Читать книгу "Темнота в солнечный день"

Аккуратная табличка на стене: «Неврологическое отделение». Вот, кстати, загадка – почему не хирургическое? Хирургическое, он помнил, здесь есть, но оно на втором этаже.

Ну, не стоило ломать голову: вот она, аккуратная циферка 3 на овальной эмалевой пластинке. Митя предусмотрительно постучал – и оттуда откликнулся знакомый женский голос, чуточку удивленный – конечно, с каких это пор врачи стучатся в палаты к пациентам?

Он вошел. Небольшая палата на три койки (две пустуют) и одно широкое окошко, плотно задернутое темными шторами. Марина, в прекрасно знакомом ему халатике (который Митя, меж своими признаться, в последнее время гораздо чаще видел на спинке стула, чем на ней), сидела на заправленной постели и слушала транзистор – его собственный, который ей Митя передал на той неделе.

– А что это у вас тут темнотища такая? – спросил Митя, улыбаясь во весь рот.

– Митька!!!

Марина вскочила, слепо зашарила руками вокруг. Глаза закрывала плотная марлевая повязка – и брови, и крылья носа. Митю к ней словно штормом швырнуло, и они ошалело целовались, словно последний раз в жизни. Наконец с превеликим трудом оторвались друг от друга – в коридоре послышались шаги, могло сюда ненароком занести какого-нибудь служителя советской медицины.

Нет, пронесло, шаги удалились и затихли.

– Ты как сюда попал, сумасшедший? – радостно воскликнула Марина. – Сегодня же неприемный день!

– Ну не лез же по водосточной трубе, – солидно ответил Митя. – Есть в запасе кое-какие почтарские штучки…

Хотелось зацеловать ее до беспамятства, но он прекрасно понимал, что время поджимает. Усадил Марину на постель, обнял и сел рядом, уже зорко прислушиваясь к коридорным шагам, которые, как в бардовской песне, могут стать злой угрозою. Ничего бы ему, конечно, не сделали – телеграмма при нем, а совать в нее нос посторонним не положено – но наверняка выставили бы с позором через главный вход, могли и догадаться, что к чему. Да еще на работу могли звякнуть, попадись кто-то особо вредный вроде той белобрысой шкидлы в регистратуре.

– Марин, времени у нас мало, – сказал он быстро. – Я тут тебе якобы принес телеграмму, в которую посторонним глаз запускать не положено, – но задерживаться нельзя… И так еле проскочил, эскулап попался путный. Значит, все в порядке?

– Сто процентов зрения! – торжествующе сказала Марина. – И это уже насовсем!

– А повязка зачем?

– Ее несколько раз в день снимают, шторы задергивают, чтобы глаза к свету привыкали понемногу. Послезавтра вечером совсем снимут, на ночь… только еще с неделю придется темные очки носить, особенно при ярком солнце.

– Ну, это пустяки, – сказал Митя, присмотрелся к ней. – Мариночка, такое впечатление, что тебе операции и не делали, самая обычная повязка, даже я, дуб в медицине, понимаю. Что за чудо?

– Не чудо, а везение, Мить. Я же гуманитарий, мало что поняла из того, что мне объясняли, только главное уловила. Это все было чисто нервное, мне называли термины, я, понятно, не запомнила. Примерно так. – Она наморщила лоб. – Зрительная информация исправно поступала по зрительным нервам в мозг, а вот в мозгу она почему-то отказывалась… проявляться? Фиксироваться? Что-то вроде этого. Ни в Аюкане, ни тем более в Миусске с этим разобраться не смогли, только нащупали какие-то там следочки. Ну вот, а потом приехал шантарский профессор и меня починил. Насовсем. Оказывается, медицине такая вещь давно известна, есть какое-то латинское название, сложное, заковыристое… Главное, он заверил, что зрение вернулось навсегда. Митька! Я опять буду видеть, и это насовсем!

Последовавшее затем молчание было вызвано чисто техническими причинами.

– Ну вот, а послепослезавтра меня выписывают в десять утра.

– Так, – сказал Митя. – Придется с кем-то сменами поменяться, мне тогда с утра… Ничего, договорюсь. Я тебя с цветами встречу.

– Акимыч собирался…

– А чихать мне на Акимыча с высокой колокольни! – сказал Митя. – Если что, и послать могу…

– Нет, Митя, не надо, я тебя прошу. Давай по-другому сделаем? – В ее голосе звучали знакомые лукавые нотки. – Приезжай ко мне после смены, ладно? Только сначала собаку как следует выгуляй, я тебя долго не отпущу… – Марина потеребила его за волосы. – Наконец увижу, какой ты человек, а не голос… Шампанского бы…

– Будет тебе шампанское, – сказал Митя… – И вкусности разные. Уж если по такому поводу не загулять… Значит, всё? Окончательно и навсегда?

– Окончательно и навсегда, – ликующе повторила Марина. – Митька, у меня столько планов… Столько планов…

– Интересно, мне там местечко найдется? – спросил Митя с напускной шутливостью – недавние тягостные раздумья притаились глубоко, но совсем не отпустили.

– «Местечко»? – прямо-таки возмутилась Марина. – Да тебе там главное место отведено, и не на один день! Сначала ты меня поведешь гулять по центральному проспекту. Потом посидим в каком-нибудь хорошем ресторане. Потом пойдем на танцплощадку и натанцуемся до одури. Потом пойдем в гости к твоему художнику, и я посмотрю свой портрет. И наконец… – она понизила голос до заговорщического шепота: – Я приезжаю к тебе в гости и остаюсь до утра… Такая вот программа-минимум. Потом еще много чего придумаем, правда?

– Правда, – сказал Митя, цепенея от нежности. – Столько всего можно придумать… А вот потом?

Марина поняла:

– Я тут о многом думала, не только о нас с тобой. О будущем, и вообще… Когда не видишь, остается одно – думать. Назад в Миусск как-то не хочется. Здесь есть свободное место учительницы литературы – после Анны Федоровны так никого еще и не нашли. Квартирку за мной сохранят, Константин Акимыч обещал. А потом… Ну, рано пока загадывать. Я узнавала, в Аюкане учителя всегда нужны. Правда, квартирка служебная…

– Ну, это дело поправимое, – сказал Митя. – Если что, всегда помни: есть двухкомнатная квартира в центре города, где тебя всегда приютят один почтарь и один овчар.

– А он меня не съест?

– И не подумает. Очень воспитанный овчар. А вот тогда уже будем все вместе думать, как жить дальше. С бухты-барахты тут не решишь.

– Не решишь, – согласилась Марина.

Митя не прекословил. Разговор об общем будущем казался ему слишком серьезным и важным, чтобы приступать к нему здесь. Да и побаивался он, говоря откровенно, этого разговора – именно из-за его серьезности и важности. Столько крючочков цепляли другие крючочки, столь сложные механизмы готовы были заработать, столько и нового, неожиданного, непредусмотренного могло ожидать впереди… И слишком многое в его жизни могло измениться самым решительным образом – причем он еще не обо всем знал, как оно изменится и куда приведет…

В коридоре ему попался доктор Илья Львович, степенно шагавший куда-то со стопой очередных медицинских документов под мышкой. Завидев Митю, приостановился и спросил без малейшей язвительности, скорее уж с любопытством:

– Ну как, с честью исполнили свою секретную миссию?

– Как все наши секретные миссии, – браво ответил Митя.

– Вот и прекрасно. Халатик отдадите на проходной, в ту же комнату. – Где-то в глубине темных глаз доктора таилась определенная хитринка. – Кстати, как вы нашли состояние пациентки?

– Выше всяких похвал, – сказал Митя.

– Вот и прекрасно… – Почему-то доктор производил впечатление весельчака и балагура. Такие люди Мите всегда нравились. – Молодой человек, я совершенно не разбираюсь в ваших секретных подписках и в вашей трудной работе, но не позволите ли дать совет? Быть может, не вполне медицинского плана…

– Отчего же нет, – сказал Митя.

– Вы ведь по Кошурникова назад и поедете? Отлично. Продуктовый магазин знаете? Отлично. Там всегда есть хорошие лимоны, купите один и откусите кусочек…

– Зачем? – чуть растерянно спросил Митя.

В глазах доктора играли чертики:

– По моему скромному разумению, молодой человек, вашей загадочной работе со всеми ее подписками должно сопутствовать более суровое и серьезное выражение лица. Ваше же лучше всего охарактеризовать выражением «рот до ушей». Не вполне солидно… Желаю удачи! – Он подмигнул – точно, подмигнул! – кивнул Мите и неспешно пошел дальше с видом человека, не особенно и обремененного срочными делами.

У Мити отчего-то осталось впечатление, что этот добрый доктор Айболит видел его насквозь. Кто их знает, невропатологов, привыкших копаться в человеческих мозгах, как Митя – в моторах мотоциклов. Какие там у них есть хитрые умения, неизвестно, а ведь наверняка есть – вылечили же Марину, от которой отступились врачи двух городов…

А впрочем… Он посмотрел на себя в висевшее на стене овальное зеркало – волосы взъерошены, рот и в самом деле помимо воли раззявлен в чуточку идиотской улыбке. Пожалуй, не надо быть таким уж суперспецом, чтобы понять: обычный почтарь, доставивший обычную телеграмму обычной клиентке, выглядит несколько иначе… Ну ладно, если эскулап кое о чем догадался, недовольства не выказывал…

Причесавшись, Митя надел шлем, застегнул, старательно убрал с физиономии все несвойственные службе эмоции и неторопливо спустился вниз, прикидывая, где в городе отыщется шампанское получше и где поискать что-то повкуснее. Подчеркнуто лихо отдал честь белобрысой шкидле за стеклянной перегородкой, по всем правилам бросив ладонь к козырьку шлема. Она надменно отвернулась, но Митю это уже нисколечко не волновало.

На Кошурникова он выехал в столь благодушном настроении, что не предпринял никаких репрессивных мер в отношении шманка, нахально выскочившего у него под носом прямехонько под знак «Уступи дорогу» – хотя в другое время обязательно с большой сноровкой выжал бы на обочину и немного покритиковал. Вообще, не стоит сердиться на дуриков, неизвестно с какого перепугу прикупивших себе поганый мопед «Верховина». Поганость его в творческой самобытности львовских конструкторов, неизвестно каким местом думавших. Скоба, крепящая бензобак «Верховины» к раме, проходит через бак, через две специальные прорези. Очень быстро бак начинает протекать, и, как его ни высушивай, чтобы не осталось бензиновых парков, как потом ни заваривай, справиться с этой бедой нереально…

Настроение было превосходнейшее. Даже тот самый, ох какой нелегкий вопрос убрался куда-то в глубину подсознания.

Этюд второй – в серых тонах

Открыв дверь на звонок, сопровождавшийся, как обычно, бдительным гавканьем Пирата, Митя узрел человека совершенно незнакомого: лет так тридцати пяти, в джинсах и спортивной куртке. А вот под курткой у него была серая милицейская рубашечка фасона «навыпуск»…

– Дмитрий? – спросил незнакомец вполне вежливо.

– Он, – сказал Митя, чуть насторожившись: никаких проколов в последнее время не случалось, но кто их там знает, что им может взбрести в голову…

– Впустишь? Поговорить нужно.

– А на предмет? – спросил Митя не то чтобы неприветливо, но и отнюдь не лучась гостеприимством.

Незнакомец достал за уголок из нагрудного кармана красную книжечку с золотым тиснением и провел ею в воздухе вправо-влево, не раскрывая.

– Понятно, – сказал Митя, вполне успев прочитать надпись под гербом. – А ордер какой-нибудь у вас есть?

– Нет, – признался незнакомец. – Поговорить нужно, вот и все. Вполне неофициально.

Ну, если так, то, помня уроки Катая, мелким бесом можно было не рассыпаться. Может, из-за той девчонки? Поймали кого-то и опознавать потянут? Нет, ну почему тогда речь идет о неофициальности?

– А если у меня молоко вот-вот убежит? – спросил Митя.

– Да ладно тебе, – сказал незнакомец. – В самом деле, лучше сразу полную ясность обозначить…

Он раскрыл удостоверение и подержал перед глазами Мити достаточно долго, чтобы Митя успел прочитать все. Оперуполномоченный уголовного розыска капитан Митин Кирилл Никифорович. Кое-что проясняется… Юлькин брат? Не было у нее ни родного старшего брата, ни двоюродного, только младшая сестренка…

– Ну, начинаем соображать? – спросил Митин без улыбки. – Для справочки: Юлин родной дядя, если ты не знал.

Митя и в самом деле не знал отчества Юлькиного отца.

– Ну, теперь впустишь? Найдется ведь о чем поговорить…

– Сейчас, только собаку запру.

Провел того гостя, который обычно считается хуже татарина, в свою комнату, пытаясь лихорадочно прикинуть, каких сюрпризов ждать, – но ничего не лезло в голову.

– А ничего у тебя тут, – сказал Митин, оглядываясь. – Уютненько. Пустых бутылок не видно, а вот книг – под потолок. Все прочитал?

– Все, – настороженно сказал Митя.

– Молоток… А здесь, значит, стихи пишешь?

– Законом не запрещено, – буркнул Митя.

– И даже поощряется, конечно, если стихи правильные, советские. И картинки у тебя красивые… Где-то я… Ага, «Последняя реликвия». А вот скажи по секрету: эта девушка с волком – реальная или чистая фантазия?

– Фантазия художника, – сказал Митя.

– Есть у него фантазия, ничего не скажешь… Случайно, не сам рисовал?

– Да где уж мне… – сказал Митя.

Он старался этого не показать, но держался крайне настороженно и взвешивал каждое слово. Потому что Юлькин дядя держался не то чтобы дружески, но, смело можно сказать, с оттенком дружелюбности – этакий свой в доску парняга, скрытый, доброжелательный, вежливый.

«Тех, кто орет и стращает, бойся меньше, – учил Катай. – Они тоже не дураки, ох не дураки, но маленькая глупинка есть. Привыкли переть бульдозером. Бойся тихого, вежливого, чуть ли не в друзья к тебе без мыла лезущего. Такие опаснее всего. Улыбается, как лепший кореш, а за улыбкой – зубищи, чтобы тебя вмиг сцапать, если проколешься, и уж не выпустить…»

Именно этому описанию Митин отвечал, по мнению Мити, полностью.

– Я присяду, ладно? И закурю. У тебя вон пепельница в окурках…

– Сделайте одолжение, – сказал Митя и тоже присел.

Митин улыбнулся вовсе уж широко и открыто – брат родной! – выпустил дым красивым кольцом:

– Ну что, Дмитрий… Так и не догадываешься, зачем я к тебе пришел?

– В толк не возьму.

– Ну, я думаю, запираться не будешь, что с Юлей знаком? Когда я про нее сказал, у тебя на лице ни малейшего изумления не было: какая, мол, Юлька?

– Ну а что здесь запираться? – сказал Митя. – С девушкой быть знакомым не преступление.

– Само по себе, конечно, нет. Вот только обстоятельства разные бывают. Скажем, когда девчонке почти шестнадцать, а парню – почти двадцать один. Такие сочетания, Дмитрий, частенько под статьи попадают…

– Ну, и подо что я попал?

– А ведь волнуешься чуток, – с некоторым удовлетворением сказал Митин. – Это понятно… Вот что, Дмитрий… Я же тебе говорю, причем совершенно неофициально. Можно даже сказать, как дипломат. Вот если бы пришел Мишка, было бы гораздо хуже – он там рвет и мечет, рессоры от трактора «Беларусь» узлом завязывает. Адрес твой он уже знает, но я его еле отговорил к тебе нагрянуть. Поломал бы тебе ребра, как пить дать – лось здоровый, в два раза меня шире…

– Ну, такие игры – на обе стороны… – проворчал Митя.

– Ага, – понятливо кивнул Митин. – Ты бы свою кодлу собрал, с ножиками-кастетиками, Мишка своих шоферюг с монтировками, потом опять вы, потом опять они, и пошла бы вендетта… С неприкрытой уголовщиной. Ну, твоя персональная судьба меня как-то не особенно и заботит, уж не взыщи, как и тебя наверняка моя. Но категорически мне не хочется, чтобы родной брат из-за таких, как ты, в уголовщину вляпался. Вот и считай, что я посол доброй воли. Хочу загладить дело миром. Как, понимаешь?

– Нет, – угрюмо сказал Митя.

– Врешь, – убежденно сказал Митин. – Я, Дмитрий, в милиции не первый год, таких бобров повидал, которые целок изображали… Ты перед ними, прости, поросячий смех. Всё ты понимаешь. Оставил Юльку в покое и забыл о ней совершенно. Приснилась она тебе, понял? – Его голос зазвучал чуть жестче. – И думать о ней забудь. А то, знаешь… Дмитрий, ты не сиди сычом, а то я один разливаюсь, как певец в опере, а ты помалкиваешь… Скажи что-нибудь по делу. Я ж говорю, у нас разговор неофициальный, не под протокол, да и протокола никакого быть не может, поскольку нет ни следствия, ни возбуждения дела. Ну, скажи что-нибудь, есть же у тебя свои соображения по поводу?

– А то – что? – спросил Митя. – Пугать будете? Любимой вашей сто семнадцатой?

– А при чем тут сто семнадцатая? – спросил Митин с искренним, как показалось Мите, удивлением.

– Ну, вы ж ее всегда шьете…

Митин рассмеялся – опять-таки вроде бы вполне искренне.

– Юридическая грамотность у вас, молодежи, на нуле, – сказал он, помотав головой. – Моя бы воля, я бы Уголовный кодекс в школьную программу ввел. Авось меньше дурачков на нары бы попадали… Сто семнадцатая, Дмитрий, это чисто изнасилование. Чисто силком. А к тебе никак не клеится, ты ведь не насиловал?

– И в мыслях не было, – сказал Митя.

– И то ладно… А есть еще сто девятнадцатая – вступление в половую связь с лицом, не достигшим совершеннолетия. И хоть напиши тебе это лицо сто расписок, что оно по доброму согласию, – все равно автоматом, до трех лет… – Он наклонился к Мите совсем близко, глаза стали жесткие и холодные. – Было?

– Не было, – сказал Митя. – И в мыслях не было.

– Совсем-совсем? – одними губами усмехнулся Митин. – Девчонка красивая, все семнадцать дать можно, а ты телками избалован, хрен сам из штанов выпрыгивает… Что, и не пытался?

Митя тоже посмотрел ему в глаза:

– А можете поверить, что не пытался?

– Про любовь будешь вкручивать? – с усмешечкой осведомился Митин.

– Нет, – сказал Митя. – Просто есть девчонки, которых… без всякого зазрения совести. А есть такие, которых трогать не хочется, пусть остаются чистыми. Можете вы в такое поверить или милицейский рефлекс не позволяет?

– Могу, – серьезно сказал Митин. – Нетипичная ситуация, прямо скажем, но могу. Всякое в жизни случается. И парень ты не сказать чтобы дешевый – я тут подсобрал о тебе кое-что. Иначе говорил бы по-другому, не рассусоливал… Да и Юлька, я уверен, не врет – что ты ее трогать и не пытался.

– И ее допрашивали? – вскинулся Митя.

– Формулировки у тебя неправильные, Дмитрий. Не допрашивали, а поговорили по душам, как подобает родителям… и родным дяде с тетей. А я ее с пеленок знаю. Врать не будет. И знаешь, она тебе такую характеристику дала – хоть ангельские крылышки тебе пришивай. Вот только это сути дела не меняет нисколечко. Требования к тебе остаются прежние – забыть начисто. Да, есть еще сто двадцатая. Развратные действия в отношении лица, не достигшего совершеннолетия. Тоже до трех лет. А сюда входит, как бы сформулировать… всё, что меж поцелуями и половым актом. Ну не станешь же ты мне врать, что у вас не дошло хоть до чего-то из этого обширного наборчика? – Его голос звучал доверительно, едва ли не задушевно. – Дмитрий, я сам в старших классах покуролесил, все понимаю… Было что-то?

Ну да, об этом Катай тоже говорил. Вот так и ловят. Братом родным тебе покажется, другом задушевным… А потом – хвать! Это сейчас не человек, это жизненная функция по имени «милиционер», нельзя ни забывать об этом, ни расслабляться…

– Не было, – сказал Митя. – Ну, поцеловались пару раз. А что, за поцелуй тоже сажают?

– В данном конкретном случае – вряд ли, – серьезно сказал Митин, как-то так незаметно сбросив личину задушевного друга. – Ладно уж, если неофициально, а официального не будет… Юлька тоже ничего, кроме поцелуев, не признает. Врет, конечно. И ты врешь, как нанятый. Не могли вы немного не подурачиться… Возраст такой у обоих. Кровь играет, глаза боятся, а руки делают… Ну, что было, то прошло. Прошло, – с нажимом повторил он. – Ты хорошо понял? Что молчишь?

– А если скажу?

– Ну, скажи, – без раздражения ответил Митин. – Я ж говорю, давно хочется тебя послушать, а то я один, как Махмуд Эсамбаев, на сцене выплясываю… Изложи свою позицию, если есть. А я понять попытаюсь. Я ж пришел не по почкам тебя бить и не на нары тащить, мне тебя как можно лучше понять нужно, чтобы дело кончить как следует.

– Верите, что я ее на секс не раскручивал?

– Ну, верю.

– Тогда кому это мешает, что мы дружим чисто? Или отцу этого никак не втолковать? Вбил себе в голову, что я ее непременно в постель потащу?

– Ну, не так чтобы вбил, а подозрения присутствуют. А у матери особенно. Родители, что поделать… Тебе пока не понять, сопляк еще. Но есть, Дмитрий, еще одна закавыка, главная… Знаешь, наверное, как у Юльки с английским обстоит?

– Знаю. Отлично обстоит.

– Вот именно. Сам-то языки знаешь?

– Русский да матерный.

– Вот и я так же… А Юлька берет книгу на инглише и читает, как по-русски, без запиночки. Учителя говорят, способности у нее к инглишу потрясающие. Такие, что ей после школы не в наш пед надо поступать – что он, по большому счету, дает? Учителей плодит… – а в шантарский универ на иняз, чтобы заниматься языком на полной серьезности. Это у родителей заветная мечта – чтобы Юлька вышла по этой части в большие люди, в ученые или как там это называется…

– Языковеды.

– Во-во. Мишка – шоферюга с восемью классами, жена – с техникумом. И такая карьера для дочки – для них мечта заветная. И ради этого Мишка десяти таким, как ты, ноги переломает, как я за ним ни присматривай. Она тебе не говорила? Мишка уже паре одноклассничков, что очень уж настойчиво ее провожать взялись, пообещал много нехорошего, об забор легонько вытер, за кислород подержал… Она не говорила?

– Нет, – мрачно сказал Митя.

– Вот такой расклад… И совсем не в том дело, что у вас разница в годах. А в том, что от золотой медали и универа ее ничто отвлекать не должно. Мальчики в первую очередь.

– А ее-то саму спросили, как она на это смотрит? – спросил Митя, глядя исподлобья.

– Маленькая она еще, чтобы в этом вопросе свое мнение иметь, – тихо и серьезно, с непреклонным жестким лицом сказал Митин. – Тут я с Мишкой согласен на все сто. Если ей светит такое будущее – вся родова в лепешку расшибется, чтобы у нее все получилось. И ты… да и любой вроде тебя в данной ситуации – камешек под ногами. Отопнули – и не заметили. Крепенько это себе уясни. Не в тебе дело…

– А…

– Все! – Митин резким жестом поднял ладонь. – Поговорили. Разговор кончился. Теперь речь о другом: что с тобой будет, если ты все же окажешься дураком и от Юльки не отцепишься. Нарисую полную перспективу, как на этой картинке… – он кивнул на портрет Марины. – Пугать я тебя не буду. Ты не дурак. И шить ничего не буду. Я, Дмитрий, в жизни дел не шил, у меня офицерская честь есть. Зачем дешевить, погоны пачкать, если кончить все можно совершенно по закону, так, что, собери ты адвокатов со всего мира – не опротестуют… Чисто всё будет, Дмитрий, чистейше…

Он замолчал, закурил, неторопливо выпуская дым, сделав вид, что полностью поглощен портретом Марины – но, Митя видел, краем глаза зорко следил за ним. Понемногу стало подступать беспокойство, особенно сильное оттого, что неизвестно было, с какой стороны ждать удара. А удар сейчас должен последовать, дураку ясно…

Наконец Митин погасил окурок, улыбнулся одними губами.

– Когда сам подставляешься, Дмитрий, никто тебе не виноват, – сказал он сухо, с расстановкой. – Я тобой уже с недельку занимаюсь частным образцом, что твой Шерлок Холмс, – у тебя вон, вижу, стоит. С участковым поговорил, знакомых потревожил там и сям… Знаешь, что выяснилось? По твоим дворовым делам взять тебя не за что – увертливы вы, стервецы… Оно и понятно, зная, что с Катаем приятельствуете. Он давно завязал и молодых на дела посылать не пробует, знает, чем это пахнет, – но по приятельству у вас что-то вроде юрисконсульта, только наоборот. Хорошо надрочил, как хвост вовремя из мясорубки выдергивать, а лучше вообще от нее подальше держать… Но есть еще кое-что, от чего десять Катаев советами не спасут…

Он встал и принялся разглядывать книжные полки – Митя прекрасно понимал, что это еще один оперской приемчик, длинная театральная пауза. Но что он мог поделать? Спрашивать прямо, где тут капкан, казалось унизительным – все равно сейчас сам скажет… Юлька, Юлька… Как же так получилось? Стихотворение у нее нашли? Ну и что? Скажи она, что для девчонок взял, для себя, и это вирши того же Евтушенко – неужели стали бы проверять? У девчонок толстенные тетради стихами и песенками исписаны, и сроду родители в них не рылись. Что-то другое. Что?

– Понимаешь, какое дело, Дмитрий, какая нескладушка… – сказал Митин, отходя от полок и остановившись над ним, расставив ноги, в грозной и непреклонной позе шерифа из американских фильмов. – В медицинских справочках у тебя разнобой. В тех, что от окулиста. Все остальные ничуть друг другу не противоречат, а в справках от окулиста – разнобой. В той, что осталась в ГАИ, когда ты права получал, – зрение минус полторы диоптрии, что вождению транспортных средств ничуть не препятствует. А в той, что лежит в твоем личном деле в военкомате, – уже минус девять диоптрий. Из-за чего и ходишь уже два года с «белым билетом», жизни радуешься. Интересно, правда? Какая-то из справок должна быть неправильная. И я всерьез подозреваю, что военкоматская. Участковый ваш сто раз видел, как ты на мотоцикле без очков рассекал, – какие там минус девять… Скажешь что-нибудь?

Митя понуро молчал – крыть было нечем. Это и называется – опалиться по полной…

– Ну конечно, что тут скажешь… – сказал Митин без всякого торжества или насмешки, со спокойным удовлетворением победителя. – Только и молчать в тряпочку… Вообще-то и этот фокус можно подвести под уголовную статью – умышленное уклонение от призыва, еще что-то там… Но зачем мне лишнее зверство? Мне одно нужно – убрать тебя от Юльки самым надежным образом. Осенний призыв как раз идет вовсю, пришлют тебе еще одну повесточку, уже на такую медкомиссию, с которой ты схимичить не сумеешь, – и добрый день, непобедимая и легендарная Советская армия! В десант или морскую пехоту тебя, конечно, с полутора диоптриями не возьмут, но найдется масса частей, куда возьмут с визгом. Хорошей военной специальности у тебя нет, и будешь ты два года грязь месить со всем усердием. Долг Родине отдавать, мошенническим образом неотданный. Ну? Преувеличиваю я? Пугаю зря? Говори, я слушаю, во времени не ограничиваю…

Митя все так же угрюмо молчал. Нечего было сказать. Связи Батуалиной матери на всю аюканскую медицину не распространяются, запросто может найтись и такая комиссия, о которой говорил Митин…

– Горячку не пори, – сказал Митин. – Когда я уйду, сядь и обмозгуй хорошенько. Подумай, кто ты есть и кем можешь стать. – Он осмотрелся. – Двухкомнатная квартира в центре города, работа, в общем, не пыльная, зарплата побольше моей, все развлечения, от коньячка до девочек. А кем можешь стать? На два года в казарму, в кирзу и хэбэ, собственной воли и собственных желаний ни на грамм, перед каждым ефрейтором тянуться… А то еще зашлют куда-нибудь на «точку», в пустыню или в тундру, где два года девок не увидишь, а выпить если и удастся, так только спирт, из гуталина отжатый. Никогда не пробовал? Мерзость редкостная… И все устроится самым милым образом. Когда вернешься через два года, бравый защитник Родины, весь в значках и дембельских прибамбасах, Юлька уже давно будет в Шантарске учиться. И из памяти тебя выкинет намертво. Вы с ней не Ромео и Джульетта, в конце-то концов: так, поиграли малость в романтику… Вот ты крепко помнишь школьные любови? Ведь должны были быть? Так, смутно, если вообще помнишь – и в сердце наверняка ни одна жилочка не ворохнется. Верно ведь? У всех так было, и у меня, что скрывать, тоже… А если забудешь Юльку намертво – и я про твои справочки никогда не вспомню. Это, в конце концов, не мое дело – если еще один обормот от армии отмажется, не ты первый, не ты последний… Но если обмануть вздумаешь, друг ситцевый… – в голосе Митина явственно прорезался металл. – Никогда не поздно переиграть. Призыву ты подлежишь до двадцати семи лет, так что времени впереди мно-ого… Ну, вот и все, поговорили. Что там дальше рассусоливать, мне все ясно, тебе все ясно…

Он похлопал Митю по плечу – рука была тяжелая, – шагнул к двери.

– Подождите. – Митя встал.

– Ну, что еще такое? – недовольно обернулся Митин.

Взяв с комода толстый пакет в серой оберточной бумаге, Митя его быстренько распотрошил, кидая обрывки прямо на пол. Достал толстый том в цветастой обложке – «Шпион» Фенимора Купера на английском и второй, толстенький, но меньше размером – рассказы, повести и стихи Стивенсона на том же наречии. Митин недоуменно смотрел на него, но с места не двигался.

– Возьмите, – сказал Митя, протягивая ему книги. – Я Юльке не успел отдать, для нее выписывал. Мне-то ни к чему…

Чуть подняв брови, Митин раскрыл Купера, пробежал глазами по строчкам.

– Заковыристо, ни слова не поймешь… Ты ведь тоже? А Юлька будет читать, как на русском. Вот о чем ей думать надо, а не о том, как с разными обормотами в подъездах обниматься… Ну, спасибо. Я тебе что-то должен?

– Ничего, – сказал Митя. – Подарок.

– Ну ладно… – произнес Митин с непонятной интонацией. – Отдам. А ты подумай хорошенько, и желательно на трезвую голову. Парень умный, сообразишь сам, что тебе лучше. А девчонок на свете, сам знаешь, немерено… Пока!

Оставшись один, Митя присел на диван. Особых мыслей и чувств не было, беда навалилась такая огромная, что не умещалась в сознание, и с ней предстояло долго сживаться. И ничего нельзя было сделать…

На звонок он не пошел – побрел. Мусор за чем-то вернулся, что ли? Решил еще чем-то приятным порадовать?

Однако за дверью оказался Сенька, поникший, какой-то взъерошенный. С ходу сказал убитым голосом:

– Я во дворе сидел, пока этот хрен от тебя не ушел…

– Он и у тебя был?

– Ну да, – сказал Сенька, направляясь прямиком в Митину комнату. – У тебя выпить ничего нет?

Митя достал из шифоньера оставшиеся полбутыли «Плиски», из ящика комода – бабушкины серебряные стопочки, единственное ценное имущество, пережившее революцию, Гражданскую, Торгсин и всё последующее. Было восемь, и серебряный графинчик при них, всё неведомо куда исчезло, но из этих двух, с вензелями, бабушка рассказывала, они с дедом пили на свадьбе. Вот и сохранила во всех житейских бурях.

– Там конфеты где-то…

– А, хрен с ними… – Сенька взял у него стопочку и осушил до дна на пару мгновений раньше Мити. – Короче, погорели, Митька, как шведы под Полтавой. Накрылась наша романтика медным тазом…

– Юлькин дядька что, и у тебя был?

– Я и говорю… – уныло сказал Сенька. – По-соседски, понимаешь ли, Женькиным родакам помог. Избавил от развратного хулигана, чуть было единственную доченьку не совратившего. Мить, мля буду, у меня и в мыслях не было… Дурачиться дурачились, а насчет секса и мысли не было. Мало, что ли, девок для секса? А Женька, она… такая. С ней по-другому все было. Веришь, нет…

– Верю, – сказал Митя. – Сам такой же дурак… был. Значит, он сначала к тебе приперся…

– Ага. Мить, у него, суки, был полный расклад: что ты с Юлькой, что я с Женькой, все дела… Ну и влепил мне ультиматум: или я про Женьку забываю напрочь, или он мне лепит сто двадцатую. Это…