Читать книгу "Темнота в солнечный день"

– Поздравляю, – искренне сказал Митя. – Дашь катнуться? Разок? Ты ж меня знаешь, я осторожно…

– О чем базар. Чего для старого кента с «Танкодрома» не сделаешь? Ну, я погнал. Тебя до остановки подбросить?

– Да нет, я пешочком, – сказал Митя. – Два шага тут…

– Ну, бывай!

Каскадер сорвался с места в хорошем темпе, метров пять пролетел на заднем колесе, задрав переднее. Перед воротами, правда, скорость сбавил и на дорогу выехал, как самый дисциплинированный водитель. Ага, буквально сразу же в том же направлении проехал Дракон Дорожный – Каскадеру, как любому, явно не хотелось лишний раз связываться…

Митя подумал, что «по нулям» все же не получилось – перевес за ним. «Спорта» он и сам давно мог купить, точно так же взяв кредит. «Иж-Спорт» – машина отличная, зверь зверем, но Митя о ней если и мечтал, то чисто теоретически. Это Каскадер – чистый рокер, а для их троицы мотоцикл был в первую очередь рабочей лошадкой – в точности как для старорежимного крестьянина, который арабского скакуна и даром бы не взял, ни к чему арабский скакун в крестьянском хозяйстве… Прокатиться, конечно, неплохо (и прокатить кое-кого), но – не более того… Разумеется, Митя думал о мотоцикле, а не о мифическом крестьянине – вряд ли тому пришла бы в голову барская забава покататься на кровном рысаке.

…Операция по отлову мастера кисти, теперь уже каждый день, по точным данным разведки, объявлявшегося у них во дворе, была спланирована и продумана. Уже минут сорок они сидели на скамейке прямо напротив припаркованного у стены дома зеленого «Москвича». Все обговорено: ни всерьез цепляться, ни тем более залезать в торец никто не будет: так, развлечения ради легонько проверить на прочность, посмотреть, чем дышит, и, если приглянется, прописать через винный отдел ближайшего ларя. В конце-то концов претензий касаемо Таньки ни у кого из троих не было – чужой человек, сосуществует где-то рядом, и ладно…

Пока еще не опустились сумерки, они прекрасно видели, что иные проходившие соседи поглядывали на них чуточку удивленно – и тогда ухмылялись про себя. Все понятно: сегодня троица себя вела крайне необычно по сравнению со стандартными вечерами. Не жарили на гитаре во всю ивановскую, песен не пели, бутылочное пиво из горла не хлебали, вообще не шумели. Сидели, сразу видно, трезвые, лениво болтали о всякой чепухе, а временами травили анекдоты. Прошествовавший мимо Карпухин вида не показал, но не мог не быть удивлен столь примерным поведением красы и гордости местной шпаны.

Сумерки давно сгустились, повсюду в окнах загорелся свет – но два окна Танькиной квартиры на третьем этаже оставались темными. Что не могло не вызвать циничных ухмылочек – там определенно происходило нечто, не имевшее никакого отношения ни к живописи, ни к изящным искусствам вообще. Везло Таньке – родители уже год как строили в Африке для местных что-то жутко индустриальное, позволившее бы тем сигануть с пальмы прямо в развитой социализм (как обещал намедни по телевизору товарищ Брежнев, шамкая и пришепетывая, да вдобавок с величайшим трудом одолевши слово «индустриализация» – но одолел все-таки, молодца). Вот Танька и радовалась жизни одна-одинешенька в трехкомнатной квартире. Правда, соблюдая максимум приличий и конспирации: специфика дома была в том, что практически все его жители черт-те сколько лет работали в одном стройуправлении и походили на что-то вроде большой семьи или маленькой пятиэтажной деревни. Стройуправление для них этот дом и построило, перевезя сюда и дочернюю контору из Миусска (Митину мать в том числе). Так что все друг друга знали-приятельствовали (были, конечно, и несколько бытовых врагов) и за моральным обликом молодого поколения следили сообща, по зову сердца, так сказать. Так что вечеринки с сокурсниками и здешними подружками Танька устраивала вполне приличные, без грохота музыки на весь двор и прочих излишеств нехороших разных. Прекрасно понимала, в какой деревне живет и какой ворох компромата в случае чего ее родителям могут выложить по их возвращении доброжелатели. И с личной жизнью шифровалась старательно. В том, что роль таковой уже второй месяц играет виртуоз кисти, троица уже не сомневалась (как и вся кодла), но и тут конспирация блюлась строгая.

– Ага! – обрадованно сказал Сенька.

На третьем этаже зажглось сначала окно большой комнаты, потом кухонное – оба плотно задернуты занавесками, так что ничего интересного не усмотришь.

– Один нюанс, – сказал Митя. – А если он у нее заночует? На той неделе я его «москвичок» тут видел ранним утром, когда Пирата прогуливал. И позавчера, в ночную смену, специально попросил Володю в час ночи по двору проехать – снова стоял зеленый…

– Так ведь не угадаешь заранее… – сказал Батуала раздумчиво. – Ничего, авось свезет…

Свезло. Минут через десять из подъезда вышел долгожданный объект – крепкий парень лет на десять их постарше, в джинсовом костюмчике, с аккуратно подстриженной короткой бородкой. Преспокойно шагнул к «Москвичу», на ходу доставая ключи.

Операция вступила в решающую фазу. Они почти синхронно поднялись со скамейки, вразвалочку прошли пару-тройку шагов, отделявших их от машины, и Батуала согласно заранее расписанным ролям энергично воскликнул:

– Товарищ гражданин, можно на минуточку?

Бородатый спокойно обернулся.

– Разговорчик к вам есть, – задушевно сказал Доцент. – На тему высокого искусства.

– А конкретно?

Вступил Сенька:

– А конкретно – надо бы побазарить про заезжих. Которые наших девушек фантазируют да еще и голыми их рисуют.

– У кого-то конкретно претензии есть по девушке? – к их некоторому разочарованию, совершенно хладнокровно спросил бородатый.

– Конкретных нет, – первым нашелся Батуала. – Но все равно, непорядок…

– И в чем?

Вот тут они самую чуточку растерялись. Очень уж спокойно заезжий держался, да и разговор пошел не вполне по стандартам. И вдобавок мало похожий на хлипкого прекраснодушного интеллигента, не понимающего, что, если вечером во дворе (в чужом для него!) подошли трое местных и завели такой именно разговор, дело может и керосином запахнуть…

– Ага, понял, – спокойно продолжал бородатый. – Неважно, ваша это девочка или нет. У вас на всех девочек монополия. Потому что вы тут вроде здешних помещиков. Угадал?

– Ага, – сказал Батуала. – Нежелательно бы нам, чтобы ходили тут всякие. Опять же рисовать наших девочек голыми – моральный ущерб дому. А он за звание «Дом высокой культуры» борется… между прочим.

– Короче говоря – «Чтобы мы тебя здесь больше не видели?»

– Уважаю телепатов… – сказал Сенька.

– А ежели я, господа помещики, этакий ультиматум не приму?

– Возможны легонькие меры физического воздействия… – сказал Доцент самым культурным тоном.

– Интересно, – прищурился бородатый. – Вы, парни, не из студентов будете? Изъясняетесь гладко, на примитивную шпану не похожи…

– Вот только оскорблять не надо, – сказал Доцент. – Мы не студенты, а передовой рабочий класс с высокими культурными запросами. Начитанный и эрудированный. Но это отнюдь не значит, что мы верхними конечностями помахать не любим. Одно с другим всегда сочеталось…

– Логично, – кивнул бородатый. – Я в ваши годы примерно той же философии придерживался… Так что, вы насчет смазнуться?

– А запросто.

Бородатый деловито спросил:

– Все на одного будете или вы не такие дешевые?

– Да уж не дешевые, – сказал Батуала. – Отойдем за кустики, культурно прикинем, с кем ты первым, с кем со вторым…

– Вот туда, что ли?

– Ага.

– Извольте, господа…

Бородатый, пройдя сквозь их кольцо, первым направился в проход меж двурядком окаймлявших двор высоких густых кустов – неужели в самом деле знал толк и моментально сориентировался, не раз уже тут бывал? Место и в самом деле было удобнейшее для тихих драк – свет из окон сюда уже не достает, темновато, площадка ровная, без ям и габаритного мусора.

– И что? – спросил бородатый, останавливаясь в вольной позе.

Что-то за его спокойной уверенностью должно стоять, подумали все трое, не новички в драках. Ну, а как тут выяснишь? Только опытным путем…

– Да ничего, – сказал Батуала.

И преспокойно замахнулся, подойдя вплотную.

Что произошло, они так толком и не поняли – но в следующий миг Батуала, изобразив собой некое подобие ветряной мельницы, спиной вперед улетел в кусты и с хрустом в них вмазался. Буквально сразу же рядом с ним распластался и Сенька, едва успевший принять боксерскую стойку.

– Ну, а ты бы не лез, – спокойно сказал Доценту бородатый. – Очки разбить можешь.

– Не беспокойся, отработано… – сказал Митя, спрятал очки в футляр, футляр во внутренний карман куртки и сторожко шагнул вперед, приготовившись залепить под глаз и гадая, в чем тут подвох.

И непонятно каким образом оказался на земле – не особенно ушибившись, впрочем, – как всякому мотоциклисту, помог опыт падений.

Бородатый отошел на пару шагов, явно демонстрируя, что поединок продолжать не намерен, спокойно закурил. Троица поднималась на ноги – не столько сконфуженная – не первый раз в драках с ног сбивали, как и они супостата, – сколько малость ошарашенная. Очень уж молниеносно все произошло.

– Вот сволочь, – беззлобно сказал Батуала, покрутив головой. – Это ж надо, какой верткий…

– Развлеклись называется, – фыркнул Сенька, отряхиваясь.

– Это что за фокусы? – полюбопытствовал Доцент, доставая очки из футляра.

– Боевое самбо, – любезно объяснил бородатый. – Ка-мэ-эс. Хобби такое еще со школы. Ну что, перекурим спокойно ситуацию?

Они тоже вытащили сигареты. Батуала, привыкший оставлять за собой последнее слово, сказал нейтральным тоном:

– Вообще-то любому ка-мэ-эсу можно поленом сзади дернуть по тыкве, а потом попинать как следует…

– Парни, неужели вы такие дешевые, что поленом сзади можете?

– Да не то чтобы… – сказала Батуала.

– Ага. Это чтобы я не подумал, что вы меня испугались?

– Ну что-то вроде.

– Да ладно, – сказал бородатый. – Зуб даю, нисколечко не думаю, что вы меня испугались. Любого, хоть олимпийского чемпиона, при желании и умении уработать можно, а я и не чемпион ни с какого боку… Ну что, нормальный разговор пошел? Я так понял по некоторым репликам, что морду мне бить вы и не собирались вовсе? Так, поразвлечься решили – авось клиент в штаны написает…

– Догадался? – хмыкнул Доцент.

– Да я сам такой же был не так уж и давно, – усмехнулся бородатый. – В точности как вы. Рассказать – до утра хватит… Понимаете, парни… Будь у вас на уме махаловка, вы бы сейчас так мирно не стояли, а непременно поперли бы на меня с матами, штакеты искать бы начали… Да и в засаду бы сели поддавши, а вы трезвехонькие… Все правильно угадываю?

– Правильно, – усмехнулся Батуала. – Вот что значит творческая интеллигенция – четко мозги работают… Ну, выстебнуться хотели. Кто ж знал, что ты такой. По нулям, а?

– По нулям, – охотно согласился бородатый. – Только одна поправочка, КМС – кандидат в мастера спорта, очень для меня принципиальная… Против определения «творческий человек» ничего не имею, потому что он я и есть. А вот слово «интеллигент» для меня оскорбительное. Я не интеллигент, у меня профессия есть. Вы уж учтите, пожалуйста.

– Учесть-то учтем. А почему так? – с любопытством спросил Доцент.

– Да долго объяснять… – махнул рукой художник. – Ну что, я так понял, схватки боевые закончились? А если вспомнить не такую уж давнюю свою хулиганскую молодость… Может, мне, чтобы все было по-джентльменски, через лабаз прописаться?

– Через что?

– А, да… Это сейчас у вас «ларь», а у нашего поколения был «лабаз».

– Правильно мыслишь, творческий человек, – сказал Доцент. – Если никуда не спешишь, может, прямо сейчас и пропишешься? Ларь в двух шагах, туда сегодня «Агалину» завезли, хорошее винишко…

– Без проблем, – сказал художник.

Не прошло и пятнадцати минут, как они вернулись к дому с охапкой пузырей и кульком конфет. Батуала отдал свою ношу Сеньке, спустился по лестнице к подвальной двери и поискал по карманам ключ. Доцент пояснил художнику:

– Мы тебе сейчас местную достопримечательность покажем. На случай ядерной войны. А пока ее нет, мы тут частенько кучкуемся. Если не шуметь особо, никто не гоняет, к тому же первый этаж нежилой, там телеателье, сам, наверное, видел?

– Ага. Раз даже Тане помогал туда телевизор относить. Точнее, сам героически допер.

Доцент хмыкнул:

– Ну, она тебя, надо полагать, за героизм вознаградила… Вот, любуйся!

Художник присвистнул:

– Бункер…

Батуала уже зажег все три лампы под потолком. Зрелище в самом деле было примечательное. Большой зал, размером примерно в треть подвала, был сплошь уставлен двухэтажными лежанками, крашенными в защитный цвет. Года полтора назад откуда-то сверху – никто не интересовался, откуда именно, – упала кампания: оборудовать в подвалах (конечно, не только в этом) бомбоубежища. То ли действительно на случай ядерной войны, то ли ждали подвоха от китайцев. Лично для себя троица давно решила: если, не дай бог, и в самом деле выйдет какая-нибудь херня и над городом понесутся чужие бомбардировщики, сюда их под автоматом не загонишь, залягут под деревьями в Диком Лесу, авось пронесет. Того, кто оказался бы на верхнем лежаке, от бетонного потолка отделяли бы сантиметров пятнадцать, не больше. Мало удовольствия – лежать там, пялиться в потолок и слушать, как свистят бомбы. А уж если дом рухнет – вообще хана. Лучше уж концы отдать на вольном воздухе. А в общем, в третью мировую войну никто из них как-то не верил – да все, кого они знали, полагали эту затею с карикатурой на бомбоубежища очередной блажью, неизвестно кем придуманной – то ли руководящей и направляющей, то ли несокрушимой и легендарной.

Так что в свое время Митя без труда добыл ключ у ответственного за бомбоубежище – легко догадаться, инженера из родного стройуправления, знавшего Митю с младенчества. Под клятвенное обещание ничего здесь не поломать, соблюдать максимум тишины, пустые бутылки аккуратно выносить в мусорные баки и вообще блюсти порядок. Обещание кодла соблюдала честно. Более того, изрядно бомбоубежище благоустроила: когда в соседнем квартале ломали старую столовую, принесла выброшенную, никому уже не нужную общепитовскую мебелишку, парочку столов, дюжину хлипких стульчиков, ободранный шкафчик, где теперь хранили стаканы, пару тарелок, ложки-вилки и прочие необходимые предметы. С момента открытия заведение меж своими именовалось «Ресторан «16 тонн» – по названию знаменитой песенки. Единственный минус – туалета здесь не имелось, но его функции в том, что касалось малых дел, с успехом исполняла раковина – по неисповедимой логике строителей этого бункера, туалета здесь не устроили, зато воду провели. Была еще идея отгородить несколько нар занавеской, чтобы личная жизнь протекала очень уж комфортно, но, по размышлении, решили не утруждаться. И попросту, когда наступали моменты для лирики, гасили весь свет – ну а девочки сюда приходили из тех, кого и эти незатейливо-спартанские условия вполне устраивали.

В общем, разместились с комфортом, как белые люди. Потрепанные общепитовские мебеля были шаткими, раздолбанными, но удержаться на них все же было гораздо легче, чем ковбою на необъезженном мустанге из фильма «Всадник без головы».

Красненькую «Агалину» разлили по полному стаканизатору.

– Нет, мне не надо, – сказал художник. – Я ж за рулем, мне еще домой ехать…

– Да глупости, – сказал Доцент. – Не по-человечески получится – мы пьем, а ты слюнки глотнешь. У тебя прописка или что?

– А тормознут?

Доцент подмигнул:

– А какого фига тебе вообще домой ехать? Или жена будет со скалкой ждать?

– Да нет, я в разводе. Один живу.

– Ну, чудак-человек! – искренне рассмеялся Батуала. – Что, в тридцать восьмую квартиру на ночлег не пустят?

– Да пустят вообще-то.

– Ну и пей, – сказал Доцент. – А Таньке потом скажешь: уехал ты от нее совсем было, да что-то взяла тебя такая романтика, что понял ты: сегодняшнюю ночь без нее прожить не сможешь. В таком вот ключе. Зуб даю, разнежится, они это любят…

– Опытный вы, сударь, ловелас, – усмехнулся художник.

– А то, – сказал Доцент. – Плавали – знаем… Ну, давай знакомиться? Я – Доцент, это вот Батуала, это Сенька.

– Я вообще-то Виталий…

– Э нет, так не пойдет, – серьезно сказал Доцент. – Коли уж прописываешься в правильную кодлу, без клички никак невозможно. Будешь… – Он немного призадумался. – Будешь ты у нас, пожалуй, Рубенс. Есть возражения?

– Да нет, пожалуй, – сказал новокрещенный Рубенс. – Где-то даже и приятно, потому что мне до Рубенса – как до Китая раком.

– Какие твои годы… – засмеялся Доцент. – Ну, вздрогнули? За знакомство!

Вздрогнули, осушив до донышка. Сжевали по конфете, разлили по второй и тоже приговорили. Батуала, с явным интересом приглядывавшийся к Рубенсу, вдруг спросил:

– Рубенс, мне вот что интересно… У вас, художников, всех девок дерут, которых рисуют, или нет?

– Знаешь, Батуала, это от самих девок зависит, – серьезно ответил Рубенс. – Для одной позировать обнаженной – работа, и только работа, и никогда ты от нее ничего не добьешься. А если она в душе шлюха, очень быстро шлюхой и будет.

Вспомнив Лорку, все трое переглянулись и понимающе покивали. В общем, бабы везде одинаковы, философски подумал Митя.

Батуала расхохотался.

– Ты чего? – спросил Сенька.

– Да я тут подумал… У нас, получается, сразу два творческих человека. Теперь вот и Рубенс…

– А первый кто? – с интересом спросил Рубенс.

– А вот Митька у нас стихи пишет, – кивнул на Доцента Батуала. – Иногда чисто для хохмы, про нашу жизнь развеселую, а иногда завернет что-то такое… настоящее. Я в стихах ни уха ни рыла, но чую нутром – настоящее. Как в книжках.

– Интересно… – сказал Рубенс. – Сам как думаешь: призвание или просто хобби?

– Знаешь, понятия не имею, – сказал Митя. – Иногда думаешь – надо бы всерьез, а иногда плохо верится, что получится…

– Знакомо… – сказал Рубенс словно бы с некоторой задумчивостью. – Сам когда-то так думал… А получилось всерьез… Вроде бы…

– Почему – вроде бы? – спросил Митя.

– Да долго объяснять. Как-нибудь, при случае… Печатался уже где-нибудь?

– Ну, ты хватил… – засмеялся Митя. – Куда мне, молодому и сопливому. Разок только толкался…

– Куда?

– Да так, расскажу при случае… Не порадовало.

– Дашь как-нибудь почитать?

– А ты картины свои покажешь?

– Заметано, баш на баш.

– Только чтоб обязательно, – сказал Митя.

Рубенс его заинтересовал чертовски. Он впервые видел самого настоящего творческого человека – то есть человека из другого мира, никак с его нынешним прежде не соприкасавшегося.

– Мне и живопись как-то до лампочки, я парень простой, – сказал Батуала. – Меня вот только одно интересует: почему картина с голой девкой считается большим искусством, а та же фотка с голой девкой, которыми немые торгуют, – порнография? Рубенс, ты в двух словах объяснить можешь?

– Вряд ли, – чуть подумав, сказал Рубенс. – Туг, наверное, на час лекцию толкать придется, да и не уверен я, что у меня получится.

– А я не уверен, что пойму, – сказал Батуала. – А потому – проехали, давайте уж не будем в такие дебри лезть. Выпьем за что-нибудь попроще. Чтобы девки исправно давали. Подходящий тост, Рубенс?

– Очень даже эстетический, – серьезно сказал Рубенс.

Глава восьмая
Марина и море

Конец этого августа выдался чертовски жаркий – не редкость для Аюкана, хоть случалось такое и не каждый год, раз на раз не приходился. Так что все окна пришлось опустить, и легкий ветерок обдувал приятной прохладой.

Инженер вел машину не то чтобы каскадерски, но, можно так сказать, очень даже независимо. Некоторые, робкие, уступали дорогу наглым лихачам, пропускали вперед, даже когда были правы, – опасались за свое драгоценное транспортное средство. Будь ты сто раз прав, а если тебе стукнут тачку, да еще, не дай бог, чувствительно, замучаешься потом чинить.

Митя в машинах разбирался, правда, чисто теоретически – благодаря любимому журналу «Техника – молодежи» и оттого, что в качестве почтаря три года общался с аюканскими таксистами (таксопарк согласно какому-то давнему договору выделял каждый день главпочтамту по две машины для доставщиков, в дневную и в ночную смены). Так что прекрасно понимал, почему Инженер стоит выше таких подлостей, как деликатная застенчивость на дороге.

Они ехали на «Победе». С автобусами и грузовиками приходилось считаться, да и «Москвичи» с «Волгами» не из жести склепаны, но вот «Жигули» всех моделей с «Победой» старались не связываться. Железо у «Победы» чуть не в палец толщиной, а смастеренный по буржуйским образцам «жигуль», бывший «Фиат», мог помять крыло, вляпавшись от души в слежавшийся твердый сугроб. (Митя знал парочку таких случаев, причем один наблюдал своими глазами в собственном дворе.) Одним словом, ни один «жигулист» в здравом уме бодаться с «Победой» не будет.

Так уж получилось, что среди ребят с Комсомола Инженер оказался единственным автовладельцем двадцати с половиной лет от роду – ну прямо как на Западе, бляха-муха! «Победа» была отцовская – впрочем, теперь законным образом перерегистрированная на Инженера. Хотя Инженер и получил права в восемнадцать, батяня машину ему давал крайне редко – как бы чего не вышло. Однако, когда купил «Волгу», отстояв почти пять лет в очереди (всего-то пять, повезло, иные гораздо дольше томились), «Победу» Инженеру отдал – куда ему две машины, не в Америке. Поставил, правда, условие: если сын машину побьет, пусть исхитряется как хочет. Но чинится за свой счет. Это он зря – Доцент, как и другие, с Инженером ездил не раз и давно убедился, что тот не лихачит.

Вообще-то Инженер от кодлы отошел после школы, когда поступил в аюканский политех (и оказался в том самом мире, известном кодле лишь теоретически), но оставался своим чуваком, знакомым с детства, – не проходил мимо, задрав нос (как это случалось со Славкой-Башкой), иногда приходил на вечерние посиделки с гитарой, а порой и на бухло сбрасывался и малость выпивал. Конечно, большую часть жизни он проводил в том самом другом мире, но и старый не забывал, не оторвавшись от него окончательно. В общем, правильный кент, его уважали. Еще и за то, что никогда, если не был занят, не отказывался покатать кого-нибудь с девочкой – ну, они были ребята понятливые и старались этим не злоупотреблять.

А потому Митя, решив устроить Марине настоящий отдых, не раздумывая задействовал Инженера. Ну, разумеется, пришлось объяснить, почему он сам не может отвезти девушку на мотоцикле, так что нужна машина.

Инженер, правильный кент, согласился сразу и с лишними вопросами лезть не стал. Правда, как подметил Митя пару раз, всё же бросал на Марину любопытные взгляды в зеркальце заднего вида, что было понятно, простительно и ничуть не злило.

Марина, сидевшая рядом с Митей на заднем сиденье, полная впечатлений, то и дело оглядывалась, то есть поворачивала голову на разные звуки, врывавшиеся в открытые окна. К нешуточной Митиной радости, она выглядела оживленной и радостной, хотя, узнав о Митиных планах на этот его выходной, поначалу сомневалась и чуточку даже опасалась. Но когда Митя ей подробно расписал ситуацию, успокоилась и даже сказала, что придумал он здорово.

На какой-нибудь из пляжей самого Аюкана, где довольно медленное, но сильное течение и глубина, Митя, разумеется, ни за что бы ее не повез, не стал бы так рисковать. Однако, как всякий аюканский старожил, прекрасно знал, что существует еще и Тахтым. Хотя сам ехал туда впервые – в Аюкане он оказался уже отлично выучившись плавать в Миусске, как и брательник.

«Тахтым» – название сагайское, правда, что оно означает, никто толком не знал и не интересовался. Самый натуральный залив, не такой уж маленький, длиной метров в двести и шириной в двадцать, отделенный от Аюкана нешироким полуостровом, поросшим чахлым березняком (в вечернее время одно из любимых мест городской молодежи, игравшее примерно ту же роль, что Дикий Лес). Давным-давно прекрасно известно, что там в самом глубоком месте – не особенно и высокому взрослому по шейку, а высоким вообще по грудь. Поэтому обычно там купалась исключительно малышня и те, кто только учился плавать. Хорошему пловцу туда ездить считалось как бы и чуточку зазорно для репутации. Правда, было одно-единственное исключение – самый конец купального сезона, когда вода в Аюкане холодела настолько, что на пляжах оставались лишь самые стойкие моржи. А стоячая вода в Тахтыме еще долго оставалась прогретой солнцем – вот это и было то самое исключение, когда и хорошим пловцам там купаться считалось вполне приличным.

В выходные здесь народу было бы немало, но это для Мити с его скользящим графиком сегодня был выходной, а для подавляющего большинства горожан – четверг, день рабочий. По той же причине и малышни оказалось гораздо меньше, чем в выходные. Пустовато было на пляже, что Митю только порадовало – меньше найдется любопытных глаз, ведь Марина не сможет не обратить на себя внимания. Сама она, конечно, ничего не видела бы, но вот Мите были бы определенно неприятны те исполненные чуточку брезгливой жалости взгляды, какими у нас провожают слепых… Самое обидное в такой ситуации – что нет законного повода в морду дать…

Слева у дороги, возле самого пляжа, у реденькой тополевой рощицы, стояло с полдюжины мотоциклов с колясками и три машины. Вообще-то, сюда без труда можно было добраться на шестом автобусе, конечная всего-то метрах в трехстах, но едва ли не всякий владелец колес, сколько бы их ни было, автобусом пользоваться не любит – ну, когда трезвый.

Когда Инженер затормозил и выключил мотор, Митя в который раз подумал: маленькая всё же у нас деревня… Инженер остановился аккурат возле зеленого «четыреста двенадцатого» со знакомым уже номером – машина Рубенса. Отсюда было прекрасно видно, что в воде и на песке всего-то человек, пожалуй, сорок.

Все было заранее продумано и обговорено. Митя вылез со своей стороны, обошел машину, открыл Марине дверцу и просунул туда руку, держа ладонь над головой Марины. Сказал:

– Вот теперь вылезай спокойно, макушкой не стукнешься… Только все же пригибайся чуточку…

Она вылезла довольно ловко, лишь раз слегка задев затылком его руку между запястьем и локтем, встала возле машины, в том самом джинсовом платьице на пуговицах, которое Митя с нее снимал сначала в мечтах, а потом и наяву. Поворачивала голову, подставив лицо легонькому ветерку.

– Инженер, возьмешь вещички? – спросил Митя. – У меня другие заботы.

– О чем разговор, – понятливо кивнул Инженер. И подхватил скудные пожитки.

Митя, взяв Марину за руку, сказал:

– Ну вот, приступим… Прямо перед тобой – ровный песок, метров двадцать. Не как стол, конечно, его ногами изрядно изрыли, но все равно барханов нет, а уж ям и колдобин – тем более. Шагай смело. Если что, подхватить всегда успею. Все ясно?

– Так точно, ваше благородие! – Марина с улыбкой повернула к нему лицо. – Мить, я вообще-то и… в нынешнем своем состоянии немного привыкла ходить, так что не надо со мной, как с младенчиком. Справлюсь, на пляже тем более…

– Береженого бог бережет, а небереженого конвой стережет, – наставительно сказал Митя, припомнив одну из любимых поговорок Катая. – Ну, пошли?

Инженер, конечно, их давно обогнал и обосновался метрах в трех от воды, поставил большую сумку, расстелил большущее пляжное покрывало – Митя его прихватил исключительно для Марины, сами они всегда обходились без этакой буржуйской роскоши.

Двинулись. Марина не соврала – она и в самом деле шагала довольно уверенно, ни разу не споткнулась на взрытом песке, хотя, конечно, если присмотреться, ее походка чем-то явственно отличалась от походки зрячего. Пусть и не особенно, но различие было. Хорошо, приглядываться было особенно и некому: взрослые с детьми все внимание уделяли своей малышне, молодые парочки – друг другу, а те, что постарше, старались еще чуточку загореть на солнышке, которому недолго было суждено оставаться жарким. Вообще на пляже как-то не особенно принято разглядывать соседей, ну, разве что иные одинокие пижоны или чисто мужские компании недвусмысленно провожают взглядами красивых девушек. Но здесь из-за малолюдства буднего дня таковых Митя поблизости не усмотрел.

– Ну, я пошел? – сказал уже успевший раздеться до плавок Инженер, моментально оказался у воды, зашел по колено, плюхнулся в нее, подняв фонтан брызг, и с ходу принялся выгребать на самую большую глубину, какая здесь имелась.

– Порядок, – сказал Митя. – Справа от тебя, совсем рядом – покрывало, клади туда платьице, и поплывем в пучины…

– А страшных осьминогов тут нет?

– Говорят, водился один, – сказал Митя, проворно сбрасывая джинсы, – да хотел сдуру местного алкаша в бездну утянуть, тот его бутылкой из-под портвейна и угрохал…

Бросил рубашку на кинутые как попало джинсы, поддернул плавки, посмотрел на Марину, зная, что его ждет небольшой, но приятный сюрприз: когда он приехал, Марина встретила его уже одетая, заверив, что с купальником управилась и без него, и помогать ей не было нужды – есть вещи, которые любая женщина и не глядя проделает.

Действительно, красный купальничек-бикини, довольно скуповатый, сидел на ней идеально, залюбоваться можно. Митя пожалел, что не взял фотоаппарат, и тут же напомнил себе: он сюда приехал не поливать Марину жаркими взглядами, а устроить ей максимум полноценного отдыха, какой в ее состоянии доступен. Снова взял за руку и сказал:

– Ну, идем в воду? Насчет фарватера я тебе все объяснил. Запомнила?

– Конечно, адмирал! – Марина спросила с любопытством: – «Фарватер» – это оттого, что ты морем увлекаешься? Хотя раньше я за тобой таких увлечений не замечала что-то, по крайней мере, ты их вслух не обозначал… Из-за «Секретного фарватера»[35]35
  «Секретный фарватер» – военно-приключенческий роман Л. Платова, крайне популярный в 60–70-х гг. (Есть четырехсерийная экранизация 1986 г.)


[Закрыть], наверно?

– Ну да, – сказал Митя. – Я оттуда слово «фарватер»-то и узнал… Пошли? Вот теперь помедленнее, мы у самой воды.

Они вошли в воду, гораздо медленнее, чем обычные купальщики, – Митя равнялся по Марине, не отпуская ее узкую теплую ладошку, а она без напоминаний ступала очень осторожно, словно по тонкому льду. Собственно говоря, никаких неприятностей ей не грозило – даже споткнись она, оказавшись без Митиной поддержки, встала бы на ноги легко, тут и воробью по колено. Но все равно Митя врубил максимальную бдительность.

Оказавшись по пояс в воде, она внезапно остановились.

– Что? – спросил Митя без особой тревоги, не выпуская ее руки.

Марина бледно улыбнулась, тихонько ответила:

– Я постою немножко, ладно? Привыкну чуточку. Больше года не купалась, а так из воды не вылезала…

– Ну, я с самого начала знал, что ты русалка, – усмехнулся Митя. – Поцеловать бы тебя сейчас…

– Неприлично на людях…

– Да тут этих людей – раз-два и обчелся. И все далеко.

– Все равно.

– Ладно, это я так, чисто теоретически… Марин, все равно мы со стороны смотримся лирической парочкой – никуда не плывем, стоим в воде, за руки держимся…