Текст книги "@живой журнал"

– Не пришёл? Да уж, Ира, я – точно не пришёл… – От злости у меня даже зубы заболели. – Ир, а что ты ещё знаешь? – Вот теперь мне нужна вся правда.

– О том, что та девочка была твоей? Нет, дядя Саша мне этого не говорил – он не знал. Но я тебя знаю. Вот так и догадалась. – Ира целует меня в плечо и грустно на меня смотрит. А я понимаю, что теперь всё наконец-то на своих местах. С Симбадом и так все понятно (сука та ещё), а что касается Самойловой, то это вовсе не Красная Шапочка, нет. Это, дьявол её раздери, моя персональная мать Тереза! Сначала визитирует меня в МГИМО. Потом едет спасать в больницу. Потом в Лондоне даёт мне по башке. А теперь с непередаваемым изяществом ещё и под дых мне закатала. И где, спрашивается? А в моей собственной постели. И когда? А после того, как мы с ней всё-таки переспали. Да, много чего в моей жизни было, но такого ещё не было…

Чтобы не заорать, одним прыжком сваливаю из кровати, открываю шкаф, лихорадочно ищу джинсы, футболку.

– Андрей!

Оборачиваюсь: Ира сидит на коленях, опираясь спиной об изголовье кровати. Даже не прикрывается.

«Отлично выглядишь, стерва. И поза-то какая красивая. Вот только не надейся, больше я на тебя не полезу – будь ты хоть трижды золотом изнутри выложена.»

Наклоняюсь и поднимаю её вещи. Кидаю их ей:

– Спасибо за один раз: было нереально круто. А теперь тебе действительно пора. – В ответ ловлю её растерянный взгляд.

«Что, тебе больно, Ира? Так вот, плевать я хотел на это, поняла?»

– Андрей, я не понимаю. Почему ты сейчас так со мной ведёшь? Почему ты так со мной разговариваешь? Ты же по-настоящему сейчас пугаешь меня.

«Ага, пой, ласточка, пой… Давай, шипи, змеюка!»

– Всё ты понимаешь. Я сказал: собирайся и уходи. – Закрываю дверь в спальню, а сам иду в ванную. Включаю воду и так стою, подставив лицо струям. Не слышу, как открывается и хлопает дверь, но зато чувствую холодный воздух, бьющий по ногам. Я опираюсь ладонями в стену и наклоняю голову:

– Уходи, – повторяю я. Но вместо этого абсолютно голая Ира резко распахивает штору.

«Вот интересно, и какие помехи в её голове превращают моё „нет“ в её „да“, а?»

– Ира, мне что, силой тебя выгонять?

– Андрей, прости… Послушай, я не хотела. Хорошо, да, ты прав: да, я хотела. Просто ты заставил меня… и ты унизил меня, и я в ответ не сдержалась. Да, я не имела права сейчас сама заводить с тобой разговор про Энди, потому что это было как удар ниже пояса… А теперь вернись ко мне. – И, немного помедлив: – Я же нужна тебе.

– Ты? – злым коротким смехом отвечаю я. – Ир, да ни разу. – Я отворачиваюсь от неё и выплевываю воду в стену.

– Ну, хорошо, – Самойлова собирается с духом, и тут я слышу: – А что, если я скажу тебе, что ты нужен мне? Что тогда?

Ошеломлённо распахиваю глаза и смотрю на неё.

– Повтори, – предлагаю я, – я что-то не расслышал.

– Сейчас я тебе так повторю, – и Ира бесстрашно переступает бортик ванной. Встаёт лицом к лицу ко мне. Поднимается на носочки и пробует отыскать мои губы. Ну нет, в эти игры я с ней больше не играю. И я отвожу назад голову. Но Самойлова у нас тоже пленных не берёт: её поцелуи бегут обжигающей цепочкой вниз по моей шее и замирают между моими ключицами. Мне становится смешно: «Она что, там мои кнопки ищет?». Я фыркаю:

– Ир, заканчивай это.

– Почему?

– Да потому, что так это не работает. – Я даже руки от стены не убрал. Закусив губы, Самойлова пробежала взглядом по моему лицу и телу, что-то быстро себе прикинула. И вдруг одним хорошо рассчитанным движением соскользнула под меня вниз. Я не успеваю ничего предпринять, когда она меня находит. Умения и опыта у неё кот наплакал, но сам факт, что она делает это со мной, убивает наповал.

– Интересный… способ… извиняться, – с трудом выдыхаю я. Я всё ещё злюсь. Хочу обидеть её, но у меня больше не получается. Вместо этого я продеваю пальцы в её спутанные волосы, жадно к себе притягиваю, помогаю найти нужный ритм. Через пару минут, доведя дело практически до развязки, Ира абсолютно не гуманно отрывается от меня и мерцающими глазами насмешливо смотрит на меня снизу вверх:

– А теперь как, работает? Так хорошо? Ну, «да» или «нет», солнышко?

– Стерва ты, Самойлова, – говорю я и тащу её к себе. Помогаю обвить ногами мои бедра и вбиваюсь в неё, раз за разом, сильно. Последнее, что я вижу, это её откровенные, затуманенные страстью, ярко-синие глаза.

– Я – это ты, – шепчет она, и её взгляд ускользает. А потом мы вместе стоим под струями воды. Я по-прежнему опираюсь ладонями о стену. Ира молча стоит позади меня. И я чувствую её руку, скользнувшую мне на плечо:

– Андрей, ты по-прежнему хочешь, чтобы я ушла?

– Нет, – отвечаю, помедлив. – Не хочу…

Юн Эво однажды написал, что во время дождя никто никого не любит. Враньё: просто дождь часто делает нам больно, размачивая наши души, ссохшиеся без тепла и любви…

– Тогда повернись ко мне, ну пожалуйста, – просит меня Ира.

– Нет, – я тяну её к себе за руку. – Нет. Просто иди сюда…

– Андрей, давай что-нибудь поедим? Я утром не успела позавтракать. – Ира отжимает от воды свои длинные волосы. Сейчас она неуловимо похожа на чувственных женщин с картин Ланкре. Смотрю на неё с интересом и отмечаю, что она, кажется, перестала меня стесняться.

– Давай, – соглашаюсь я. – Там на холодильнике, на магните, висит рекламка. Закажи что-нибудь на свой вкус. – Отворачиваюсь к зеркалу и вешаю свою футболку на шею, наподобие полотенца. Ира тайком бросает на меня быстрый, любопытный взгляд и тенью выскальзывает из ванной. Пока я брился, сушился и натягивал джинсы и майку, она каким-то чудом успела смастерить невероятно пышный омлет с колбасой и даже пристроить к нему кусок чиабатты с сыром.

– Вот, «заказала». Взяла всё, что в твоём холодильнике есть. Приятного аппетита, – с довольной улыбкой торжественно объявляет она и вонзает белые зубы в бок груши.

– Спасибо, классно… Ир?

– Что, Андрей? – передразнивает она. Я смущённо ерошу волосы:

– Самойлова, не подскажешь, почему я себя чувствую, как загулявший муж, вернувшийся домой после недельной отлучки?

– Что, извиняться хочется? – смеётся она.

– Да. Нет. Не знаю. – Я пожимаю плечами. – Хотя, наверное, скорее «да», чем «нет».

– Ну, тогда и не объясняйся. Иди, ешь, «загулявший муж». С тебя, кстати, кофе. – Прихватив с собой вторую грушу, Ира с удобством усаживается на диван.

– Не понял, – я смотрю на её грушу и на свой омлет, – а ты что, есть со мной не будешь?

– А я уже ем. Я уже год, как вег. – В очередной раз ошарашив меня, Ира уютно поднимает колени к подбородку, вытаскивает из кармана телефон и, пока я лопаю её омлет, просматривает звонки и почту. Закончив с омлетом, я говорю «было очень вкусно, спасибо», получаю в ответ беспечный кивок, после чего встаю и завариваю нам кофе. Протягиваю Ире первую, самую вкусную кружку. Прикуриваю и сажусь в кресло, привычно перекинув ноги через подлокотник.

– Андрей, а у тебя сигареты далеко? – Ира откладывает телефон, плавно встаёт, безмятежно берёт мою пустую тарелку и ставит её в мойку. После чего подходит к окну. Солнце истончает ткань её одежды, и я вижу её – почти всю.

– Ир, может, тебе дать футболку? – Я кидаю ей «Rothmans». – Если ты стесняешься.

Самойлова оглядывает свою порванную рубашку, завязанную на груди.

– Нет, спасибо, мне и так хорошо. Кстати, благодаря тебе, я уже мало чего стесняюсь. – Ехидно хмыкнув, Самойлова ловко, на лету, перехватывает левой рукой сигаретную пачку и заглядывает за оконные жалюзи в поисках пепельницы. И вот тут происходит неизбежное.

– Ах, так вот в чём дело, оказывается… а я-то, дурочка, все гадала, и как это Серый Волк так ловко меня обставил, – медленно произносит Ира, рассматривая то, что я прячу от чужих глаз. – Между прочим, Исаев, я о твои медальки, пока ты красоту на себя в ванной наводил, чуть зуб себе не сломала. – Ира кивает на круглую стеклянную вазу из IKEA. – Я приняла то, что ты держишь здесь, за шоколадки. Ты бы хоть табличку повесил: «Не кусать, а то уйдёте без зубов».

– А зачем табличка, если я сюда никого, кроме тебя, не приводил? – спрашиваю я, отслеживая её реакцию.

– Не приводил? – радостно вспыхнула Ира. – Но я думала… – И тут Самойлова, перехватив мой заинтересованный взгляд, быстро отворачивается. А я усмехаюсь: «Знаю я, что ты думала: что у меня тут рота девок перебывала. Нет, дорогая, ты у меня тут – и первая, и единственная, и последняя».

Между тем Самойлова усиленно делает вид, что её заинтересовала пепельница.

– Ир…

– Что?

– Тебе понравилось?

– Да, – отвечает она, не раздумывая. Потом смущенно: – Прости, а ты о чём?

– Ну уж явно не о пепельнице, – фыркнул я и поймал её недовольный, косой взгляд. – Но если без шуток, то, поскольку у нас с тобой, как видно, намечается некоторое продолжение, то я хочу кое о чём с тобой договориться ещё на этом берегу… Во-первых, извини меня за утреннее насилие. Откровенно говоря, это вообще не мой стиль. Обещаю, подобное рукоприкладство больше не повторится. – Спина Иры на минуту напрягается, но потом она опускает плечи и коротко, согласно кивает мне, но на меня не смотрит. Я спокойно продолжаю: – Во-вторых, запомни раз и навсегда: то, что ты узнала про мой шрам – это только моё, и никого не касается. Даже тебя… И в-третьих, пожалуйста, усвой, наконец: ты мне – не героиня-любовница. Меня не нужно защищать, спасать, направлять и опекать, как ты это любишь делать. Почему – ты теперь знаешь. – Я ловлю её взгляд и подбородком указываю на подоконник. – Ир, ты действительно очень мне нравишься. Но если ты ещё раз позволишь себе зайти на ту территорию, которую я тебе только что обозначил, то я очень больно тебя прищемлю. И не будет второго раза.

Самойлова пружиной разворачивается ко мне и узит зрачки:

– Вот как? А если ты сам мне повод дашь?

– Даже если я дам тебе три повода… Ир, повторяю: заканчивай свои походы к МГИМО, в больницы… ещё куда-нибудь.

– То есть ты у нас – мизогин2222
  Женоненавистник. Мизогиния может проявляться в форме дискриминации и принижения женщин, третирования их исключительно как сексуальных объектов или даже насилия над ними.


[Закрыть], да, Андрей?

– Ир, ну не передёргивай ты. – Я морщусь. – Меня вполне устроит равноценное партнерство с тобой. Свои границы я тебе озвучил. О твоих ты сама мне скажешь… Пойми, ты действительно мне нравишься, и я не хочу делать тебе больно.

Ира выгибает бровь:

– А может быть, ты просто-напросто боишься мне проиграть?

– Нет, не боюсь.

– Почему?

– Потому, что я обычно выигрываю.

– Уверен?..

– Ну, ты же ещё здесь. И это ты пришла сюда.

От этого неоспоримого аргумента Самойлова прикусила губу и уставилась на меня молча и мрачно. А я ловлю себя на мысли, что эта женщина каким-то непостижимым образом всего за пару часов вписалась в мою квартиру и в мою жизнь. И мне действительно очень хорошо с ней. Вот пусть всё так и остаётся – на час ли, на день ли, на неделю. Ровно на столько, на сколько это вообще возможно для нас двоих, зная её норов (sorry, нрав) и мой непростой характер.

Поймав напряжённый взгляд Иры, встаю с кресла и иду к ней, чтобы скрепить нашу сделку. Самойлова вздрагивает, но в этот раз отступать не собирается. Подойдя к ней вплотную, я накрываю ладонями её хрупкие пальцы. В глазах у Иры появляется желание, которое вытянуло и спасло нас, но остаются тревога и неуверенность. Ира не знает, что от меня ждать, потому что не может «прочитать» меня. Зато я хорошо знаю, что у нас с ней давно свои, абсолютно диаметральные жизни, которые сегодня вдруг сошлись в одной ослепительной точке, да так в ней и остались.

– Ты правда любил меня? – шепчет Ира и прячет лицо у меня между ключицами.

– Да, правда, – подхватываю её и сажаю на кухонный стол.

– А – сейчас?

– А сейчас я тебя обожаю. – Я укладываю её на стол и расстёгиваю её джинсы. Ира приподнимается, опираясь на локти:

– Андрей, что ты делаешь?

– Работу над ошибками. И потом, я же должен тебе долг вернуть?

– Слушай, давай не будем. Считай, что я его тебе простила и.… и к тому же я уже говорила, что я так не люблю, и не надо, и…

– Ну-ка цыц, партнёрша. Ты же пока остаёшься? – Ира растерянно кивает, наблюдая за тем, как я обнажаю её ниже пояса. А я замечаю, что это почему-то всё ещё смущает её. Впрочем, сегодня я уже видел в этих синих глазах подобные эмоции, сдобренные, правда, пикантной толикой пыла и сопротивления.

– Что, пытаешься обнаружить во мне признаки разбитого сердца? – дразню её я и, подвернув под себя ногу, сажусь напротив того места, где сидит Самойлова.

– Андрей, не надо.

– Ир, ляг, а?

– Нет, я просто поверить в происходящее не могу. – Самойлова откидывается назад, но тут же снова приподнимается: – Нет, давай мы лучше поговорим.

– Давай, говори, – и я опускаю вниз голову. В ответ – хриплые крики и стоны. Женщина выгибается, а я держу её. Такое просто никогда не может надоесть, особенно, если знать вкус победы.

Потом был душ, диван и мой плейлист. Моё кресло и её первая робкая инициатива. Совместный заказ обеда и ужина в «Delivery Club». Мои шутки о её заумных постах в Facebook. Её едкие и остроумные подколки относительно того, почему я бегаю по утрам с визитками. Две чашки кофе, одна сигарета на двоих, и, наконец, спальня. На своей кровати в час ночи я всё-таки угомонился.

– Ир, всё. Больше не могу. Давай спать. – Я вью уютное гнездо у неё под боком.

– Давай, спи, – отвечает Ира и, закинув за голову тонкие руки, задумчиво смотрит в потолок. Там квадратики и полоски света играют в прятки с тенями. Но мне почему-то кажется, что тени прячутся лучше, чем свет, поэтому и выигрывают.

– Ир, ты спать собираешься, или как?

– Или как, – Самойлова ушла от меня в какой-то свой мир. – Андрей, я о маме думаю.

– И – что? – осторожно спрашиваю я.

– Грустно. Знаешь, мне было всего четыре года, когда она и папа уехали. Ни она, ни отец больше не вернулись. – Ира продолжает разглядывать потолок.

– Если хочешь, то расскажи мне, – предлагаю я. На самом деле, мне не очень интересно, но и обижать мне её не хочется.

– Знаешь, когда мама уезжала, я не хотела её отпускать. А мама засмеялась. Сказала мне, что у них с папой есть ангел-хранитель. И что он защитит их. – Ира поворачивается ко мне. – Знаешь, Андрей, а я видела этого ангела.

«Она что, бредит? Или – это вполне реальный человек?»

– Ну и как он выглядел? – осторожно спрашиваю я.

– Я.. ну, если честно, я не очень его помню, – Ира хмурится. – Ну, он был такой высокий. Знаешь, такой… ну, одним словом, как принц из «Тысячи и одной ночи», – Ира смущённо смеётся. – Я не помню его лица, зато остро помню своё первое впечатление от него. Он был каким-то несгибаемым. Очень сильным и независимым… а еще я поняла, что он очень любил мою маму. Любил по-настоящему – так, как любят в жизни всего один раз. Я поняла это по его взгляду. Так смотрел на мою маму только мой отец. Но папа знал, что он любим. А этот мужчина любил мою маму без взаимности. Любил, потому что сам этого хотел, потому что сам когда-то так выбрал… Порой мне кажется, что у моей мамы и у этого мужчины могла быть какая-то немыслимая история любви – такой, что никогда не заканчивается.

– Ага. И ты это всё поняла в четыре года. – Я всё-таки не смог удержаться, чтобы не подколоть её.

– Нет. Конечно, нет, Андрей. Я поняла это много позже, когда уже выросла. Но и в четыре года я видела, я чувствовала, что этот мужчина действительно любил мою маму… Поверь мне, дети любовь всегда чувствуют, а взрослые не всегда понимают. Просто дети живут на грани реальности. Дети жадно ловят все впечатления, потому что только-только приходят в этот мир… Ты разве не замечал, что чем старше мы становимся, тем ярче вспоминаем свои первые эмоции? Первую любовь, первую боль… свой первый опыт?

– Замечал, – с неохотой вынужден согласиться я. Ира внимательно смотрит на меня, и, спохватившись, я натягиваю на лицо привычную маску невозмутимой насмешливости. Самойлова вздыхает и отводит глаза в сторону:

– Ну вот и я иногда вспоминаю своё детство. И того мужчину я тоже не могу забыть. Знаешь, от него исходила какое-то невероятное обаяние. Он покорял, с первого же мгновения брал в плен одним только взглядом… Одной улыбкой он делал этот мир лучше. Немного похоже на то, как ты привязываешь к себе, – Ира горько усмехается. – Только ты подавляешь, а тот мужчина – он был другим. – Снова пауза и выразительный взгляд, брошенный в мою сторону. – Знаешь, я тогда спросила у мамы, как зовут этого её ангела. А мама улыбнулась. Сказала, что его имя на букву «С» – как «секрет». И ушла с ним… Больше я маму не видела. Мне сказали, они с папой погибли.

«На букву „C“. „С“ – как Симбад…» – от этой мысли я дёргаюсь.

– Что с тобой? – Рука Иры заботливо ложится мне на грудь. – Что-то болит?

– Нет, ничего не болит. Слушай, Ир, а скажи мне, этот мужчина – это не мог быть твой дядя Саша? – предельно осторожно спрашиваю я, чтобы не напугать её. – Ну, тот самый Дядьсаша Фадеев, который меня на английский отправил в ваш дом и потом неустанно сдавал тебе меня со всеми потрохами? Это не он был?

Самойлова растерянно смотрит на меня. Но, подумав, расслабляется и отрицательно качает головой:

– Нет, Андрей, это точно не он. К тому же, я знаю, как звали маминого ангела. Однажды подслушала, – смущается она. – Мама называла его «Омега».

Я сажусь. В моей голове образуется вихрь из миллиона вопросов, главным из которых является следующий: тот ли это «Омега», который в восемьдесят третьем году объявил в розыск пропавшего брата Иры?

– Ир, а ты настоящего имени этого «Омеги» случайно не знаешь? – ровным, почти скучающим тоном спрашиваю я. За то, как я сейчас играл, я бы и двух Оскаров себе не пожалел… Вру: мне тошно её обманывать.

– Нет, его имени я не знаю, – с сожалением говорит Ира. – У мамы я побоялась спрашивать: я же тогда подслушивала… Но, когда мама умела, я задала этот вопрос бабушке. А та только глаза отвела и сказала, что «Омега» исчез вместе с мамой… Андрей, а кстати, ты с дядей Сашей ещё общаешься?

– Что? – Приходя в себя, тру ладонями лицо и смотрю на неё. – Да, конечно, общаюсь. Почти каждый день вижусь. Он же… в общем, он дружит с моей матерью.

– И это всё. Да? – насмешливо говорит Ира.

– А что ещё? – поднимаю брови я.

– Ну-ну, – пробормотав это, Ира отворачивается от меня и скатывается в клубок, лежа спиной ко мне.

– Ир, – прошу я, – ну забудь ты это всё. Спать пора: полвторого ночи. – Я прошёлся пальцами по её бедру, поцеловал ямочку на пояснице – одним словом, утешил. – Теперь будешь спать?

– Не надо, не напрягайся. – Ира отстраняется от меня. – И кстати, прости меня за эти мои откровения. Зря я вообще затеяла этот разговор. Просто иногда мне трудно справиться со своим одиночеством. Слишком много призраков в тишине: родители меня бросили. Потом бабушка умерла… Все, кого я любила, ушли… Все, кого я могла любить, мне лгали… Я просто очень долго жила одна, замкнувшись в своём мире… Но это вовсе не означает, что я нуждаюсь в твоей жалости или во вранье.

«Ах, так ты у нас, значит, самая-самая честная? Ну что ж, Самойлова, давай мы с тобой кое-что проверим.»

– Ир, а скажи откровенно, когда именно ты поняла, что я найду тебя в Москве? – Я встаю и отправляюсь за сигаретами. Потом присаживаюсь на подоконник, прикуриваю и слежу за красной точкой из обожжённой бумаги и табака. Открываю балконную дверь. Тянет дождём и прохладой: всё, как мне нравится. И я слушаю, как дождь выстукивает по стеклам балкона своё первое скерцо.

– А почему ты это спросил? – Самойлова старательно кутается от меня в одеяло.

– Ир, да оставь ты покрывало в покое. Твое тело уже не тайна для меня. И моё для тебя, кстати, тоже. – С иронией наблюдаю за женщиной. – Ты, Ир, пожалуйста, на меня смотри, когда мы с тобой разговариваем. Вот-вот, прямо мне в глаза – как ты этого не любишь… – Делаю глубокую затяжку и насмешливо замечаю, как растерянно моргает Самойлова. – Ну-ну, я тебя слушаю, правдивая ты моя, – подначиваю я Красную Шапочку. Та задумалась, помедлила, покусала губы, а потом в её глазах появилась знакомая мне искорка.

– Ну, то, что я предполагала, это скорей из разряда теории вероятности, Андрей, – вдохновенно начинает Ира. – Просто я попыталась разделить число благоприятствующих событию нашей встречи исходов на число всех элементарных равновозможных исходов, и…

Нет, эта женщина точно невыносима. Ещё пару часов назад я был готов придушить её за вранье, а сейчас мне просто смеяться хочется.

– Что? – замечая моё фырканье, невинно спрашивает эта девочка-лиса. – Может, мне перестать рассказывать?

– А может, тебе перестать морочить мне голову? То ты намекаешь, что я – проходимец, каких поискать, воспользовавшись цитатой из Ильфа и Петрова. То, подбираясь к разговору про шрам, выдаешь мне строчки из По и Моэма. Теперь, вместо того, чтоб прямо ответить на мой вопрос, приплетаешь сюда Ферма и Паскаля. Ага, те еще теоретики в области создания кодов и шифров… Что, пытаешься просчитать мою реакцию? Ничего у тебя не выйдет, Маркетолог. Балда ты, Красная Шапочка. – Я наклоняюсь и шутливо тяну Ирку за ногу.

– Да—а? Ну ладно, твоя взяла… Ишь, какой умник выискался. Казанова с Теплого Стана, вот кто ты. – Ира хихикает, но через секунду становится серьёзной. Кутаясь в покрывало, она садится на кровати напротив меня. – Андрей, ты меня послушай…

– Только этим и занимаюсь, душа моя.

– Нет, ты послушай серьезно. – Самойлова ещё медлит, но явно собирается идти до конца. – Да, ты правильно угадал: я ещё в Лондоне знала, что ты найдёшь меня. Потому что я… В общем, я никогда тебя не забывала.

– Да ладно. – Я безмятежно выпускаю колечки изо рта.

– Нет, не «да ладно». – Повозившись и завернувшись в покрывало, точно в римскую тогу, Ира устраивается на подоконнике, бок о бок со мной и упирается подбородком в согнутые колени. – Помнишь, как ты подошёл ко мне на том мосту?

– Как не помнить: домогался до девушки в кедах, а та оказалась стер… Медузой Горгоной.

– Кем-кем? – фальшиво смеётся Ира. – Ну, знаешь, у тебя и сравнения порой… Вообще-то, когда ты подошёл ко мне, то я очень обрадовалась. Я думала, что ты меня вспомнил. Ну, или вообще… нашёл меня специально.

– Ага, – я не поддаюсь на её провокацию, – это я тебя в Москве специально нашёл. И ты это знаешь.

– А – почему нашёл?

– А я слегка недоверчив и предпочитаю не ждать милости от природы.

– Что ты сказал? Что «ты слегка недоверчив»? – Ира с сарказмом оглядывает меня. – Исаев, не льсти себе: ты вообще недоверчив. Ты же никому не веришь, – Ирка грустно вздыхает, – даже не знаю, и почему ты такой…

«Зато я, Ира, знаю. Частью это – твоя школа, а частью – школа Симбада.»

– Там, в Лондоне, – между тем раздумчиво продолжает Самойлова, – я действительно очень обрадовалась, когда увидела тебя. Но когда я заметила в твоих глазах омерзительную пустоту и невероятную уверенность, что я, как и все, вприпрыжку побегу за тобой и сделаю всё, что ты хочешь… когда я, наконец, сообразила, что ты просто не узнал меня, то… в общем, я даже передать тебе не могу, кем я себя почувствовала.

– Красавицей среди пиратов? – любезно подсказываю я.

– Нет, Андрей. Пустым местом… Так со мной еще никто и никогда себя не вёл. Ну, я и разозлилась. Взяла, да и врезала тебе так, как могу, чтобы привести тебя в чувство. Чтобы заставить тебя вспомнить меня. Единственное, к чему я не была готова, так это к тому, что ты так быстро придёшь за мной. Ты поэтому нашёл меня сегодня?

«Опять – двадцать пять…»

Тушу в пустой пачке окурок. Спрыгиваю с подоконника, сажусь на кровать и, уперев подбородок в ладони, молча смотрю на Иру. Мне нравится, как она выглядела при солнце и как она смотрится в лунном свете. Точно бледно-желтый сироп обливает её шею, руки, плечи, растекается по спине и остаётся в белых волосах, распавшихся на крупные, мягкие пряди.

– Ир, скажи, а сразу всё это нельзя было мне сказать, да? Обязательно было надо выставлять меня на эмоции и делать из меня зверя? Что, так секс круче?

Самойлова поднимает брови:

– Сказать сразу, Андрей? А как ты это себе представляешь? «Привет, милый, я так тебя ждала, вот ты и пришёл. Ах, какое счастье…». А потом что? Празднуя воссоединение, улечься с тобой в кровать, чего ты с самого начала и добивался? Переспать, как ты того и хотел, а потом дождаться, когда ты предельно вежливо укажешь мне на дверь и навсегда распрощаешься? Ты бы ведь так сделал, да? – Я молчу. Но молчание – знак согласия… – Ну нет, Андрей, это больше не моя история… У меня, знаешь ли, хорошие инстинкты с точки зрения самосохранения.

– Инстинкты просто отличные, что и говорить, – киваю я. – Благодаря этим инстинктам у тебя опыт в постели, как у инженю2323
  Инженю (от франц. «ingénue» – наивная) Актёрское амплуа. В данном случае обозначает неопытную девушку.


[Закрыть]. Уж прости за откровенность.

– А тебя это как-то напрягает, да? – Ира вымученно улыбается.

– Нет. Откровенно говоря, мне это даже нравится.

– Учителем себя почувствовал? Как тогда, с поцелуем? – Самойлова зло прищуривается.

– Опять не угадала. Просто с таким опытом, как у тебя – а вернее, с полным его отсутствием – ты не сможешь сыграть то, что ты на самом деле не чувствуешь. А мне нравится, как ты на меня реагируешь, вот и всё.

– И что теперь? Будешь вить из меня веревки?

– Да, – смеюсь я, – буду. Иди сюда. – Похлопал рядом с тобой по постели.

– Не получится, – отрезала Самойлова, – я уже давно не та девочка, которой ты морочил голову на «Алексеевской».

– Это я тоже заметил, – киваю я. – Вот только убивать тебе, Ира, по-прежнему хочется тех, кто тебе не безразличен. Да?

Самойлова, не мигая, смотрит на меня.

– А тебе? – шепчет она. – А тебе, Андрюша?

«А мне, Ира, всегда хотелось убивать только тебя…»

– Иногда хочется, – равнодушно отвечаю я. – Но в последнее время хочется этого всё реже и реже.

– А – почему?

«Да потому, что я давно уже пустой изнутри: я же любил тебя, Ира. Любил по-настоящему. Но я влюбился в тебя слишком рано и чересчур сильно, и эта любовь выжгла меня до костей, до остова, оставив лишь пепелище. И по сравнению с тем, что я чувствовал к тебе, всё теперь – звёздная пыль, тлен и ржавчина.»

Но я пожимаю плечами и говорю:

– Ир, да какая разница? Я же не спрашиваю тебя, почему ты здесь, со мной, а не со своим Зайкой?

– Какая разница, говоришь? – нажимает голосом Ира. – А для меня есть разница. Скажи мне, вот ты сегодня признался, что когда-то любил меня. А как это было?

– А если я соврал? – усмехаюсь я. – Давай предположим, я просто хотел сделать тебе приятное.

Ира внимательно смотрит на меня. Потом качает головой:

– Нет, ты не врал. Ты, как я заметила, лгать вообще не любишь, а чужое враньё чувствуешь за версту и на дух не переносишь… У тебя, Андрюшечка, другой грех: ты любишь играть в прятки. Или – просто отмалчиваться. Но молчание – это тоже ложь. Даже ещё хуже. – Пока я перевариваю сказанное ею, Ира узит зрачки: – Ну, так как это было? Так, муки оскорблённого самолюбия, или же ты любил меня так, что выть в голос хочется, а прийти ты не можешь, потому что понимаешь: человек, который тебе нужен, уже выбрал своё одиночество? И ты ничего не сможешь изменить, и теперь всё, что тебе остаётся, так это просто взять и убраться с его дороги? Так у тебя так было?

«Так? Нет, не так. У меня ведь не твоё сердце, Ира… Но теперь, благодаря тебе, мне будет и так тоже – и даже ещё хуже, потому что к воспоминаниям о том, что испытывал к тебе я, добавится понимание, что ты любила так же сильно, как любил тебя я, но – кого-то другого. И всё, на что я могу рассчитывать теперь, так это осколки твоей, давно разбитой кем-то, души… Жаль. Впрочем, эта правда наконец-то избавит меня от иллюзий. И завтра утром мы с тобой расстанемся тихо-мирно…»

– Нет, Ира, у меня было не так.

– А как? – упрямо допытывается она.

– А никак.

– Но…

– Всё, Самойлова, хватит. Давай на этом и остановимся. Потому что наше прошлое к нашему будущему уже никак не относится.

– «Не относится»? – Ира внимательно смотрит на меня, а я вижу, как её синие глаза темнеют, как напрягается линия рта, как заостряются скулы. – Жаль, что ты так считаешь, Андрей… А хочешь, я расскажу тебе, как я в первый раз влюбилась? – Я отворачиваюсь. – Хочешь расскажу? – настойчиво предлагает Ира.

– Нет, не хочу.

– Тебе это точно понравится, – уверяет она. – Я тебе обещаю. Однажды…

– Ир, – потеряв всякое терпение, говорю я, – я не хочу слушать про тебя и твоего Митю-Зайку.

– Про Митю? – удивляется Ира. – А Митя-то тут причем? Вообще-то это история совсем даже не про него, а про моего самого первого учителя. И про мой самый первый опыт.

«Та-ак, всё, приехали. Вот только этого мне не хватало!»

– Слушай, Самойлова, тебе обязательно надо поругаться со мной на ночь глядя? Без этого не спится, нет?

Словно не слыша меня, Ира, не отрываясь, смотрит в мои глаза и говорит:

– Ему было всего тринадцать лет, Андрей. Он учил меня целоваться…

Я замираю и мне становится невыносимо жарко. В моей голове что-то щёлкнуло, и я враз онемел, ослеп, обездвижил и обезножил. Единственное, что я слышу – это тиканье часов и безжалостный, хриплый голос, который медленно выводит слова:

– Когда мы с ним познакомились, это был долговязый такой подросток. Ещё не мужчина, но уже и не мальчик. Но – очень уж обаятельный, с этими его длинными ресницами и насмешливыми глазами. И в то же время, с самого первого взгляда было ясно, что он – хулиган, каких поискать. Невинное лицо, смешливые глаза – а с губ слетают сказанные бархатным голосом слова, которые краснеть заставляют. А еще у него была улыбка, способная ночью зажечь солнце… Оглушительное, убийственное сочетание. Вот такой и была моя первая любовь. Она сразила меня наповал… Моё первое, самое сильное чувство пришло ко мне раньше понимания законов морали и желаний тела. Моя первая любовь могла быть счастливой, Андрей, если бы я просто приняла её. Но в семнадцать лет очень сложно осознавать, что тебя тянет к подростку. Об этом мне не то, что сказать кому – об этом мне было стыдно даже подумать… А потом этот мальчик взял и поцеловал меня. И я поняла: мне некуда бежать, потому что мне больше никто не нравится… А этот мальчик взял, да посмеялся надо мной. И я поняла: он же со мной играет. Ему просто нравилось, что от него потеряла голову девушка его старше… То, что я испытывала к нему, этот мальчик понял намного раньше меня. У него, знаешь ли, было отличное, прямо-таки звериное чутье. И все соответствующие качества волка: терпение, наблюдательность и понимание, как подобрать ко мне ключик. Он был единственным, кто всегда знал, как сделать мне больно… А потом этот мальчик вырос, и стал опаснее всех, кого я только знаю. Потому что если раньше он понимал, как забраться ко мне в душу, то теперь он отлично знает, как отравить моё тело. Однажды я пообещала ему, что я брошу его первой. Но вышло так, что это он всё время бросал меня… Ну, как тебе эта история? – Ира отворачивается от меня.