреевна Потапчукова, в народе известная как Солька обыкновенная, увидев меня, засветилась от счастья.

– Как ты тут поживаешь? – спросила она, теребя целлофановый пакет.

– Нормально, а это что?

Солька протянула мне пакет и, делая нездоровые гримасы, сказала:

– Твоя мама просила передать, только не убивай меня.

Я заглянула внутрь – на дне лежал пучок коротких веток, усеянных коричневыми катышками.

– И как я должна это понимать? – разглядывая дохлые сморщенные ягоды, спросила я.

– Она в лесу насобирала, говорит, в сухофруктах много магния, и тебе это будет на пользу.

– Мне вот интересно, о чем она думает, – хмуро сказала я, – ведь если я от этой бузины умру, кто принесет ей в старости законный стакан воды?

На кухне никого не было; наложив Сольке блинов и налив чая, я села напротив нее.

– Ты зачем меня вызвала, случилось что?

– Ага, – кивнула я, размышляя, с чего бы начать: с теста на беременность или с того, что Максим желает познакомиться с маман и вообще с моим окружением.

– Ты в туалет хочешь... писать?

– Я блинов хочу, – машинально ответила Солька, особо не задумываясь о моем вопросе.

– Ну, ешь тогда.

Солька положила на блин немного варенья, посмотрела скептически и произнесла:

– Лучше бы с селедкой, но раз нет, то что уж...

Блин был откусан, пережеван и проглочен. Я завистливо проводила его в последний путь. Лишний килограмм на моих боках не позволял мне последовать примеру Сольки.

– Писать хочешь? – опять спросила я.

– Ты для чего меня позвала? Чтобы я у тебя тут пописала, что ли? – засмеялась Солька.

– Вообще-то, да.

Уловив мой серьезный настрой, Солька перестала жевать.

– Ты что? – осторожно спросила она, видно, просто не зная, чего от меня ожидать.

Я подошла к шкафчику и достала с полки одноразовый стаканчик, протянула Сольке и сказала:

– Надо бы тебе сюда пописать.

– Что? – еще больше изумилась учительница ботаники. – Ты совсем с ума сошла?

– Как бы это тебе объяснить... Предполагается, что ты беременна.

– Кем предполагается?

– Мной, – я, улыбаясь, развела руками.

– Это опять твоя хваленая интуиция? – с опаской спросила Солька.

– Что-то вроде того...

Реакция Сольки меня изумила: я изначально настроилась на то, что она сейчас пошлет меня куда подальше и потом придется три часа уговаривать ее выполнить все, о чем говорилось в инструкции теста. Но Солька, подскочив, схватила стаканчик и молниеносно выскочила из кухни. Только сейчас я поняла, как свято она верит в мою интуицию.

Через секунду она влетела обратно.

– Где здесь туалет?

– Дверь около моей комнаты, там еще пальма стоит...

Я уже решила пойти с ней, но не успела – она точно растворилась в воздухе.

Развернув картонный конверт, в котором лежала тоненькая бумажная полосочка, я стала внимательно изучать инструкцию – не каждый день я участвую в таких испытаниях.

Солька долго не возвращалась, и я отправилась ей на помощь.

По лестнице спускался Воронцов.

Милый.

Хороший.

Ненаглядный...

Мысли, посвященные предмету моего обожания, были прерваны несущейся мне навстречу Солькой. Протянув руку чуть ли не на метр вперед и сжимая в ней наполненный до краев стаканчик, она с разбегу врезалась в Воронцова, чудом удержав свою добычу в руках. Виктор Иванович уже ничему не удивлялся.

– Это что? – спросил он, указывая на стаканчик.

– Это реактив! – воскликнула Солька и схватила меня за руку. – У нас лабораторная работа!

Хорошо, что она потащила меня в туалет, а не потребовала прямо в гостиной немедленного получения результата.

– Что теперь надо делать? – спросила Солька.

– Для начала, – сказала я, глядя на стаканчик, наполненный с горкой... реактивом, – отлей половину. – Я помахала в воздухе тонюсеньким тестом и продолжила: – А теперь замри.

На мгновение воцарилась тишина.

– А что должно произойти? – прошептала Солька.

– Если две полоски, то тебя ждет токсикоз, избыток веса, памперсы, бессонные ночи...

– Я, пожалуй, смотреть не буду, ты сама полоски посчитай и мне скажи.

Солька отвернулась, оставив меня наедине с ее же судьбой. Собственно, долго ждать не пришлось.

– Что молчишь? – не выдержала Солька.

– Ну, так это... поздравляю.

Солька подскочила ко мне, вырвала из рук тест и зачем-то стала на него дуть.

– Ты надеешься, что вторая полосочка сейчас улетит? – поинтересовалась я, облокачиваясь на раковину.

Солька замерла, затем резко протянула мне свою судьбу обратно и сказала:

– Это не мой тест. Я, пожалуй, пойду, у меня куча дел.

Она промаршировала мимо меня к двери.

– Стоять, – зловеще прошипела я, и Солька остановилась, – сиди здесь, сейчас я принесу тебе чаю.

– А селедки нет? – с надеждой в голосе спросила Солька и вдруг расплакалась.

Никогда не перестану умиляться на это сокровище.

– Не реви, – улыбнулась я, – ты уже не одна, так что реветь права не имеешь.

– Я же не думала... Как же так получилось-то... И что мне теперь делать? – слегка всхлипывая, спросила Солька. Она включила холодную воду и стала умываться.

– Любить себя и баловать, чем же еще заниматься, как не этим?

– А Славка?

– Что Славка?

– Как я ему скажу?

– А что, он не знает, откуда дети берутся?

– Я думаю, знает... то есть точно знает, но это же как-то неожиданно.

– Значит, будет приятный сюрприз, подумаешь.

– А вдруг он не обрадуется?

Я представила Славку. Огромного доброго Славку.

– Не может такого быть, – отрезала я.

Лицо Сольки озарила улыбка, и я вздохнула с облегчением.

– Так я теперь что... беременная?

– Еще какая беременная, – приободрила я подругу.

– У меня будет ребенок?

– Еще какой будет!

– Вот это да!

– Ну так!

Приблизительно в таком ракурсе мы проговорили целый час. Хорошо. Очень хорошо. После разговора я уже сама хотела ребенка, такого маленького, симпатичного и похожего на Воронцова. Возможно ли такое? Я улыбнулась.

После наших охов и вздохов мы плавно перешли все к той же теме – пропаже колье. Я рассказала Сольке о последних событиях и поведала, что Максим планирует навестить жителей рыбацкого лагеря.

– Да пусть приходит, – совершенно разомлев и, видно, испытывая сейчас материнские чувства абсолютно ко всем, сказала Солька.

– Меня беспокоит Осиков, как он там, кстати?

– Хорошо: кушает за троих, бодр и свеж, с твоей маман у него полная идиллия.

– Слишком он нервный, потом, у него судимость... Как бы Максим не зациклился на нашем пухлом друге. А если учесть, что Осиков – еще тот фрукт и от нас что-то скрывает, то неизвестно, как он себя поведет, когда познакомится с частным детективом.

Я села на подоконник и нахмурилась; эх, сигарету бы сейчас, но я бросила курить миллион лет назад.

– Ничего страшного, что он сидел... – начала Солька акцию подбадривания.

– За воровство, – напомнила я. – Сыщики на такие моменты обращают особое внимание.

– Степан тоже сидел в тюрьме, да мало ли у кого какое прошлое.

После этих слов я подумала о Степане, Егоре и Вероничке не просто как о людях, прочитавших газету, в которой говорилось о колье «Живая слеза», а как о возможных похитителях этого украшения. Раньше отношение к ним было какое-то смазанное, расплывчатое, теперь же мой интерес возрос.

– А за что он сидел?

– Разбойное нападение, кажется, – ответила Солька, – точно не помню, да вроде он подробно и не рассказывал.

– А ты часто их видишь?

– Да каждый день! Вероничка вообще от Славки не отстает, я уже устала ее гонять. Хотя теперь, когда я... ну, в положении... все изменится, – Солька захихикала, – представляю ее лицо, когда она узнает!

– Ты пока не говори никому, – посоветовала я.

– Как это?

– Славке и Альжбетке скажи, и хватит. А вообще, лучше бы тебе в Москву отправиться, может, поедешь?

Предлагая такой вариант, я знала, что Солька откажется.

– Вот еще! Никуда не поеду – вместе приехали, вместе и вернемся.

Она даже надулась.

– Ты еще раз подумай и потом скажешь, – предложила я, понимая, что Солька сама должна принимать подобные решения.

– Я останусь.

– Хорошо, пусть так. А Степан с Егором уехать не собирались?

– Да нет вроде, – пожала плечами Солька.

Даже если кто-то из них украл колье, то торопиться уезжать он не станет... это может привлечь внимание... вот дня через три-четыре...

– А когда Максим к нам придет? – спросила Солька.

– Не знаю, думаю, в ближайшее время – завтра, послезавтра. Ты подготовь всех, скажи, чтобы особо не напрягались и вели себя, как обычно, мама с Осиковым пусть изображают супругов, проживших в счастливом браке десять лет, Альжбетка пусть причепурится, будет отвлекающим маневром, ну, и так далее, надеюсь, вы справитесь.

– Ань, не волнуйся, все будет в полном порядке. Обещаю!

– Подготовьте алиби на всякий случай, только не запутайтесь.

– А что придумать? – забеспокоилась Солька.

– Не надо особо голову ломать, все должно быть легко и естественно, время у вас есть.

– Справимся, – уверенно кивнула учительница ботаники и хлопнула меня по плечу, полагая, наверное, что это меня непременно приободрит.

Осиков, точно заноза, не давал мне покоя. Максим не так прост, есть у него чутье, как бы не раскусил он нашего бриллиантового магната! Я проводила Сольку, постояла у забора немного, размышляя обо всем на свете, и пошла в дом. В гостиной, уютно расположившись на красивом диване персикового цвета, сидел Воронцов.

– Ну, как, грозит ли планете Земля демографический взрыв?

– Грозит, – кивнула я.

– Поздравляю.

– Спасибо; кстати, я хотела спросить: а когда у нас с вами будет ребенок? Мне, между прочим, скоро двадцать девять лет, пора уже подумать о наследниках.

– Так сама же видишь, нам постоянно мешают, – заулыбался Воронцов.

– Хорошая отговорка! Лишь бы ничего не делать, – фыркнула я, – могли бы немного поответственнее подойти к этому вопросу.

Виктор Иванович встал, отшвырнул газету и сказал:

– Пойдем.

– Куда? – напряглась я.

– Продумаем этот вопрос вместе.

Я струсила и запаниковала... Когда он так на меня смотрит своими каштановыми глазами, я понимаю, что он сильнее меня, намного сильнее.

– У меня еще рабочий день не закончился, вы же не хотите, чтобы вас обвинили в сексуальном домогательстве по отношению к подчиненным?

– Ничего страшного, переживу, – улыбнулся в ответ Воронцов.

Я поплелась на кухню, где наверняка Екатерина Петровна завалит меня черной работой.

– Отличные брючки на тебе сегодня, – весело бросил вслед Виктор Иванович.

Пожалуй, завтра я их надену опять.

Глава 20
Чувствую, что мне просто необходимо свое жилье...

Мне нужен был повод.

Пришло время попроситься на проживание в охотничий домик – думать о чужих бриллиантах уже надоело, пора бы подумать о своих. Так просто Воронцов меня в этот «шалаш» не пустит (вредничать начнет, привык, что я у него под присмотром). Нужен повод. Какие есть варианты? Поджечь свою комнату... Не годится, мне дадут другую. Сказать, что у меня аллергия на пыль, и начать усиленно чесаться... Неплохо, но это сгодится скорее как дополнение. Так, что еще? Мама запрещает мне жить в одном доме с холостыми мужчинами... Хи-хи, забавно! Мне здесь снятся кошмары... Не поверит. Ссора... Да! Мне нужно с кем-нибудь серьезно поругаться!

Галина Ивановна не годится, выгонят еще куда подальше. Евгений Романович... Можно, но он такой бестолковый. Да что я думаю, есть же на свете человек, который с огромной радостью поругается со мной так, что стены будут трястись, – Екатерина Петровна! Она самая.

Теперь нужно придумать повод для ссоры. Если мы с ней не поделим что-нибудь по хозяйству, то все встанут на ее сторону, это уж точно. Надо нам поругаться по идейным аспектам.

Я выглянула в окно и кивнула своим мыслям. Чудесное утро! Прекрасное утро для того, чтобы устроить отличную разборку.

Екатерина Петровна развешивала белье, даже не подозревая, какие я выстраиваю планы относительно ее ближайшего будущего. И отчего она в доме белье не повесит? Так, кажется, я уже начинаю придираться на пустом месте. Отлично, отлично! Боевой настрой мне сейчас очень даже кстати.

Я решительно натянула вчерашние спортивные штанишки (отвлеку ими внимание Воронцова, когда он будет думать, чью сторону ему принять) и вышла из комнаты. По кухне разносился аппетитный аромат свежей выпечки – на столе, под салфеткой в плетеной тарелке, лежали умопомрачительные плюшки. Собрав мужество в кулак, я воздержалась от столь калорийной пищи, за что тут же себя наградила чаем с тремя ложками сахара. Села у окошка и погрузилась в размышления.

За последнее время у меня скопилась огромная куча переживаний – стресс практически течет по моим венам вместо крови. Я нахожусь в постоянном напряжении, но почему-то не худею. Почему так, что за несправедливость?

В задумчивости я отломила кусочек плюшки, и он совершенно непонятным образом направился в сторону моего рта. Стало невыносимо стыдно, но, несмотря на это, кусочек продолжал настойчиво двигаться вперед. Такая красивая траектория... Траектория стыда.

Тяжело вздохнув, я положила кусочек плюшки обратно на тарелку и стала тихо злиться на весь мир.

– Неужели ты проснулась, не верю своим глазам, – ехидно брякнула Екатерина Петровна, заходя в кухню.

Явилась, не запылилась.

– Мой рабочий день начинается через час, так что у вас нет никакого права указывать мне, во сколько я должна вставать.

– Цаца какая, – фыркнула Екатерина Петровна и поджала губы.

Пытаясь не смотреть на плюшки, я стала готовиться к скандалу: он мне просто необходим. В голову, как назло, ничего не лезло, оказывается, поругаться по заказу очень и очень трудно.

Я опять посмотрела на плюшку и сглотнула набежавшую слюну – ну не может же плюшка победить человека?!

– Ты что штаны опять эти напялила, бесстыжая!

– Попрошу вас быть корректнее, и к чему так неприкрыто выплескивать на меня свою зависть?

– Я терплю тебя из последних сил, только из уважения к хозяевам, так что лучше замолчи! – скривилась Екатерина Петровна.

– Я буду говорить, что хочу и когда хочу, уж не думаете ли вы, что ваше мнение мне интересно?

– Ты можешь сколько угодно подбираться к Виктору Ивановичу, но он никогда не снизойдет до такой простушки, как ты. Ты просто дура!

О! Да я сейчас убью ее! Затронуть святое – мою трепетную любовь к Воронцову! И потом, как смеет эта лакмусовая бумажка называть меня простушкой?!

– Вешаешься на мужика, противно смотреть, – добавила Екатерина Петровна, чем подписала себе смертный приговор.

– А можно задать вам вопрос? – начала я вполне миролюбиво.

– Да уж, если бы ты слушала побольше умных людей, то, возможно, из тебя бы и вышел толк.

– Тяжело ли жить на свете такой ощипанной курице, как вы?

Екатерина Петровна перестала складывать салфетки в аккуратную стопочку и уставилась на меня цепкими малюсенькими глазами.

– Не страшно ли вам оставаться наедине с собой? – продолжила я. – И не мечтаете ли вы сами о Воронцове? Может, вы просто захлебываетесь ревностью?

– Что?! – побагровев, закричала Екатерина Петровна.

Мне кажется, все же мечтает и ревнует.

Она схватила половник и кинула его в меня. Да это же прямая угроза для жизни! А мы ведь только начали разговаривать.

– Ах ты, дрянь такая, пробралась в дом...

– Почему вы меня все время обзываете? – уклоняясь уже от салфетницы, поинтересовалась я. – Разве вы не считаете себя интеллигентным человеком с богатым внутренним миром?

– Закрой рот!

Екатерина Петровна сделала выпад в мою сторону, я отскочила. Хорошо, что во мне есть несколько процентов пластики, они здорово помогают в подобных ситуациях. Ах, моя жизнь на волоске, ибо Екатерина Петровна взяла пластмассовую лейку и размахнулась (чувствую, она собирается огреть меня этим объемным предметом по голове). Ну, нет, мы так не договаривались.

«Пора кричать или еще нет? Рано. И вообще, пусть лучше кричит она, у нее это получается более натурально».

Я увернулась от лейки, и Екатерина Петровна, теряя равновесие, завалилась на стол.

– Почему бы нам не поговорить спокойно, как интеллигентным людям, – предлагаю я, зная, что ни мой тон, ни мои слова не понравятся разъяренной Дюймовочке.

– С тех пор как ты появилась здесь, у нас одни проблемы! Да как ты вообще смеешь так со мной разговаривать! – Екатерина Петровна перешла на визг. – Ты подлая и дрянная! Я сделаю все, чтобы ты убралась из этого дома...

На этих словах дверь распахнулась, и на кухню вошел Воронцов. Видимо, он успел натянуть на себя только джинсы, все остальное было возбудительно обнажено. Невероятным усилием воли я заставила себя отвлечься от нахлынувших мыслей и чувств и решительно бросилась на шею своему спасителю (вообще-то, он меня ни от чего не спас, но я буду называть его так, дабы получше вжиться в роль).

– Как хорошо, что вы пришли, – заныла я, давя на жалость.

– Что здесь происходит? – спросил Воронцов, слегка меня отстраняя.

Но меня не так-то легко отстранить, тем более, когда речь идет о полуобнаженном Воронцове. Вдохнув терпкий запах его туалетной воды, я прижалась к нему еще сильнее.

– Я спрашиваю, что здесь происходит?

Вот ведь, не завидую я Екатерине Петровне, что она может сказать? В чем меня обвинит? Зато у меня полно аргументов против нее.

– Виктор Иванович, я вообще не понимаю, почему Екатерина Петровна так ко мне относится, что я плохого сделала?

Вредная Дюймовочка явно растерялась, она то краснела, то бледнела, то переминалась с ноги на ногу.

– Я ничего такого не делала, за что эти обвинения и нападки? – отчаянно волнуясь, продолжила я.

– Какие обвинения? – попытался уточнить Воронцов.

– Она себя безобразно ведет, – наконец-то открыла рот Екатерина Петровна. Понимает, что бой проигран, и пытается сохранить лицо.

– Какие у вас конкретные претензии? Она опаздывает или плохо выполняет свои обязанности?

Какой же Воронцов замечательный! И зачем он вообще надел эти джинсы, вбежал бы так, в трусиках.

– Работу она выполняет без особого старания, – выдавила из себя Екатерина Петровна.

– Из-за этого случился скандал? – Воронцов нахмурился.

– Нет, – вмешалась я, – Екатерина Петровна обозвала меня всеми мыслимыми и немыслимыми словами, обвинила в том, что я вешаюсь на вас, и так далее. Я вообще не понимаю, какое у нее есть право лезть в мою личную жизнь!

Воронцов вопросительно взглянул на Екатерину Петровну, та замялась. Я победила.

Конечно, Виктор Иванович все понимал, он знал, что меня вряд ли можно обидеть всей этой ерундой, но что делать... приходится ему принимать мою сторону.

– Екатерина Петровна, оставьте нас, я хочу поговорить с Аней наедине. Я очень надеюсь, что больше подобных скандалов не будет.

Дюймовочка вся сжалась и вышла из кухни.

– А еще она подслушивает и подглядывает, – добавила я, когда мой неприятель покинул территорию.

– Ты тоже это делаешь, – ответил Воронцов, – а теперь объясни, что здесь произошло.

Па-па-па-па! Огромная сцена, тяжелый занавес медленно и степенно раздвигается. Я стою, укутанная теплым светом, и все, замерев, смотрят только на меня. Теперь я должна осуществить свой план.

– Она меня ненавидит. Вы слышали, что она сказала? Что выживет меня из этого дома... Я ничего такого не сделала и не заслужила подобного отношения. Я не желаю это все терпеть и сама больше не хочу жить под одной крышей со злобной неврастеничкой!

Воронцов слушал молча.

– Екатерина Петровна швырялась в меня половником и лейкой, – я показала на раскиданную посуду и салфетки, – и что, это нормально, вы скажете? Я ухожу.

Я направилась к двери.

– Куда?

– Увольняюсь, не хочу жить рядом с этой мегерой. Вернусь к девчонкам, надоело мне все.

Я была очень убедительна – сама себе поверила.

– Увольнять я ее не буду, – думая, что я намекаю именно на это, сказал Виктор Иванович.

Да и не надо, я добивалась совсем другого...

– Разве я вас прошу об этом?

Остановившись, я вздернула нос и посмотрела на Воронцова.

– Я поговорю с Екатериной Петровной, чтобы она особо к тебе не приставала, и будем считать инцидент исчерпанным.

– Нет, не будем, – топнула я ногой, – отказываюсь жить с ней под одной крышей! Я устала слышать о том, что постоянно вешаюсь на вас, это очень неприятно. К тому же она следит за каждым моим шагом и не доверяет...

– В этом-то я ее понимаю, – улыбнувшись, перебил меня Воронцов.

– У меня уже мания преследования развилась, все время кажется, что она сопит за спиной. Хочу жить отдельно! Вернусь к реке и буду каждое утро топать целый километр, чтобы выйти на работу и смахнуть образовавшуюся за ночь пыль!

Эх, зачем я это сказала (необдуманный риск), вдруг он скажет «хорошо», и тогда затея рухнет.

– Ни у какой реки ты жить не будешь.

«Наверное, он меня очень сильно любит, просто не может расстаться со мной ни на секунду, разлука бы для него стала чем-то столь невыносимым...»

– Мне намного спокойнее, когда ты в поле моего зрения, а то я просто не знаю, чего от тебя можно ожидать, – прервал мои мысли Воронцов.

Эх!

– Тогда я буду жить в развалюхе, что стоит на улице, но с Екатериной Петровной под одной крышей не останусь, мне необходимо личное пространство.

– В какой еще развалюхе?

– В охотничьем домике, жили же там когда-то люди, все лучше, чем здесь.

– Ну что ты говоришь, там холодно и сыро, – Воронцов взял с тарелки мягкую плюшку и сделал глоток остывшего чая из моей кружки. – Не придумывай.

– А мне там уютно. Я девушка скромная, не привыкшая к напыщенной роскоши, и хочу простого человеческого покоя. Буду жить там.

– Не придумывай, – повторил Воронцов и нахмурился.

– Тогда живите тут без меня! Я не хочу каждое утро гадать, что именно Екатерина Петровна кинет в меня во время очередного приступа буйного помешательства!

Главное – показать свой решительный настрой.

– Хорошо, живи в охотничьем домике, – устало выдохнул Виктор Иванович. – Я попрошу Юрия Семеновича позаботиться о дровах и проверить печку. Но это только на пару дней, успокоишься – и обратно, поняла?

Два-три дня – это уже неплохо. Я почему-то думала, что мне придется его намного дольше уговаривать. Все же лачужка выглядит не очень презентабельно, наверняка в ветреную погоду там стены трясутся.

– Пожалуй, я приду к тебе в гости, надеюсь, мне никто не помешает поздравить тебя с новосельем.

Я почти смутилась. Это на что же он намекает...

Виктор Иванович прихватил пару плюшек, бросил в мою сторону игривый взгляд и вышел из кухни. Что-то я разволновалась, где мой лучший друг и утешитель – холодильник?

Сыр, масло, рыба горячего копчения... Надо дать Нобелевскую премию тому, кто изобретет способ, как худеть, поедая все, что попадется на глаза. Сервелат, салатик из морепродуктов, соленые огурчики, тушеные баклажаны... Как Екатерина Петровна умудряется быть такой маленькой Дюймовкой, имея под рукой все это?.. Вернее, как она умудряется все это не есть? Наверное, ее точит изнутри злоба. Подкопченные колбаски, домашний паштет из куриной печенки, кусок пирога с капустой...

Захлопнув дверцу холодильника так сильно, что он несколько раз вздрогнул, я понуро отошла в сторону. Как жить, как жить, когда кругом одни соблазны?!

Стыдясь, я открыла холодильник еще раз.

Может, паштет не очень калорийный? Он свернут рулетиком с тонким слоем сливочного масла... Сжав зубы и запретив себе даже думать о еде, я вновь хлопнула дверцей. До чего же я ненавижу эту Екатерину Петровну со всеми ее кулинарными талантами!!!

В гостиной никого не было, и я направилась в свою комнату. На полпути услышала голоса, несущиеся со второго этажа, и притормозила.

– Что там стряслось? – спрашивал Максим.

– Пойдем ко мне в кабинет, – голос Воронцова.

Я, словно черная кошка по карнизу (заметьте – худая кошка), незаметная и недоступная, прошуршала по лестнице вверх и сразу же приложила ухо к светлой двери. Мне кажется, что эта дверь уже давно любит мое ухо. Она радуется, когда оно так доверчиво прижимается к ней.

– Обычная ругань, – сказал Воронцов.

– Аня?

– Да, с Екатериной Петровной.

Двух версий быть не могло – они обсуждали наш скандал.

– И что? – спросил Максим.

– Есть в этом один любопытный момент.

– Какой?

Жаль, что мне их не видно.

– Они поругались – что ж, бывает, но закончилось все тем, что Аня решила переехать в охотничий домик.

– Это тот, что во дворе? – поинтересовался Максим.

– Да, что и странно...

– Почему?

– Потому что такой итог не в Анином характере. Раньше она обязательно бы потребовала, чтобы туда выселили Екатерину Петровну. То, что она переезжает сама, отчасти небольшое поражение в ее битве с противником, а эта девочка поражений не терпит, и уж сама никогда бы не уступила территорию.

– Может, ты преувеличиваешь? – спросил Максим.

– Может, – затянувшаяся пауза. – Но все же странно, что Аня нашла такой компромисс. Компромисс, в котором она сама ущемлена: переезжает в какой-то старый домик, где нет даже отопления, готова полночи бегать с дровами и при этом даже не требует никакого наказания для обидчицы.

Засада. Эх, как же я лопухнулась! Надо было попросить, чтобы Екатерине Петровне хотя бы отрубили голову.

– До ее друзей – всего какой-то километр, а может, и меньше, она же предпочла жить в лачуге, а не с ними... – продолжал размышлять Воронцов, – Аня могла настоять на проживании с друзьями, но не стала.

– Ты ее знаешь лучше, но, может, у нее есть на это свои причины?

– Уверен, что есть, но только какие?

– Кажется, она неравнодушна к тебе, да и ты...

– Мне не хочется это обсуждать, – спокойно сказал Воронцов.

– Ты ей веришь?

– Да.

– Тогда почему постоянно сомневаешься?

– Потому что у нее острые, как бритва, глаза, потому что она гуляет сама по себе, потому что она не такая, как все... Потому что у нее есть то, без чего я уже не смогу жить...

– И что это?

– Она сама.

В комнате воцарилась тишина, сердце мое забилось куда-то в уголок и жалобно запищало.