Текст книги "@живой журнал"

– Отличная история, что и говорить, – соглашаюсь я. – Вот только в ней надо кое-что подправить. Насчёт того, кто и кого бросил… Да, наверное, я был инфантильным дураком. А ты была чересчур гордой.

Самойлова спрыгивает с подоконника и подходит ко мне:

– «Подправить»? Это я была «гордой»? Прости, пожалуйста, а кто из нас сразу же оборвал все связи? Кто не брал трубки? Да, не спорю, это была глупая девчоночья месть, когда я при тебе целовалась. Но это ты прошёл мимо меня и исчез. Ни разу не позвонил мне. Ты ничего не сделал, чтобы вернуть меня… Помнишь ту нашу с тобой встречу в метро? А как насчёт моего визита к тебе в МГИМО? Я пришла к тебе – пришла, потому что тебе было плохо. А ты отвернулся, облив меня презрением, и ушёл… Про то, как я трижды таскалась к тебе в больницу, я даже вспоминать не буду… И вот теперь возникает вопрос: что же такого произошло в твоей жизни, Андрей, что ты через столько лет сам нашёл меня?

Услышав последнюю фразу, пришёл и мой черед закусить губу: у Иры всегда была голова на плечах и прекрасная логика. Посмотрев на меня, Самойлова кивнула:

– Что, опять молчишь? Снова играешь в прятки? Почему, Андрей? Что тебя так беспокоит? Чувства ко мне – или какие-то тайны? Или это такой специальный подход, чтобы добиться меня? Если так, то можешь даже не напрягаться: ты уже взял у меня почти всё, потому что это ты был моим первым учителем… Моё первое влечение к тебе сделало меня уязвимой, и я выбрала другого, чтобы защититься от тебя… Но память о том, что когда-то я испытывала к тебе, заставляла меня находить тебя – приходить к тебе снова и снова… Но это ты раз за разом отвергал меня. И с той поры я научилась прятаться… А потом ты обидел меня в Лондоне. А сегодня ты вообще заставил меня испытать самый мучительный стыд в моей жизни… Но – знаешь, что? Я, откровенно говоря, даже тебе признательна, потому что сегодня ты раз и навсегда ампутировал все мои страхи.

Поднимаю глаза:

– Ир, что ты хочешь от меня? Чтобы я извинился? Я уже это сделал. Что бы я тебе признался в любви? Я это делать не буду.

– Чего я хочу? Я просто хочу твоей откровенности. Я хочу эмоций в твоих глазах. Я хочу платы за прошлое. – Ира подходит ещё ближе, и её покрывало касается моих голых ног. – Ты должен мне, Исаев. И ты всё ещё дорог мне. И осталась я здесь не потому, что ты выиграл, а потому, что ты тоже этого хотел, а ещё потому, что в твоём доме нет другой женщины. Ты это сам сказал. И если я по-прежнему тебе нужна, то давай попробуем выстроить наши отношения… Ты тут говорил о равноправном партнёрстве. Что ж, меня это вполне устраивает… для начала. Но у меня будет к тебе одна просьба: перестань играть со мной в злого серого волка. Ты не такой бездушный, каким хочешь казаться. За этот день я хорошо поняла, каким ты можешь быть. И однажды я это из тебя вытащу. Я тебе обещаю.

– «Знаешь»? «Вытащишь»? «Ты мне обещаешь»? – Я прищуриваюсь. – Что, за один день вдоль и поперек меня изучила? Ир, а ты не много на себя берешь?

– Я тебя не изучала – я поняла тебя, – устало говорит Ира. – Просто ты – это я… А теперь, скажи мне, почему ты вернулся за мной сегодня? – Ира делает паузу, давая мне шанс объясниться с ней. Но я молчу. Самойлова придвигается ко мне ещё ближе. – В общем, так, – подумав, твёрдо говорит она, – если всё, что было сегодня, это всего лишь развлечение – ну, или твой реванш за все твои детские обиды, то скажи мне об этом прямо. И я уйду. Но я уйду сегодня, сейчас. Я не хочу, чтобы мне потом было больно.

Отвожу в сторону глаза. Мне надо подумать. Мне нужно всего десять секунд, чтобы принять решение.

– Андрей…? – зовёт меня Ира. И я поднимаю глаза:

– Хочешь, чтобы всё было по-честному? Хочешь со мной отношений? В таком случае пообещай мне, что ты просто так от меня не уйдёшь, и никогда не будешь «против» меня… Пообещай, и тогда мы продолжим.

– Что?.. Почему…? Андрей, что вообще происходит? – Ира пытается сесть рядом со мной на постель, но я её удерживаю. Я уже всё сказал, и теперь мне нужен её ответ. Ира ищет в моих глазах правду. И это не выносимо, потому что взгляд этой женщины забирается мне под кожу. Но я не останавливаю её и не отвожу глаз. Я всегда умел ждать. Когда-то именно так я её и выбрал. Именно так я и получил её. И я никогда её не предам. И теперь у Самойловой есть выбор: уйти сейчас или остаться, но – на моих условиях.

– Ты любишь меня? – напрямик спрашивает она. Вместо ответа молча сдёргиваю с неё покрывало. Ткань с мягким шелестом опускается вокруг её ног. Ира вздрагивает. Я обнял её за талию. Закрыв глаза, прижался лицом к бедру, потёрся о золотистую кожу:

– Ира, ну пожалуйста, я тебя очень прошу, ну не задавай ты мне больше этот вопрос. Просто пообещай мне то, что я у тебя попросил, или уходи. Но уходи сама. Уходи первой.

– Ну, хорошо. Я – я тебе обещаю. – В её голосе страх и неуверенность. И я тяну её к себе. Сейчас я отчаянно ей нужен. Вру: я знаю, что это может быть наш последний раз, потому что завтра я сам расскажу ей, кто я и как я хотел использовать её в своей грязной вендетте. Но Ира, быть может, и простит меня, потому что здесь нет предательства – ведь, в итоге я выбрал её, а не свою месть Симбаду. Ира Самойлова уйдет от меня только в одном случае – если узнает, почему я нашёл её именно сегодня.

Я потянул её к себе. Уложил на бок. Я любил её так нежно и бережно, точно брал её душу или сам лежал внутри неё. Я знал, откуда берётся это чувство, знакомое только тем, кто любил сам – и никогда тем, кого только любили. Ртом, плотью, пальцами – всем телом я привязывал её к себе, с отчаянием понимая, что и сам к ней привязываюсь. То, что начиналось как жестокий урок, как ни к чему не обязывающий адюльтер, вдруг стало нашим самозабвением и попыткой остаться вместе, вдвоём против всего мира. Несколько раз Ира пыталась повернуться и увидеть моё лицо. Но я не позволял ей. Я боялся, что она прочитает в моём взгляде, к тому моменту потерявшем всякое самообладание, ту самую тайну, которую я скрывал шесть долгих лет – с того дня, когда потерял её.

– О боже. Я теперь знаю… – всхлипнула она, – каким был бы наш с тобой первый раз, если бы всё было иначе… Моя дурацкая мораль. И твоя гордыня проклятая…

Я на секунду замер. Потом рывком повернул её к себе, вцепился в её затылок и заставил её поднять голову. Впившись взглядом в её глаза, я увидел именно то, чего уже не мечтал встретить. Сегодня я читал в глазах этой женщины злость, желание, целомудрие, страсть, стыд, влечение, презрение – даже вызов мне, даже ненависть. Не видел я лишь этой удивительной нежности. Так Ира Самойлова смотрела на меня много лет назад, когда я впервые поцеловал ее. Она любила меня тогда. Она ещё могла полюбить меня…

Глядя в мои изумлённые глаза, Ира робко улыбнулась и прошептала:

– Поцелуй меня, как тогда, в первый раз.

И я всё-таки сдался…

А потом она заснула. А я, подперев голову рукой, лежал и рассматривал идеальное лицо идеально созданной женщины. Сегодня я показал ей, что я могу сделать с ней. Теперь вопрос заключался в том, что она теперь со мной сделает. «Я – это ты», – шептала мне Ира. В этом-то и проблема. Я уже понял, что она, как и я, умеет влюблять в себя намертво. И за то, что я сделал с ней, она постарается вытащить из моей души всё, что у меня осталось. А при таком раскладе нас в скором времени ожидает смертельная битва – Mortal Combat – игра, где играют только на вылет. Это будет война, где она и я будем биться насмерть – до победного конца, до первой крови и до последней правды. Здесь не будет девяти жизней, как не будет и помощи зала, потому что она и я – мы не возьмём пленных. И мы будет противостоять друг другу до тех сам пор, пока один из нас не сдастся. Но я чувствую, что Ира уже любит кого-то, и в этом её сила. А у меня есть тайна – единственная вещь, которая делает меня слабым…

«Кстати, по поводу игр и тайн… чуть не забыл.»

Осторожно встаю, чтобы не разбудить Иру. В темноте разыскиваю свой криптофон и ухожу на кухню. Не включая свет, снимаю с блока криптофона двойную защиту: отпечаток большого пальца и голосовой пароль: «warg». В переводе с немецкого это слово означает «оборотень». Это мой «позывной» в Интерполе. Моя собственная версия названия улицы, где я живу. Но Интерпол – Интерполом, а приоритетом для меня всегда была только «Альфа», и Фадеев пока ещё остаётся моим начальником. Он просил меня защитить Самойлову – и я это сделаю. В любом случае, мои личные разборки с Симбадом к делу никак не относятся.

Быстро проверяю в своём телефоне работу GPS-навигатора в «туареге» Самойловой. «Жучок» ещё держит сигнал, и я беру лежащий на столе Ирин мобильный, чтобы «вдуть» туда второй «жучок». IPhone Иры светится, и… Фак, вот чем хороша продукция Apple, так это тем, что все сообщения, пришедшие на iPhone или iPad, уже сразу на экран выведены! Волей-неволей, читай – не хочу. Я вижу пропущенный звонок от адресата «Эль». И следом ещё два письма – и оба они от Мити.

«Зайка, ты где?», – отправлено пять часов назад.

«Набери мне, волнуюсь, люблю тебя» – это сообщение отправлено полчаса назад. Прикидываю время и начинаю задыхаться от ярости: оно пришло тогда, когда я занимался с Ирой любовью.

Меня бьёт дикая ревность. Ревность – это чудовище с зелёными глазами, забирается мне под кожу, и, как рак, начинает ест моё сердце. В мою голову тут же приходит мысль, что грош цена всем обещаниям Самойловой. Пытаясь отогнать эти мысли, контрабандой проникшие мне в голову, спрашиваю себя: какое, собственно говоря, право я имею так ревновать её и почему я ей не верю? Положим, она где-то немного слукавила, ну и что? Я же давно знаю: все секреты отпираются, как ключом, простым, хорошо подобранным фактом. Нужно только выкинуть из головы эмоции и запастись терпением. Утром выясним, что у неё за отношения с Митей.

«Моя. Больше я её не отдам.»

Перевожу дыхание, загоняю ревность в тёмный чулан, запираю на засов. Ставлю «жучок» в телефон Иры, синхронизирую трекер со своим телефоном. Да, вот такой я специалист. И – да, я очень хорошо делаю свою работу.

Подумав, открываю контактный блок в своём телефоне. Нахожу номер Терентьевой. Пишу Наташе: «Привт. нужнопоговрить. Сегодня В 13 яу тебя дома». Прихватив свой криптофон, возвращаюсь в спальню. Ложусь, отключаю у телефона звук, прячу криптофон под подушку.

– Андрей, что случилось? – сонно шепчет Ира.

– Ничего, спи. – Я отодвигаюсь от нее, но она берёт мою руку, лукаво целует мои пальцы. Потом абсолютно собственническим жестом отправляет мою ладонь себе под щёку. Я прячу улыбку в россыпи её волос и на удивление быстро засыпаю.

Мне снятся люди, призраки, туннели, поезда и мой отец. Он грустно на меня смотрит и виновато кивает мне. Однажды я уже видел этот сон: в ту ночь, когда я в последний раз провожал его.

– Подожди, – прошу я его. Но к нему подходит какая-то женщина. Неосязаемая, как фантом, она берёт отца за руку и хочет увести его.

– Мне пора, – говорит отец. – Впрочем, ещё один раз мы с тобой увидимся.

– Когда?

– Скоро. Очень скоро, Андрей.

– Подождите. Кто вы? – Я пытаюсь остановить женщину. Она оборачивается ко мне:

– Ты меня знаешь, – тихо произносит она. – Я – это ты…

И я вижу, что у женщины такие же серые глаза, как и у меня. И мне становится по-настоящему страшно, точно я – беглец от той, что знает мою последнюю тайну…».

@

6 апреля 2015 года, понедельник, вечером.

Квартира Стеллы Фокси Мессье Кейд.

Риджент Стрит, дом 235, Лондон.

Великобритания.

Весенний лондонский день умирал в вечерних сумерках, оставляя вместо себя неоновую рекламу, яркие витрины и зажжённые фонари. Игра света и теней сошла на город, как кьяроскуро2424
  Кьяроскуро (от итал. «сhiaroscuro» – светотень). Вид графического искусства, изобретенный итальянцем Уго да Карпи в XVI веке. В западноевропейском искусствоведении так именуется манера письма, для которой характерно резкое противопоставление света и тени. Поклонником этой манеры письма был, например, Караваджо.


[Закрыть] да Карпи. Немногочисленные лондонцы спешили на свидания, торопились в рестораны и кафе, или же шли домой. По узким улицам города плыли красные фары обтекаемых чёрных, белых и серебристых «седанов» и «купе». Над автомобилями нависали громадные красные даблдекеры с подсвеченными золотистым окнами. Обрывки речи людей, говоривших в телефон, или перебрасывающихся фразами со своими спутниками, лёгкий смех, громкий разговор – всё это скрывалось за периметром полутёмной гостиной, где сейчас находились мужчина и женщина.

Это были Эль и Даниэль Кейд. Прижавшись щекой к коленям, Эль сидела на тёмно-зелёном диване и грустно смотрела на мужа. Опираясь рукой о белую решетку окна, одетый в чёрный костюм Даниэль думал о Дэвиде, которого они проводили сегодня2525
  Как говорилось в первой части книги, Дэвид Кейд – протестант. В отличие от православных и мусульман, у протестантов нет канонов погребения, и определённого срока похорон не предусмотрено.


[Закрыть]. А еще о том неприятном разговоре, который ждал его.

– Что с тобой, Дани? За последние полчаса ты мне и слова не сказал, – грустно сказала женщина. Даниэль медленно обернулся. Закат резко очертил тени на его тонком лице и выкрасил в кровавый цвет белую ткань рубашки.

– Знаешь, о чём я думал? – Эль покачала головой. – О том, как я устал от вранья, – тяжело вздохнул Даниэль. – Я смертельно устал от той лжи, в которой жил с тобой все эти годы. Мы спрятали правду за обманом, habibi. Сначала потому, что правда грозила нам уничтожением. Потом – из страха потерять родительскую любовь и из-за необходимости сохранить покой Евы… А скорей всего, потому, что я и ты – мы просто так привыкли. Нам так было удобно. У нас тобой одна запутанная история на двоих, Эль, – Даниэль горько усмехнулся, – я запрещал тебе говорить правду Еве, а ты запрещала мне говорить правду Дэвиду. Чрезвычайная удобная позиция, ты не находишь?

– Дани, это не так.

– Не так? – изогнул бровь тот. – А – как тогда, Эль? Ну, положим, что касается Евы, то тут все однозначно: маленькая девочка, которую убьёт правда, что её мать приходится сводной сестрой её же отцу… Но ты, я, моя мать и Дэвид – мы-то взрослые люди. Ещё год назад, когда Дэвид вызвал меня из Москвы и отдал мне своё завещание, он предупредил меня о том, что скоро умрёт и попросил меня беречь тебя. В тот день я и должен был сказать ему правду. Но меня остановил всё тот же проклятый страх. И я придумал себе отговорку и извинение, что любое потрясение приблизит смерть Дэвида… Я просто испугался, Эль. Раз тридцать после этого я хотел снять трубку и позвонить ему. Рассказать ему о том, в чём я виноват. Но я так и не смог этого сделать. Ты была его дочерью. Меня он считал своим сыном. Он любил нас. Что я мог сказать ему? Что я много лет назад переспал с его дочерью, а теперь воспитываю её ребёнка? Или что я построил свою жизнь и карьеру благодаря ему, и что я в благодарность обманул его? – Даниэль хмыкнул и отвернулся к окну.

– Дани, у тебя не было выхода.

– О да, конечно, Эль… К твоему сведению, любая подлость всегда начинается именно с этих слов: «у меня просто не было выхода» … И при этом умение лгать приходит к нам только с жизненным опытом. И чем старше мы становимся, тем врём всё лучше. А к концу жизни мы становимся совершенными подлецами… Потрясающе… Всё, Эль, хватит! По большому счету, с нами и так всё понятно. Дэвид умер, и я уже не успею сказать ему правду. Теперь у меня есть только Ева, ты и мама… Да, кстати, чуть не забыл. – Даниэль шагнул к стулу, на спинке которого висел его пиджак, приподнял его и порылся во внутреннем кармане. Вытащив примятый жёлтый конверт, он протянул пакет Эль: – Вот, возьми. Мама попросила меня отдать это тебе, перед тем, как отправилась распорядиться благотворительным вкладом2626
  По причине простоты протестантских похорон, где отпевание по усопшему может происходить и заочно, многие семьи предпочитают не тратить большие деньги на похороны, а сделать пожертвования на нужды детских приютов, хосписов и на другие благотворительные цели.


[Закрыть].

– Что там? – без особого интереса спросила Эль, принимая конверт.

– Не знаю, я не смотрел. – Даниэль пожал плечами. – Сейчас откроешь?

– Нет, потом посмотрю, – отказалась Эль и положила пакет на диван. – Если бы это было срочно, то мама сказала бы.

– А знаешь, что странно? – прищурился Даниэль. – Ты в курсе, что Дэвид попросил маму перевести благотворительный фонд куда-то в Колчестер?

Эль испуганно подняла на мужа глаза. Кейд кивнул:

– Вот, вот. Я тоже замер, когда услышал об этом. Мне даже в голову пришла мысль, что Дэвид всё-таки знал о нас правду… Может такое быть, как ты думаешь? – Мужчина вопросительно, с робкой верой в чудо посмотрел в лицо жены.

– Нет, это невозможно, Дани, – осторожно произнесла женщина, отдавая себе отчёт, что убивает этим его надежду. – Ты же знаешь, Евангелина была единственной, кто знал о нас. Крёстная Евы верно хранила наш секрет двадцать лет. И ни разу – ни поступком, ни словом – не выдала нашей тайны.

– Да—а? Ну, в таком случае, боюсь, у меня для тебя плохие новости, Эль. – Даниэль пересёк комнату, но к жене так и не подошёл. Просто остановился напротив и, покачиваясь с пятки на носок, обозрел её изломанную фигурку, съёжившуюся в углу дивана. – В субботу, когда ты звонила мне с известием, что отец в больнице, – начал он, – я был на могиле у крёстной нашей дочери. Кстати, за день до этого Ева призналась мне, что устроилась на работу в «НОРДСТРЭМ». И даже соизволила объяснить мне, почему именно это сделала.

Эль подняла брови:

– И что? Это разве плохая фирма?

– Да нет, фирма просто отличная. Плохо другое. Дело в том, что истинной целью визита Евы в эту замечательную корпорацию стало желание свести меня с некоей Ириной Александровой. Есть в Москве такой Маркетолог.

Эль отпустила колени и уселась глубже на диван.

– Продолжай, – ровным, спокойным тоном предложила женщина. Даниэль вытащил правую руку из кармана и раздражённо провел по волосам:

– Я.… в общем, я около года сам искал эту женщину. Хотел взять её на работу.

Эль прищурилась, разглядывая мужа:

– А что, эта Ирина Александрова так уж хороша?

– Ну да. Она – профессионал, – Даниэль пожал плечами, подбирая слова, – и хорошо знает дело, которым занимается. Отличное понимание конъюнктуры рынка и технологий рекламы. Только положительные отзывы. Стопроцентно успешные проекты. Вот, собственно, и весь набор. Достаточно, чтобы заинтересовать меня.

– Ах, вот как, значит… – Эль скептически подняла тонкую бровь. – А Еве зачем так загорелось свести тебя с этой женщиной?

– Ну, Еву не устраивает моё… э—э, одинокое существование. – Теперь Даниэль произносил слова так же медленно, как переставляет ноги человек, идущий по вязкому болоту.

– То есть, проще говоря, Ева очень хочет видеть тебя женатым на этой женщине, так? – без обиняков подвела черту Эль. Её узкая рука скользнула на спинку дивана, а длинные пальцы стали выбивать по зелёной обивке воинственный марш.

– Нет, не так. Твоей дочери двадцать лет, и у неё в голове одна романтика, – огрызнулся Даниэль.

– Ага. И именно поэтому из миллиона женщин Ева выбрала для тебя именно эту. – Эль иронично фыркнула. – Дани, не играй со мной в слова. Я тебя хорошо знаю. Я тебя спрашиваю, почему Ева остановилась свой выбор именно на этой женщине?

«Быстро же Эль дошла до сути», – мрачно подумал Даниэль.

– Ладно, Эль, твоя взяла. В общем, Ева как-то раз подглядела, как я читал посты этой женщины. Ничего такого, – быстро поправился Даниэль, – просто эта женщина интересно и с юмором пишет. Но не это главное.

– А что главное? – Эль грозно прищурилась. – Аватар красивый, да?

– Просто божественный, – фыркнул Даниэль. – Эль, мы не о том с тобой говорим. Главное заключается в том, что эта Ирина Александрова – эта, дьявол её раздери, Маркетолог! – она племянница нашей Евангелины и дочь женщины, убившей моего родного отца. Ну, как тебе это?

– Ну и что?

– Как это «ну и что»? – оторопел Даниэль. Он нахмурился. Стоя напротив жены, он откровенно недоумевал, чем вызваны этот её ледяной тон и взгляд – знающий, ироничный, насмешливый. Но Эль как ни в чём не бывало сидела на диване, и, барабаня по плюшу пальцами, терпеливо ждала ответ на свой вопрос. Даниэль чертыхнулся, подтянул к себе стул и сел напротив жены.

– Эль, послушай меня, – начал он. – Не хотелось бы мне сейчас вспоминать своё прошлое, но, боюсь, без этого мы не обойдёмся. – Даниэль откинулся на спинку стула и положил ногу на ногу. – Итак, если откинуть все библейские истории, рассказанные мне Евангелиной, то мой уважаемый, «древний мусульманский» род на самом деле принадлежит к коптской общине. С семидесятых годов семью возглавляет брат моей матери, Рамадан. Как глава семьи, Рамадан единолично управляет всеми активами фамилии. Это значительные банковские счета, акции золотоносного рудника и доходы от крупной гостиничной сети в Саудовской Аравии, Иране, Ираке и Египте. При этом Рамадан, а также некоторые другие члены семьи до недавнего времени занимали высокие посты в «Аль-Мухабарат аль-Амма», которая является главной гражданской спецслужбой Египта, а проще говоря – разведкой…

Таким образом, все члены семейства Эль-Каед, облечённые властью, тайно поддерживали и поддерживают христианскую церковь в сугубо исламском мире. Более того, они охраняют эту церковь. И все это происходит не где-нибудь, а под самым носом у радикальных, экстремистских организаций. – Кейд сделал паузу и наклонился к Эль: – А теперь, habibi, представь на минуточку, что будет с моей семьей и со всеми, кто связан с ней, если эта тайна откроется.

– Твоя семья станет изгоем, как твоя мать, вышедшая замуж за Дэвида?

Даниэль горько усмехнулся, встал и прошёлся по комнате. Потом обернулся к жене:

– Нет, Эль. Они не успеют стать изгоями. Их просто убьют. Но сначала их изуродуют. Вариантов много, от средневековых пыток выжигания православного креста на пятке, чтобы стопой попирать христианский знак, до сожжения заживо в железной клетке… Впрочем, есть и другие варианты казни… Напомнить, как, включая запись на камеру, мужчин и подростков в оранжевых робах ставят в один ряд, а потом детей заставляют перерезать горло родственникам? – Даниэль замолчал, увидев, как побледнела жена.

– Дани, – воскликнула Эль, – сейчас две тысячи пятнадцатый год, а не средневековье!

– Да что ты? – Кейд саркастично посмотрел на Эль и снова опустился на стул. – А ты почитай газеты, дорогая, – горько посоветовал он. – Телевизор включи. Наконец, посмотри в Интернете историю всех террористических актов за последние месяцы. Вспомни записи всех казней, размещённых террористами на телевизионных каналах… Помнишь людей, которых заживо сожгли в Сирии? Ну и кого исламские террористы истребили в первую очередь? Христиан и коптов.

– Это – как тот, террористический акт против «Charlie Hebdo», – Эль вспомнила историю, потрясшую средства массовой информации в марте 2015 года. Кейд коротко вздохнул:

– Нет, Эль. Теракт против той французской газеты – это нечто иное. Редакция и владельцы «Charlie Hebdo» – это совсем не борцы за веру, или свободу слова, или демократию. Соболезную их родным и убитым, но – все они были виноваты в элементарном хамстве к чувствам двух миллионов мусульман, проживающих в настоящее время во Франции. Отличная мораль: оскорбить другого, чтобы сделать себе имя. Жаль, что редакции этой газеты не пришло в голову сначала нарисовать карикатуру на католического бога… Реакция публики была бы куда более зубодробительной, уж ты мне поверь.

– А что бы произошло?

– А то, что тридцать пять миллионов человек, проживающих во Франции, являются истовыми католиками. Они бы сожгли офис этой газеты вместе с редакцией… Невежество и злоба убивают наповал, Эль. Во всех остальных случаях можно договориться.

– Понятно. А скажи, Дани, разве правительство и церковь не могут защитить твою семью? Ну, или христианская община? Есть же и общественность, наконец.

– Кого защитить, Эль? Тех, кто тайно внедрился в структуры исламского государства? В сам государственный аппарат? – Даниэль невесело хмыкнул. – Скажи мне, женщина, ты знаешь много веротерпимых людей хотя бы среди христиан? Религия – это же вечная и беспощадная война, потому что война выгодна.

– Но есть же законы Бога, и они выше людских законов…

– Ага, точно. Только тут, Эль, есть одна проблема: для людей превыше всего законы, написанные ими самими. И эти правила, мягко говоря, отличаются от канонов, написанных для людей Богом… Возьми хотя бы нашу с тобой историю. Что нас извиняет, Эль? Только то, что мы жить друг без друга не можем?

Эль кивнула. Подтащила к себе маленькую подушку, прижала к груди, обняла руками колени.

– Вот именно, – невесело кивнул Даниэль. – А теперь вернёмся к нашему разговору о моей семье. Итак, в самом начале восьмидесятых мой родной отец и Рамадан работали на разведку и сотрудничали с русскими. У меня нет этому прямых доказательств, но есть один намёк: однажды я видел в доме своего отца человека. Внешность этого мужчины я вспомнить уже вряд ли смогу, но одну фразу, брошенную этим мужчиной, я запомнил. Он адресовал эту фразу моему отцу. И сказал он её на русском: «Я – „Омега“». Я спросил у отца, что произнёс незнакомец. Отец перевёл. Я спросил, что это за язык. Отец ответил, русский. Тогда я задал отцу ещё один вопрос: «Что такое „омега“»? А он ответил мне, что так обозначают предел или конец чего-то. Что эта буква часто используется в астрономии наряду с альфой.

– Ты мне об этом никогда не говорил, – удивилась Эль.

– А я этого никому не говорил, до сего момента.

– Почему?

Даниэль пожал плечами:

– Это была не моя тайна.

– Но мне ты этот секрет всё-таки раскрыл? – Эль не понимала.

– Ты – моя жена. К тому же у нас с тобой тоже есть секрет. И эта тайна пострашней иных прочих.

– Да, Дани… Но продолжай. И что же было дальше?

Даниэль снова откинулся на стуле:

– А дальше президент Садат приказал выкинуть из моей страны всех русских, а мой отец был зарезан женщиной, которую звали Лилия Файом. Рамадан уверил меня, что эта женщина тоже была русской. В тот день я, мальчик, потерявший отца, поклялся найти эту женщину, если она жива. Если умерла – то её детей. В детстве мной руководила жажда мести. Я хотел отомстить за мать и за себя, – презрительно хмыкнул Даниэль. – Потом, когда детский пыл прошёл, то я захотел узнать, кто и почему поступил так с моим отцом. И я собрал все данные, но отложил их на самую дальнюю полку своей памяти. Как ты понимаешь, искать семью убийцы я собирался не где-нибудь, а в Москве.

Эль оторопела.

– Так ты что, именно поэтому двадцать лет назад выбрал для себя Москву, когда увозил туда Еву? – с ужасом пролепетала женщина.

– Да, Эль, – невозмутимо кивнул Даниэль. – Именно поэтому я и уехал в Москву. Я всё ещё хотел раскрыть тайну смерти своего отца Амира. Я очень любил его. К тому же, я обещал это.

– Дани, это ж когда было… – Женщина всплеснула руками.

– Эль, – и Кейд поднял бровь, – а было хоть раз, чтобы я когда-нибудь не сдержал своего слова?

Молчание Эль стало лучшим ответом. Глядя в встревоженные глаза жены, Даниэль бесстрастно продолжил:

– Вот так, Эль. Но сначала волей судьбы я попал в Британию, потому что после смерти моего отца моя мать очень быстро сошлась с Дэвидом. Соседи по улице чуть не растерзали её. – Даниэль на секунду прикрыл глаза, словно увидел призраки прошлого: пронзительный свист и улюлюканье толпы, злобное шипение женщин, оскорбительные взгляды мужчин, брошенные вслед его матери. И он, одинокий подросток, идущий сквозь беснующуюся толпу, не в силах защитить мать от позора. Отгоняя воспоминания, Даниэль провёл ладонью по лицу.

– Дани, мой отец очень любил твою мать. – Мягкий, зовущий, искренний голос Эль ворвался в его сознание, и Даниэль очнулся.

– Любил, – не стал спорить он. – Но я подозреваю, что связь моей матери с Дэвидом не обошлась без участия Рамадана.

– В смысле? – удивилась Эль. Даниэль усмехнулся:

– Видишь ли, habibi, моя мать очень любила моего родного отца Амира. Ещё больше она любила Дэвида. Но предана она была только своему брату. Только Рамадан безраздельно царил в её сердце. И без одобрения Рамадана мать не пришла бы к Дэвиду.

– Ты так уверен в этом? – Эль неприязненно подняла бровь. Даниэль кивнул:

– Так уверен, что если бы передо мной поставили моего родного отца, Дэвида и Рамадана и попросили бы меня указать на того, кому принадлежит душа моей матери, то я, не раздумывая, выбрал бы Рамадана. И я бы выиграл этот спор, клянусь. Именно поэтому я и считаю, что сойтись с твоим отцом мою мать заставили дела рода Эль-Каед. Мать что-то скрывала. – Даниэль извиняющимся жестом тронул руку жены. – Эль, любовь между Мив-Шер и Дэвидом была – просто она пришла чуть позже. Но важно другое: моя мать вышла замуж за Дэвида, у которого была дочь – ты. Прошло немного времени, и после всех битв, которые у нас с тобой были, я, проигравший, сдался на милость победительнице. Тебе, Эль… Потом ты попросила меня отвезти тебя в Колчестер, потому что в этой церкви тебя крестили. Потом ты забеременела. Впоследствии я отправился в эту церковь один и встретил там Евангелину. Слово за слово, и Евангелина открывает мне тайну моей семьи, что даёт мне возможность на тебе жениться. И не просто жениться, а обвенчаться с тобой, несмотря на то, что ты и я – мы сиблинги. Как пошла на это праведница Евангелина, ума не приложу, но, тем не менее, факт остается фактом: она обвенчала нас. Там же, в Колчестере, появляется на свет наша дочь, которую ты и я называем в честь её крестной. Поскольку для всех связь между ними – это грех и позор, то ты и я принимаем решение разделиться. Моя дочь, записанная как Ева Самойлова, уезжает со мной в Москву. Ты остаёшься здесь. О том, что Ева – моя родная дочь, сейчас, кроме нас, знают только двое. Это сама Ева и Макс Уоррен.

– То есть ты всё-таки сказал Еве, что я её мать? – лицо Эль радостно вспыхнуло.

– Нет. Этого я дочери не говорил, – Даниэль поморщился. – Я бы и Максу ничего не сказал, но мне было нужно, чтобы Макс присмотрел за Евой, пока я здесь, в Лондоне. И помощь Макса будет тем искренней, чем меньше я буду скрывать от него правду. Но о том, что Ева твоя дочь, Макс, конечно не знает… А теперь, разобравшись с прошлым, перейдём к настоящему. Итак, у нас с тобой растёт дочь, которая становится единственной после меня наследницей рода Эль-Каед и корпорации «Кейд Девелопмент». В день, когда Еве исполнится двадцать один год – то есть всего через несколько месяцев – нашу дочь ждёт солидный трастовый фонд и акции очень успешной компании.

Но это – одна сторона медали. Другая сторона – подделка и ложь, потому что история рождения Евы насквозь фальшивая. А её положение в обществе вообще колосс на глиняных ногах. Истина же в том, что Ева по-прежнему ребенок двух сиблингов. И для моих соотечественников, и для твоих, а может быть, и для целого мира, моя маленькая дочь – выродок. А это, дорогая моя, ещё хуже, чем просто ублюдок. – Даниэль вздохнул. Протянул пальцы к воротнику рубашки, словно тот душил его, и расстегнул несколько пуговиц.

– Дани… – Эль отложила подушку и потянулась к мужу.

– Нет, Эль, не перебивай, мне и так трудно, – остановил жену Даниэль. – И я очень хочу, как можно быстрей покончить с этой неприятной историей и объяснить тебе, в чём, собственно говоря, проблема с этим Маркетологом… Итак, почему я оказался в Москве, это мы с тобой выяснили. Мне остаётся только добавить, что я не оставлял попыток найти детей Лилии Файом с момента переезда. Я искал правду, как мог. Обращался в соответствующие архивы. Сулил любые деньги, врал – одним словом, использовал любые возможности, чтобы получить информацию, но меня постигло разочарование. Везде и всюду я сталкивался со стеной молчания. Единственное, что мне удалось выяснить, так это то, что все члены семьи Файом умерли между восемьдесят вторым и восемьдесят третьим годами. То есть еще за двадцать лет до того, как я переехал с Евой в Москву, этой семьи уже не существовало. Это факт, и факт бесспорный. И тогда я смирился. Но я ничего не забыл. Уж слишком подозрительным казалось мне это всеобщее молчание. Впрочем, на тот момент у меня оставалось ещё одно дело: уезжая в Москву, я фактически скрылся от семьи и оборвал связь со своей матерью.