Читать книгу "Темнота в солнечный день"

– Да верю, Джульетта, верю…

Осторожненько взял ее за плечи, легонько притянул к себе и поцеловал – сначала мимолетно, потом покрепче и подольше. Юлька чуточку напряглась, но не вырвалась и на поцелуй ответила, никак нельзя сказать, чтобы совершенно неумело, а там и положила руки ему на плечи, так что можно было обнять ее покрепче и притянуть поближе. Что он и сделал. Рукам волю не давал – и с иными ровесницами, четко знающими, что к чему, не стоит так себя вести на первом свидании, чтобы не спугнуть…

Нельзя сказать, чтобы это тянулось долго, но и не жалкую минутку. Юлька уже не напрягалась, должна прекрасно понимать, что Митя с ней обходится весьма деликатно, и даже малейшего хамства опасаться не следует. В какое-то время отстранилась, и Митя покладисто отпустил. Юлька заглянула ему в глаза и спросила:

– Митя, у нас будут… отношения?

– Лично мне чертовски бы хотелось, – сказал он чистую правду, отлично понимая, что в это слово они вкладывают разный смысл. – Если ты хочешь…

– Хочу, – сказала Юлька, не отводя взгляда.

Минут через двадцать он шел к автобусной остановке в самом прекрасном расположении духа. Сенька оказался прав: впечатления непривычные, незнакомые, но приятные. Когда он в восьмом классе целовался с Наденькой Филатовой, всё было по-другому: ровесники, оба наивно-неуклюжие, неумелые. Да и потом было примерно так же, и в девятом, и в десятом. Теперь у него в объятиях оказалась невинная девчонка, лишь самую чуточку научившаяся целоваться. С практической точки зрения он прекрасно знал, что мог бы с ней сделать в этой самой беседке, но вот этого как раз и нельзя. И отнюдь не только оттого, что никто не отменял чертову сто семнадцатую статью. Бережно и нежно нужно обходиться с нетронутой, вот ведь что…

Прыгнул в первый же попавшийся автобус, даже не глядя на номер – автобусы всех трех здешних маршрутов переваливали через виадук, сворачивали направо, а уж оттуда разъезжались в разные стороны. А его остановка как раз и была первая за виадуком.

Кондукторша выжидательно воззрилась на него, приготовив сумку. Небрежно взмахнув своими серыми корочками, Митя встал возле двери. Кассирша оказалась не вредная, не стала докапываться, выяснять, где же сумка и телеграммы. Автобус поднялся на крутую вершину виадука, внизу что-то хрипел динамик железной дороги, и по рельсам тащился пассажирский поезд.

Расположение духа и впрямь было прекрасное.

Глава пятая
Рыцари без доспехов

Самогоночка у деда Агафоныча была знатная – не просто двойной перегонки, еще и подкрашенная чем-то, отчего приобрела благородный рубиново-алый цвет, так что в точности походила на дорогие вина, какие в приключенческих фильмах о восемнадцатом веке хлещут господа в париках и роскошных шитых кафтанах с огромными обшлагами, и их дамы в забавных пышных юбках до полу, но со смелыми вырезами.

Выпили по третьей, закусили котлетами. Все трое и внук Витёк (он же Селезень) прекрасно знали, что после третьей дед пустится в рассказы о своей лихой молодости, о тех делах, что он долго и старательно скрывал от советской власти, и успешно, так что ни разу не запоролся, а прокололся только раз, да и то уже тогда, когда это ему уже не могло выйти боком. Но всё равно слушать это и в десятый раз было интересно еще и потому, что такого не прочитаешь ни в учебниках истории, ни в романах. К тому же дед не повторял одно и то же, как пластинка на проигрывателе, а всякий раз повествовал чуточку иными словами.

Здоров и крепок был дед Агафоныч, несмотря на приличные года. Ровесником века, как принято выражаться, он не был, но был младше Великой Октябрьской социалистической революции всего-то на три года, так что немало повидал своими глазами уже в том возрасте, когда многое понимаешь и запоминаешь.

– Короче, отъехали мы на пару верст от того места, где положили красных, – начал дед, затягиваясь «Беломором» (сигарет он не признавал, тем более с фильтром, презрительно именуя их «соломой»). – Мало ли кого могло туда принести. Свернули в рощицу, там комсомолку и разложили. Чтоб было чинно-благородно и ей трава жопу не колола, Гриньша шинельку подстелил, что у одного красного была к седлу приторочена. Ну, потянули спички, Гриньше первому и выпало. Ни хрена была не идейная. Идейных мы повидали. В двадцать первом… или в двадцать втором? Ну, неважно. Словом, поехали мы однажды во главе с самим Журавлем уездный комитет партии разъяснять. Ну, разъяснили в лучшем виде, ни один не ушел. Вот там комиссарша была идейная, спасу нет. К стенке уже прислонили, Журавель уже маузер вытянул, а она всё блажит: вы, орет, истерически обреченный элемент, вас на свалку истории выкинут, не уйти вам от карающего меча сознательного пролетариата… Вот так примерно. Журавель ей засадил в лобешник с пяти шагов – только кувыркнулась. И все вышло не по её, а по-моему. Ребят потом разметало, никого больше не видел и не знаю, что с ними было потом, только меня самого никакой такой карающий меч так и не достал, и вовсе я не был истерически обречен…

– Тоже, я так полагаю, сначала отодрали? – с любопытством спросил Доцент, эту часть дедовой биографии слышавший впервые, как и двое кентов.

– Да ну, пусть бы ее Полкан драл, – поморщился Агафоныч. – Страшна была как смертный грех. Вот ту девку, что у них на машинке стучала, точно, отодрали. Нормальная была девка, не идейная: всё хныкала и клялась, что в райком пошла исключительно из-за пайка, да ещё оттого, что комиссар ей сказал: не пойдет и не будет с ним спать, в областную Чека отправит как белогвардейскую родственницу – у нее брат у Колчака служил, не добром, по мобилизации, да уж если комиссару втемяшилось, он бы его и колчаковским адъютантом записал. Вот эту мы отодрали аккуратненько, чтоб не порвать ей ничего. Да и комсомолку точно так же. Ни хрена не идейная, хоть и нашли у нее комсомольский билет. Хныкала, что ее подружка уманила из-за парней – парни там были виднее. Сразу сказали, чтоб подмахивала со всем усердием, она и подмахивала, как швейная машинка «Зингер», ничего такого не блажила про карающий меч. Ну вот… Я по жребию пошел вторым. Гриньша, едва с нее встал, лыбится: там, говорит, комсомольцев побывало не меньше эскадрона. Засадил я ей – и точно, все нараспашку, как ворота во двор. Хых! Очень может быть, она потом и дитё заполучила. Только поди угадай, от кого – нас пятеро было, мы ей малафьи спустили столько, что из ушей текло… А так ничего была, ладненькая, грудки аж стояли…

Витёк хмыкнул:

– Как тебя, дед, в тридцать седьмом не шлепнули?

– Хрен бы кто меня шлепнул, – захохотал дед. – Я в тридцать седьмом на собраниях громче всех орал: «Смерть врагам народа!», так что окна в клубе дребезжали. И не только орал. Написал бдительный сигнал на председателя – мол, политически сомнительные беседы ведет, книги Бухарина в хате держит, а при колчаковцах вообще я своими глазами видел, как он с офицерами под ручку прогуливался и самогонку с ними пил. Подписал своим честным имечком и сам в Чека отнес. Поутру отнес, а к обеду его уже взяли. Так больше в наших местах не объявился – похоже, сразу к стенке поставили. И хрен бы с ним – он при моей молодости эскадроном чоновцев командовал и нас, и прочих по степи да по тайге гонял, кучу народу перестрелял ни за хрен, как бандитских пособников, вот под собственный карающий меч и попал. Великий человек был товарищ Сталин, уважаю.

– А за что его уважать? – пожал плечами Доцент. – Столько народу расстрелял…

– Дурак ты, Митька, и учили тебя по дурным книжкам, – сказал Агафоныч. – Какой народ и попал под горячую руку, так только оттого, что лес рубят – щепки летят. А расстрелял он в первую очередь этих старых большевиков, чтоб им ни дна ни покрышки. Вот смотри. Первый секретарь обкома Зимний брал, Перекоп брал, с Лениным ручкался, двумя орденами сверкал. Ну куда его? А к стенке его, и правильно. Председатель облисполкома – красный партизан, мля, восстание двадцать первого года кровью заливал. Туда же… Первый секретарь райкома в коллективизацию справных мужиков раскулачивал, чуть не голыми на севера гнал. Это в России, может, и были кулаки с бедняками, а у нас в Сибири – одни справные хозяева. Тоже ни хера не жалко. Этот, правда, в пятьдесят шестом приперся без зубов и весь скособоченный, лет десять еще прожил, но чуть ли не на четырех потом ползал всю оставшуюся жизнь. Сталин, Митька, был натуральный царь. Особенно после войны. Все стало как при царе: учились – мальчики отдельно, девочки отдельно, и форма была почти та же, что у гимназистов и гимназисток. Чиновнички форму надели – как при царе. Железнодорожные мусора шашки носили, как железнодорожные жандармы при царе. В армии погоны ввели, офицеров и генералов, как в царские времена, – это еще до войны. А про мировую революцию орать перестали и вовсе на моей молодости. Не-ет, великий человек был Иосиф Виссарионович, натуральный красный царь… И жизнь ещё до войны настала – зашибись. Сосед у меня ездил в город, жратвы привез мешок – колбаска копченая, сыр, конфеты. И ведь продавали без карточек, сколько по деньгам хватит. Я и сам из города всякую снедь возил. И порядок был. А вы одно заладили – столько народу расстрелял… Ага. Сам всех из нагана расстреливал и кочергой добивал… А сколько постреляли при дедушке Ленине и скольких посадили при Никитке – глухо, полный молчок…

Они промолчали и в диспут встревать не стали. Очень уж все услышанное не укладывалось в ту картину, что они накрепко усвоили из учебников и художественных книг. Они толком и не знали, что тут можно сказать. В учебниках и книгах была одна правда, а у деда Агафоныча – другая, причем не из учебников и книг позаимствованная, а взятая из его долгой жизни. Какие тут слова можно найти, они и не представляли…

– Ну, разливай, Витька, – сказал дед. – Ну вот, кто б меня в тридцать седьмом шлепал… Наоборот, даже в партию затянуть хотели как передовика колхоза. Только тут уж я поостерегся и сумел грамотно отбояриться. Парни – контора серьезная. Чего доброго, стали бы копать и вырыли насчет Журавлева… Вот тут уж и меня бы к стеночке, к бабке не ходи, ни; ведь ничего шить не надо: я и есть, как красные трещали, натуральный белобандит…

– А что ж ты с Пильчичаковым прокололся? – фыркнул Витька.

– Расслабился, пролетарскую бдительность потерял, – хохотнул Агафоныч. – Я с утра самогонки принял добре, а он еще магазинной водки привез. Вот я ему и сболтнул, как с красными воевал. А все равно обошлось. Это полицаев и прочих пособников чекисты до сих пор с собаками ищут. А что там было с белобандитами, быльем поросло. Нас-то уже давненько ловить перестали. Ну, медальку не дали юбилейную, так у меня их и так четыре штуки за войну и за труд, есть чем побренчать, есть с чем юным пионерам позвиздеть… Я вам про войну ведь рассказывал?

Они кивнули. Войну Агафоныч, можно сказать, перебедовал. Как конюх с большим стажем, на ту же должность и попал в кавалерийском полку. Попадал и под бомбежки, и под обстрелы, один раз был легко ранен, но с клинком наголо не скакал.

– А про немок?

– Вот про немок – нет, – оживился Батуала. – Ты и немок драл?

– А то! Причем, смело можно сказать, идейно драл. Это всякая шушера гражданских немок натягивала, а у нас было именно что идейно. Только мы в Германию вошли, нарыли в городишке кучу пленных. И были там три девки в непонятных мундирчиках, мы на фронте таких не видели. Немцы вообще были аккуратисты, у них всяких мундирчиков было больше, чем при Сталине у нас после войны. Чуть ли даже не для конюхов с продавцами. Ну, пришел старшина из батальонной разведки, мужик подкованный. Посмотрел и враз определил: это, говорит, женские вспомогательные части СС. Посмотрел у них документы, говорит: точно, немецкими буквами написано – СС. Ах вы ж, думаем, сучки… Как взялись мы их драть в сарае… Одна так кони и кинула, не выдержала трех аршин русских хренов. А две ничего, хоть и на четвереньках, своим ходом уползли…

Ну, вот тут не было ничего удивительного: Митя хорошо помнил, как в шестьдесят пятом, когда впервые торжественно отмечали День Победы, отец (тогда он еще с ними жил) пришел домой с двумя такими же, как сам: награды по всему пиджаку. Познакомился с ними там же, на стадионе, на празднике, на котором ездили по кругу грузовики с откинутыми бортами и на них актеры в форме Великой Отечественной замерли в «живых картинах», изображая разные военные сцены. А с вертолета разбрасывали красивые разноцветные листовки. (У Мити долго такая лежала в книгах, но потом где-то потерялась.) Ну, сели отмечать все втроем. Потом, когда они уже изрядно захорошели, отец его, вертевшегося вокруг стола, приобнял и сказал задушевно:

– Если прикинуть, у тебя, Митька, столько в Германии братишек и сестренок…

Двое незнакомых понимающе захохотали. Мать, из другой комнаты это слышавшая, пришла, заругалась и легонько вылепила отцу полотенцем. Смеялись все трое еще долго. Митька по детскому простодушию на другой день сунулся к матери:

– Мам, а откуда у меня в Германии братишки и сестренки? И почему они не с нами живут?

Заработал увесистый подзатыльник и строгий наказ никогда этого не повторять и речи не заводить. Понемногу и сам об этой загадке надолго забыл – ну, потом, повзрослевши, понял, что к чему…

– Красиво вам тогда жилось, Агафоныч, – сказал он искренне. – Поймал в степи комсомолочку, отодрал и пустил на все четыре стороны… Поди-ка нынче повтори ваш подвиг…

– Нынче ты б пустяками отделался, – серьезно сказал Агафоныч. – Ну, влепили б тебе по полной, всего-то семерик… Ну, конечно, и на зоне бы опидарасили, это как закон. Все равно не стенка. А нас за все хорошее, за любые грешки шлепнули бы на месте без никаких. Большая разница, Митька…

Митя сжевал половину котлеты (бабка делала знатные, с поджаристой корочкой, с чесноком), подумал и сказал:

– Агафоныч, тут ничего не скажешь: народная мудрость…

– А ты думал!

От деда шли, приятно захорошевшие, но не шатались, конечно, не так уж много было выпито, так что душа требовала продолжения банкета. Шагали неторопливо, вольно – шли по своему району, где их знала каждая собака, и они знали в лицо каждую кошку, не говоря уж о симпатичных девочках. Еще и оттого, что это был их район, ничуть не зверствовали: ну, разве что забросили в чей-то палисадник валявшееся без дела старое колесо от грузовика со спущенной покрышкой да возле другого выдернули из земли лавочку. По здешним меркам шалости были самые безобидные, и мирное население в таких случаях милицию не тревожило. Как и на прошлой неделе, когда на соседней улочке смутно знакомый мужик неосторожно оставил «Запорожец» хоть и без ключа зажигания, но незапертым. Обнаружив такую безалаберность, они кликнули еще троих кентов, поставили «запор» на нейтралку и укатили без особого труда метров за четыреста, через дорогу в Дикий Лес, на примыкавшую к дороге полянку. Назавтра мужик своего четырехколесного друга, конечно, легко нашел, но, по данным разведки и личным наблюдениям, ставил его отныне во дворе. В милицию благоразумно заявлять не стал (иначе Карпуха давно бы насчет «запора» выспрашивал) – понимал, видимо, что поступили с ним довольно благородно: ничего не попортили, не разбили, не поцарапали, а ведь могли бы и на запчасти разобрать…

Весело шагалось. Батуала бренчал на гитаре и не без пьяной лирики выводил:

 
Эта рота
наступала в сорок первом,
а потом ей приказали,
и она пошла назад.
Эту роту
расстрелял из пулеметов
по ошибке свой же, русский
заградительный отряд…
 

Доцент с Сенькой жизнерадостно орали припев:

 
Лежат они все двести,
лицами в рассвет.
Им всем вместе
четыре тыщи лет…
Лежат с лейтенантами,
с капитаном во главе,
и ромашки растут
у старшины на голове…
 

Блямкнув заключительный аккорд, Батуала развернулся к шедшей по той стороне улицы девчонке. Девчонка была смутно знакомая. Не такой уж маленький район, чтобы все знали всех, тем более по именам, но лица примелькались, многие для многих были именно что смутно знакомыми. Рявкнул тоном голодного людоеда:

– Малая! Стой там, иди сюда! Насиловать будем!

– Размечтался! – откликнулась она, ничуть не сбившись с походки. – Иди прочь, Куркуцило противное! Не для тебя цвету, а для офицера!

Судя по всему, девчонке они тоже были смутно знакомы и она прекрасно знала, что опасаться ей нечего. Вообще, изнасилований в районе на их памяти не случалось, да и по всему Аюкану было немного: считалось, что нормальным пацанам кого-то насиловать в падлу. Что это за нормальный пацан, если не может по-хорошему уговорить девочку дать? То-то попавших по сто семнадцатой дерут сокамерники еще до зоны, в миусской тюрьме.

– Дело есть, – сказал Батуала, когда они пошли дальше. – Мне тут Верка проговорилась… Тебя, Доцент, в первую очередь касается. Танька ведь из твоего дома.

– Ты про которую? Танька-швея или Танька-студентка?

– Танька-студентка. Верка говорила, она скентовалась с каким-то ненашим хмырем. Постарее нас, с бородкой…

– Интересно. Бородки мало кто нынче носит. Разве что творческая интеллигенция, так сколько ее в Аюкане…

– Вот этот и есть творческая интеллигенция, – сказал Батуала. – Ну, не совсем не наш, живет на Чернышевского, на самой нашей границе, но все равно не особо местный. Художник.

– Совсем интересно, – сказал Митя. – И что?

– Да ты его наверняка видел. Он к Таньке на зелененьком «Москвиче» подруливает. Четыреста восьмом.

– Дай подумать… А ведь точно. Зелененький «четыреста восьмой», ага. В последнее время у третьего подъезда замаячил. И вроде бы ходил в подъезд такой, с бородкой…

– Точно, он. Таньку он не просто жарит, а еще и голой рисует. Верка сама у нее портрет видела. Ну, не портрет, а вроде наброска.

– У них на фене это «этюд» называется, – сказал Митя.

– Ну, наверно… По-моему, непорядок. Танька к нам ни с какого боку, но райончик-то наш и улица наша. Будут тут всякие хмыри не просто девок с нашей улицы жарить, но еще и голые этюды с них рисовать… Непорядок?

Митя подумал. Танька-второкурсница как-то с самого начала с их компанией не пересекалась, обитали в параллельных пространствах. Таких, и девушек и парней, живущих чуть наособицу, в районе хватает, – компашки у них свои, в других местах. Симпатичная, конечно, но не такая уж писаная красавица, чтобы стараться и затягивать ее в кодлу. Своих хватает.

– С одной стороны, она нам на хер не нужна… – задумчиво сказал Митя. – С другой – как-то и непорядок… Думаешь, надо маленько отзвездить? Или там «москвичонку» колесо спустить? И посмотреть потом, как он мудохается…

– Да я сам пока думаю… Может, просто сначала чуток пугануть, а потом стрясти литру как разрешение к нашим девкам ходить?

– А пожалуй, – сказал Митя.

– Именно что, – поддержал Сенька. – Кого отзвездить, мы всегда найдем. А литр он и есть литр. Покараулим, лишнее развлечение будет. Когда ты его тачку чаще всего видишь, Доцент?

– Да вечерком обычно.

– Вот вечерком и будем ловить…

– Заметано. А сейчас и в ларь бы не мешало.

– Святое дело…

Они перешли улицу и двинулись по лесу знакомой тропинкой. Внезапно Сенька остановился, посмотрел вправо:

– Тс…

Они остановилась и прислушались. С полянки справа доносились звуки, не похожие ни на пьянку, ни на драку: странная возня, девичий вскрик, словно бы придушенный, потом не оставлявший сомнений злой голос:

– Молчи, сучка, запорю!

А дальше девушке, похоже, зажали рот; тут уж никаких сомнений не оставалось. На их собственные развлечения, никогда до такого градуса не доходившие, нисколечко не походило. Все там разворачивалось по-настоящему, а это было неправильно. И оттого, что насиловать в падлу, и оттого, что кто-то вздумал паскудить их законный район такой вот самодеятельностью.

Отреагировали они мгновенно, как собака при виде аппетитной кошки. Кинулись туда, картину срисовали с первого взгляда. Классическую, можно сказать, картину. Эти обормоты для своих уголовно наказуемых забав выбрали не самое удачное место – полянка совсем близко отстояла от центральной дорожки, так что там было гораздо светлее, чем в чаще. Четверо, не страшно, не неприятно. Один стоял чуть в сторонке – идейное руководство осуществлял, ага, двое прижимали девчонку к дереву, зажимая рот, третий вертел у нее перед глазами ножиком, угрожающе вопрошая:

– Тебе что, мордаху порезать?

Батуала на ходу снял гитару с плеча, они одним махом оказались на полянке, и Сенька спросил:

– Нарушаем, граждане?

Столь уверенно и жестко, с властной мусорской интонацией, что те в первую секунду испуганно дернулись, но тут же оценили ситуацию и расклад, и не походило, чтобы собирались отступать. «Идейный руководитель» процедил:

– Шлепали бы отсюда, юные друзья милиции…

(Никак не походило, чтобы незнакомцы были их постарше. Чуточку помоложе – очень может быть.)

– Сделайте так, чтобы вас долго искали, – предложил Батуала, удобно держа гитару так, чтобы в любой момент перехватить ее гриф. Другие двое чуть расступились – нужно было небольшое время, чтобы приблизительно прокачать противника. Особенно амбалистыми те не казались, да и верткими тоже. Залетные какие-то, а оказавшись в чужом районе, себя чувствуешь не вполне уверенно, это тоже надо учитывать… а поскольку трое против четверых, не грех и поискать подручные средства.

Митя себе такое уже определил: знакомый, как и вся здешняя природа, корявый серый сук в двух шагах слева. Рот девчонке уже не зажимали, но она не кричала – с перепугу, конечно.

– Ну и что вы тут в нашем районе разврат устраиваете? – спокойно спросил Батуала.

– А тебе завидно?

– Не любим мы тут таких…

– Серый, объясни дяденьке, что у тебя мандат есть, – сказал державшийся чуть в сторонке.

Тот, с ножиком, скачком приблизился и принялся виртуозить ножиком перед Сенькой и Доцентом, тараторя скороговоркой:

– Вы что, не поняли, что крести козыри? Или сами в очередь захотели? Так занимайте места без кипеша, всем хватит…

Судя по всему, он никогда не проходил учебу у Катая или кого-то похожего, научившего бы: нож достают, чтобы бить, а доставать просто так – признак дурачины, которую нужно учить уму-разуму, не отходя от кассы… Пока что Доцент ограничился тем, что спросил как мог презрительнее:

– Что, блатной, что ли?

– Твое собачье дело? – И он замаячил ножичком еще энергичнее.

– Не столь блатной, как доходной…

– Пошли на хер, говорю…

Тут уж дальше рассусоливать не стоило, не на трибуне исторического съезда. Сделав шаг назад, Доцент подхватил сук и по заранее продуманной траектории обрушил на руку с ножом. Почти синхронно гитара Батуалы с жалобным визгом струн и оглушительным треском дерева закончила свою недолгую жизнь на макушке того, кто оказался ближе всех к нему. Наметился явный прогресс – тот, у которого Доцент выбил нож, скособочился, взвыл, схватившись за запястье, отоваренный гитарой, инстинктивно присел, хватаясь за голову. Новый расклад стал моментально ясен обеим командам. Это еще ничего не означало – мало ли какой умелец махать руками хитро мог среди них найтись, но тут поблизости послышался деловой топот, мелькнул через ветви луч фонарика, и короткой трелью залился милицейский свисток.

– Рвем когти!

Четверо кинулись к дороге – двое непобитых мчались шалыми зайцами, но и те, кому досталось, бежали прытко. Сапоги бухали совсем рядом, Доцент – света было достаточно – разглядел поблескивавший в листве свой боевой трофей и аккуратненько опустил на него толстый сук, закрыв от посторонних глаз за пару секунд до того, как их осветили с трех сторон три сильных фонарика. Вокруг в три глотки заорали:

– Стоять! Милиция!

Еще двое пробежали правее, через дорогу, явно кинулись во дворы. Фонарик мельком осветил девушку – она прижалась к дереву, прижимая на груди лишившуюся пару пуговиц блузочку, присев на корточки, подобрала сумочку, всхлипывая.

В лицо троице уже не светили, но фонариков не погасили.

– Так-так-так-так, – произнесла одна из фигур чуть задыхавшимся от бега и азарта голосом капитана Карпухина. – Попытка изнасилования налицо…

– Мы тут ни при чем, – сказал Батуала.

– Это не они! – вскрикнула девушка. – Это те четверо, а эти ребята прибежали и помогли…

– Догадываюсь, – сказал Карпухин. – Тем более что сигнал уже поступил: четверо, на Гоголя, пытались девушку за гаражи затащить… Прохожие спугнули. Вы их знаете, девушка?

– Откуда? Я шла, а они выскочили…

– А этих?

– И этих не знаю…

– Золотые ребята, – сказал Карпухин с непонятной интонацией.

И посмотрел в ту сторону, куда скрылись преследователи и погоня. Там стояла тишина. Троица, знавшая район как свои пять пальцев, прекрасно понимала, что дело дохлое: в трех шагах – автобусная остановка, откуда три маршрута уходят за виадук, еще три – по прямой, к черту на кулички. Если мусора не сели на хвост сразу, то те оторвутся, как пить дать.

– А вы, соколики?

Трое помотали головами без всякого наигрыша.

– Не наши какие-то, – сказал Батуала.

– Да уж, ваши так не балуют… лицо не запомнили?

– Где тут было в такой спешке…

Неподалеку, на обочине дороги, остановилась машина – ясно различимый сквозь редкие деревья луноход, мигавший вспышкой.

– Пойдемте в машину, девушка, – сказал Карпухин. – Напишете в отделе заявление, все как полагается…

– Ой, а как я потом? Я далеко живу, на Паровозной…

– Отвезем, не беспокойтесь, – заверил Карпухин и наставительно добавил: – А вы трое – к десяти утра в отдел, как свидетели.

– Да какие мы свидетели-то… – заикнулся Сенька.

– Самые подходящие, – веско сказал Карпухин. – Как лица, присутствовавшие при попытке совершения преступления… и приложившие меры к его пресечению, я так понимаю. Вот всегда бы вы так, хлопот было бы меньше…

– На работу с утра…

– Справки выпишу, по всей форме. Ну, пойдемте?

Он пошел к машине первым, за ним двое других с девушкой.

– Ушли, – сказал Сенька. – Хрен их так догонишь, или в первый скотовоз прыгнули, или на стройку подались, там до утра отлеживаться можно… Может, поискать потом? Чтобы всякая шелупонь по нашему району не куролесила? Я одного чуточку заприметил, у которого Доцент ножик выбил. И кличка у него – Серый. Можно поискать по зацепочке. Мандатом будут махать, мля…

– Это точно, – сказал Доцент. – Нам тут лишних хулиганов не надо, мы сами хулиганы. Попали, что называется. Свидетели…

– Как говорил Жорж Милославский, – хмыкнул Батуала. – Вот свидетелем никогда не приходилось быть… Доцент, покажи перышко.

Доцент присел на корточки, вынул ножик. Отличная была финочка – узкая, с хищным загибом на треть клинка, с рукояткой из полированного на совесть разноцветного плексигласа. Трофей пошел по рукам, потом вернулся к Доценту, и он ручкой вниз опустил его в левый внутренний карман пиджака. Это, конечно, тоже была статья, «Хранение и ношение холодного оружия», но кого это волновало? Та, что лежала у него дома, была похуже и не такая приглядистая.

– Юные друзья милиции, а! – хохотнул Сенька. – Ладно, значков все равно не выдадут, да и снисхождения от Карпухи не дождешься, если запорешься на чем-то серьезном.

– Зато в характеристику, если что, пойдет. Как Катай учил. Трое представителей передовой советской молодежи героически спасли честную советскую девушку от близкого знакомства с четырьмя концами. Может, даже целочку… Ну что, в ларь? По такому случаю сам бог велел.

– Это точно…