Читать книгу "Темнота в солнечный день"

Глава шестая
Танцуют все, и змеюка тоже!

Площадку эту оборудовали не они – получили в наследство от старшего поколения. Старшие кто ушел в армию (и, вернувшись, вел уже совсем другую жизнь), кто закончил вузы и теханы, практически все женились, завели короедов. А тут и они подросли – и прочно, на годы, местечко оккупировали, вытеснив шманков, занимавшихся сущей ерундой вроде игры в ножички. За газгольдерами, окруженными аккуратной проволочной сеткой, в углу, возле высокого забора швейной фабрики, еще в незапамятные дня них времена кто-то натаскал школьные парты старого образца, парочку садовых скамеек, а бетонные панели остались с тех времен, когда строили Батуалину пятиэтажку, последнюю в этом квартале.

Очень удобное было место, вмещавшее при необходимости всю немаленькую кодлу. Сидячих мест хватало на всех, бетонные плиты служили удобными столами не только для пузырей, но и шахмат с картами (они порой уделяли время и культурному отдыху). Ну а чистоту обеспечивали местные охотники за пушниной[33]33
  Пушнина – пустые бутылки.


[Закрыть], старательно сгребавшие все до единой бутылки, – превеликие мастера выдергивать веревочкой из бутылок от болгарского сухаря пробки. С ними давно был негласный договор: их не гоняют, а они в благодарность, подобрав бутылки, собирают и весь мусор и уносят его метров за триста в мусорный бак. Словом, все было хорошо и определялось ученым словом «симбиоз».

Их предшественники так и прозвали уютный уголок «Уголок». А они, обосновавшись здесь, не стали мучить мозги и выдумывать что-то новое, годилось и старое, известное всему району.

Не было пока что ни настоящего веселья, ни многолюдства – время стояло раннее. Для всех без исключения забав, в том числе и литробола. Так что они покуривали, лениво травили анекдоты и столь же лениво гадали, кончится сегодняшний вечер на танцплощадке дракой или нет. Особой необходимости в махаловке сегодня вроде и не было, да и девочек снимать не собирались – вечер должен был завершиться не самым скучным мероприятием под названием «Бабушкин гарем», понятным, в отличие от многих других, только посвященным – им да Лорке. Ну и еще, конечно, бабушке Стюре. Однако махаловка сплошь и рядом возникает помимо твоего собственного желания – просто потому, что так карта легла. Так что ничего не стоило загадывать наперед.

С утра все трое уже исполнили свой гражданский долг – дружненько заявились в горотдел и рассказали, как вчера стояли на страже социалистической законности. Главная сложность была – ни словечком не упомянуть о боевом трофее Доцента – посадить не посадили бы, если сажать за такую мелочь, Аюкан останется вовсе без молодежи, но отобрали бы, сто процентов. Проблема решилась просто: они, оказалось, пришли раньше, чем гражданочка потерпевшая, и, отозвав ее в сторонку от крыльца, душевно попросили о ножике не упоминать вообще. Не было никакого ножика. Девчонка оказалась свойская и просьбу выполнила. Скорее всего, сама в своем районе хороводилась с такими же, как они, и жизнь понимала. Сенька даже попробовал подбить к ней клинья, но она отшила вежливо и необидно – сказала, что постоянный парень у нее есть.

– Оба! – сказал Доцент. – Карпуха прется.

Все посмотрели в ту сторону. Действительно, от магазина своей уверенно-хозяйской походочкой неторопливо шагал Карпухин, как всегда, напустив на себя вид провидца, умеющего видеть в землю на метр в глубину.

– А ведь и к нам сейчас прилипнет, – сказал Батуала. – Чижик говорил, он с утра крутится насчет киоска: мол, не слышал ли кто чего. Как будто кто ему скажет, даже если знает… Точно, свернул…

– Гениальная идея в голову стукнула, – сказал Доцент. – А давайте-ка сейчас ему изобразим в три глотки что-нибудь страшно идейное. Спорнем, не докопается? Не будет идейной песне мешать. Мелкая подлянка, да крупной же ему не устроишь…

– Идея, – кивнул Батуала. – Только что ему такое изобразить?

– «Интернационал», – предложил Сенька.

– Не, – сказал Доцент. – Еще политику пришьет, дискредитацию гимна или еще что…

– Когда это он политику шил? Времена не те.

– А ты слова помнишь?

– Да нет. Первый куплет, и то, по-моему, не целиком.

– Вот… пионерское что-нибудь забацать – самим будет неудобно, скажут, вовсе уж нажралась кодла, пионерские песни поет…

– Шевелим мозгами, вот-вот подойдет, змей…

– О! – Доцент поднял палец. – «Бухенвальдский набат». Вот тут уж все должны помнить худо-бедно. Общегородской смотр художественной самодеятельности помните? В семидесятом, к Победе?

– Кто ж его забудет, – хмуро сказал Батуала. – Три недели репетициями да спевками мучили. Аукнулись нам тогда пятерочки по пению.

Они фыркнули дружно. Действительно, аукнулись. Доцента с Батуалой поставили не в последний ряд, где при известном умении можно сачковать и только открывать рот, а в первый, где не отвертишься. Сенька вообще угодил в запевалы, и ему с самых первых репетиций пришлось труднее всех. А место они заняли только третье, как их ни муштровали.

– Заметано. Вполне даже идейно получится. Сейчас, сейчас… пусть до газгольдеров дойдет… И с душой, с комсомольским задором!

Первые аккорды, резкие, отрывистые, зазвучали аккурат тогда, когда Карпухин оказался у газгольдеров. Все трое старательно притворялись, что вовсе не замечают ни его, ни всего окружающего. С абсолютно серьезными лицами урезали:

 
Люди мира, на минутку встаньте!
Слышите? Слышите? Гудит со всех сторон.
Это раздается в Бухенвальде
колокольный звон, колокольный звон…
Это возродилась и окрепла
в медном гуле праведная кровь,
это души ожили из пепла —
и восстали вновь, и восстали вновь!
И восстали,
и восстали,
и восстали вновь!
 

Карпухин, оказавшись возле них, и в самом деле не делал никаких попыток прервать концерт художественной самодеятельности. Стоял и слушал с непонятным выражением лица. А они старались, выходя на нешуточный пафос:

 
Слушайте! Слушайте!
Встает за рядом ряд!
Интернациональные колонны
с нами говорят, с нами говорят!
 

Понемногу они и сами увлеклись резким ритмом, чуть ли не орали самозабвенно:

 
Слышите громовые раскаты?
Это не гроза, не ураган!
Это, вихрем атомным объятый,
стонет океан, Тихий океан!
Это стонет,
это стонет
Тихий океан!
Гул плывет, плывет, плывет
над всей страною,
и гудит взволнованно эфир:
люди мира, будьте зорче втрое,
берегите мир!
Берегите,
берегите,
берегите мир!
 

Даже какое-то воодушевление появилось, хотелось рвануть еще что-нибудь этакое, бравурное, но в голову приходило исключительно то, что под категорию идейного не подходило. Они молчали.

– Душевно, – заключил Карпухин. – Можете ведь, когда захотите, не только про то, как с девок плавки снимаете… Что это вас потянуло на высокую гражданственность?

– Пионерское детство вспомнили, – сказал Доцент. – Горны-барабаны, металлолом…

– Старшую пионервожатую, – сказал Батуала, мечтательно заводя глаза к небу. – Первую нашу романтическую любовь.

– Ага, – грустно подключился Сенька. – А потом мы узнали, что ее физрук дерет, и потускнела романтика, на грубую жизнь изошла в одночасье…

– Тьфу! – плюнул Карпухин. – Только-только услышал что-то путное, и снова на пошлости скатились…

– Мы-то что? – с видом величайшего простодушия пожал плечами Доцент. – Если физрук ее и в самом деле драл. За что и выперли по тридцать третьей, когда они бдительность потеряли и после физры их в раздевалке застукали в оч-чень интересной позиции…

– Трепачи… – мотнул головой Карпухин. – Помню я эту историю. Его б посадить не мешало, да свезло еноту-потаскуну: ей как раз неделю назад восемнадцать стукнуло. – Он невольно усмехнулся. – Ну ничего, жена ему устроила чемпионат по вольному метанию сковородок… – Он потянул из пачки сигарету, словно бы в некоторой задумчивости. – Вы хоть представляете, про что поете?

– Про Бухенвальд, – сказал Батуала.

– А что такое Бухенвальд?

– Немецко-фашистский лагерь уничтожения, – отчеканил Доцент, как на экзамене.

– Теоретик… – хмыкнул Карпухин. – Украшение политинформаций… А я там был в июне сорок пятого, когда наших офицеров возил, – тогда как раз создали комиссию по расследованию зверств. – Глаза у него стали отрешенные и холодные. – Трупы видел обгорелые, понятно вам? Вам бы показать – вас бы потом неделю закуской выворачивало… Ну ладно. Что вам лекции читать из жизни, все равно не поймете и не проникнетесь… Про киоск «Фрукты-овощи» слышали?

– Что грабанули его?

– Ну да.

– Слышали. Весь район слышал.

– И что думаете?

– А что тут думать? – ответил за всех Батуала. – Грабанули и грабанули, нам-то что? Залетные всё.

– Думаешь?

– Думаю. Житья в последнее время не стало от залетных. Вчера девчонку в кусты тащили, позавчера киоск подломили…

Карпухин добавил ему в тон:

– А «Запорожец» с Трудовой, тридцать два, на прошлой неделе тоже залетные в лес укатили…

– А кому ж еще? – очень натурально удивился Доцент.

– Ну да, вы у нас ангелочки… И возле «Запорожца» вас не было, и возле киоска?

– А что, кто-то говорит, что у киоска мы были?

– Да говорили бы, я бы с вами так свойски не болтал… Ну «Запорожец» – ладно, ненамного тянет. А вот киоск – это уже посерьезнее. – Карпухин, подняв глаза к небу, пошевелил губами. – Не тянет на кражу в особо крупных размерах, но и не мелочь. Арбузов сто восемнадцать килограммов, винограда ящик, пятнадцать кило, яблок десять кило, компота вишневого ящик…

Доцент грязно выругался про себя – и то же, без сомнения, проделали остальные. Как ни прикидывай, арбузов они унесли самое большее килограммов с полсотни. В очередной раз прав оказался Катай: эти жирные сучки с превеликой радостью повесили на них то ли собственную недостачу, то ли то, что сами по домам первым делом растащили ранним утречком, увидев взломанный ларек…

Карпухин вкрадчиво спросил:

– А что это у вас, доблестная связь, удивленные такие физиономии сделались? Взяли гораздо меньше, а?

– Кто брал? – пожал плечами Батуала. – Мы не брали.

– Казань брал, Астрахань брал, арбузы не брал, – сказал Доцент.

– Не брали, хоть обыщите, – подключился и Сенька.

– Дурачьё вы, дурачье, – сказал Карпухин, покачивая головой. – Детство в жопе играет. А потом окажется, что жизнь бьет ключом, и все по голове… Да поздно будет. Сидите сейчас и думаете: какие мы хитрожопые уркаганы, как мы мусора обдурили… Вы не мусора обдурили, вы самих себя обдурили, только вам это и в голову не приходит. И уркаганы из вас, как из собачьего хвоста сито… пока. Я вам кратенькую лекцию прочитаю… да вы не ерзайте, совсем кратенькую, сигаретку вытянуть не успеете. Знаете, чем такие удачные дела плохи? Для тех, кто их лепит, в первую очередь? Да не знаете, вам и в голову не приходит… Объясняю. Вы ребята, в принципе, неплохие. Одна беда: мозги у вас пока что не заточены ни на плохое, ни на хорошее. Мотает вас по жизни, как пьяного по мосту. Вчера девчонку спасли, когда ее в кусты тянули, завтра с пьяного котлы снимете… Мотает вас… С Гуней или, скажем, Ляписом я б за жизнь разговаривать не стал. Потому что дураки. Годами не старше вас, а клеймо на них уже поставлено. Так и будут, как Косой в той кинокомедии: украл, выпил, в тюрьму, украл, выпил, в тюрьму. А вот вы – ребята умные, книжки читаете, слова знаете, каких я в ваши годы и не слышал по причине глухомани нашей деревни, где в школу четыре километра идти приходилось. Так вот… Чем плохи удачные дела вроде этого киоска? У соплячья вроде вас, даже умного и книжки читающего, головка может закружиться. Всю аюканскую милицию обхитрили, следов не оставили – ну сущие Фантомасы… Удачливые такие, везучие, умнее всех, неуловимые… Если уж так гладко прошло, в следующий раз может захотеться чего-то посерьезнее арбузов – ну как не хотеть, если вы умные да ловкие? И не дай бог, опять проскочит. Тогда и вовсе обнаглеете, утворите что-нибудь серьезнее, а там и вовсе… Все так начинают, я-то знаю, сколько сапог износил. И не видел ни одного, который романтически бы вдаль уехал с мешком золота, как тот ковбой из «Золота Маккены». В жизни. Сыплются рано или поздно самые удачливые. И тут уж начинается совсем другая жизнь, можно сказать, на обочине жизни. Катаю хватило ума и соображаловки завязать, а скольким не хватило? Подумайте, мозгами пораскиньте – авось и заживете правильно. А то ведь уже не мне вас ловить придется… Ну, бывайте. Музицируйте… Айвазовские, на вольной воле…

Он чуть кивнул и зашагал прочь. Трое с ухмылочками смотрели ему вслед.

– Тоже мне, комиссар Жуф… – фыркнул Батуала.

– Педагог, – усмехнулся Доцент. – Антон Семеныч Песталоцци… А вот про арбузы и прочую овощ – совсем интересно. Это ж они на нас повесили все, что сами звезданули.

– Да уж ясно… Может, сжечь им киоск к херам?

– А что? Если грамотно… Кто-нибудь один снимает номера с мотоцикла, подкатывает за полночь… Там бордюр невысокий, на тротуар только так выскочишь. Банку бензина плеснуть, спичку – и по газам. Крюк сделать – и домой. Хрен кто найдет.

– Что-то в этом есть…

– Ничего в этом нет, кроме дурости, – подумав, сказал Батуала. – Себе же напакостим. Так хоть фрукты-овощи под боком. А если сгорит, за каждым яблочком придется на Паровозную тащиться или вовсе на Карбышева.

– А ведь точно… Но какую-то же подляну им нужно устроить, хавроньям гладким? Воруешь – воруй, а на других не сваливай, это в падлу.

– Подумать надо…

– Подумаем. Никуда не убегут, выдры золотозубые. А сейчас нужно планы на вечер как следует отработать. На танцы идти придется – Лорка ноет, ее давно в люди не выводили. Платье, говорит, новое пошила. Заделаем ей культурную программу – ласковее будет. Доцент, у тебя дела кухонные как?

– Был я уже на колхозном рынке, – сказал Митя. – Мяса купил, еще там всякого. К бабке уже забросил, сказал, когда примерно будем.

– Портвейном я затарился, – добавил Сенька. – На Гаражной, там его сегодня выше крыши. Успею и отвезти, и вернуться. Все тики-так. Надо еще на Крупскую заехать, Лорке пару шоколадок купить, она просила с орехами.

– Шоколадок… – фыркнул Батуала. – Вафель[34]34
  Вафля – минет.


[Закрыть] ей пора полный ротик. Надо, в конце концов, сколько можно?

– Вот и попробуем раскрутить. На спичках потянем, кому стараться, а? Чтобы по справедливости.

– А точно. Прямо сейчас?

– Можно бы и сейчас, только ведь ни у кого спичек нет, с зажигалками фроляем, как лорды…

– Ладно, это потом…

…Когда лет за десять до войны в Аюкане задумали устроить парк культуры и отдыха, чтобы все было, как у больших, чья-то умная голова не придумала ничего лучше, чем засадить деревья на бывшем болоте, оказавшемся сейчас чуть ли не в центре города. Болото, конечно, засыпали, нечего ему было красоваться посреди новорожденного областного центра, но засыпали халтурно. Деревья прижились, вымахали в рост, но земля все же оказалась слабовата – и очень многие накренились со временем. Не столь уж и отклонились от вертикали, и ни одно не упало за все эти годы, но все равно получилось не ахти: каждое дерево кренилось в свою сторону, отчего казалось, что им кто-то крепенько наподдал из-под земли, причем в десятке разных мест. Да и асфальт на дорожках трескался чаще, чем по всему городу. И все равно, местечко для отдыха получилось неплохое – честно говоря, за неимением лучших…

Ближе к вечеру парк полностью и безраздельно принадлежал аюканской молодежи. К этому времени летний кинотеатр уже закрывался, шахматисты, шашисты и доминошники, народ в основном пожилой, отправлялся по домам, родители уводили короедов с качелей-каруселей ужинать и спать. Появлялись милицейские наряды, пока что чуточку ленивые, не особенно бдительные – главные события здесь обычно разворачивались совсем уж поздним вечером, когда кончались танцы и начинались родившиеся на них разборки.

Молодежь стекалась в парк со всех направлений, азимутов и румбов. Особенно пьяных не было, но и стопроцентно трезвых как-то не замечалось – ходить на танцы, не приняв дозу для веселья, считалось прямо-таки извращением. Центром притяжения, как легко догадаться, служила танцплощадка. Она была, как все танцплощадки: большая площадка, вымощенная толстыми досками, которые не сумели расшибить каблуками несколько поколений, скамейки по периметру, ограда в два человеческих роста из солидных брусьев, крытая эстрада. Если закрыть глаза, полное впечатление, что на ней старательно мучили дюжину кошек: лабухи настраивали инструменты, хрипатые расстроенные усилители порой разражались пронзительным визгом.

Все шло как обычно: едва раздались первые настоящие аккорды, возвещавшие начало танцев, со всех сторон послышалось громкое «бух-бух-бух!». Это то ли скупые, то ли экономные молодые люди, не утрудившие себя покупкой билетов, сигали через ограду и приземлялись с грохотом. Привычно метались билетерши, кого-то из прыгунов они ловили и выпроваживали за проходную, но большинство, замешавшись в толпе, там и оставалось: очень уж неравны были силы порядка и его нарушителей.

Батуала, Доцент и Сенька, забив на скамейке место для Лорки, стояли рядом. Доцент привычно проверил в правом кармане пиджака Горыныча Второго – ужик пока что сидел смирно и на волю не стремился. Главным змееловом у них был Сенька – он каждое лето ездил к деду с бабкой в Мотовилино, а там ужиков было хоть завались, и он всякий раз привозил полный пакет. Ужики часто использовались для самых разных шуточек, сплошь и рядом не встречавших одобрения окружающих. Особенно тех, кто, открыв почтовый ящик, обнаруживал там змеищу.

Вторым Горыныч звался не зря – его предшественник пал смертью храбрых здесь же дней десять назад. Они тогда пришли поплясать, приняв побольше средней нормы, душа просила веселья и легонького варварства, и Сенька, когда грянули шейк, шарахнул Горыныча в гущу танцующих, на самую середину. Поднялся заполошный девичий визг, последовала легкая сумятица, и Горыныч погиб под каблуками. Никто метателя не засек, и все обошлось.

– Вы бы хоть платье похвалили, – чуть капризно сказала Лорка, как и все вокруг пребывавшая в чуточку приподнятом настроении, еще и из-за распитого за углом «Шипучего».

– Королева красоты, – сказал Сенька.

– Королева бензоколонки, – добавил Доцент.

– Хамы вы все-таки. Я старалась…

– Да ладно, – сказал Батуала. – Это они так. Мы ж все тебя любим и уважаем, ты у нас лапочка…

В писаные красавицы она безусловно не годилась, но была все же недурна; длинные прямые волосы чуть не до пояса, крашенные чуть ли не добела, приятная фигурка, а главное, безотказность почти по высшему классу (высшего класса она и намеревались добиться как раз сегодня). Коротенькое красное платьице, пошитое самолично, ей весьма шло, красиво облегало фигурку, с деталями которой они все трое были давно и прекрасно знакомы, – так уж жизнь повернулась.

– А вон ту я, пожалуй, сниму, – сказал Доцент. – Без чувака, с подружками – значит, в поиске…

– Изменщик, – сказала Лорка без всякого раздражения.

– Я только потанцевать… Кому храню лебединую верность, сама знаешь.

– Все вы храните… – фыркнула Лорка. – Батуала, пошли?

Сенька двинулся куда-то направо – там тоже нетерпеливо топталась стайка девчонок без парней. Доцент направился к намеченной девочке и успел в последний момент опередить какого-то длинного хмыря, покосившегося на него недоброжелательно, многообещающе, можно сказать. Ну, это нашенская игра…

Лабухи (тоже, конечно, уже малость поддавшие) наяривали старательно. Динамики порой дребезжали и похрипывали, но все к этому давно привыкли, не избалованные качественным звуком.

 
Прощай!
По всем вокзалам поезда
уходят в дальние края.
Прощай!
Мы расстаемся навсегда под белым небом января.
Прощай!
И ничего не обещай,
и ничего не говори,
а чтоб понять мою печаль,
в ночное небо посмотри…
 

Девочка танцевала хорошо, да и Доцент давно уже никому ног не оттаптывал. Понемногу завязался обычный легкий треп с чуточку рискованными комплиментами и деланым возмущением – старая как мир игра. Продолжения у которой не будет, как вскоре Доцент решил – девочка, как выяснилось, была с Пристани. То есть с противоположного конца города. Симпатичная и на недотрогу не похожа, но провожать ее в такую даль замучаешься…

 
Ты помнишь – плыли в вышине
и вдруг погасли две звезды.
Но лишь теперь понятно мне,
что это были я и ты…
Прощай!
Среди снегов, среди зимы
никто нам лета не вернет…
Прощай! Вернуть назад не сможем мы
в июльских звездах небосвод…
 

– Ой! – девчонка (конкретно, если не врет, Тоня) сделала круглые глаза и даже чуточку отодвинулась.

– Что такое? – спокойно спросил Доцент.

– У тебя змея из кармана выползает…

– Живет он там, – сказал Доцент и, не глядя, заправил Горыныча на место.

Тут бы и самое время пудрить ей мозги в этом направлении, выдав себя за внука факира, у которого этих змей обитает невероятное количество и все на свободе ползают, где вздумается. Пару раз Доцент пускал в ход эту хохму, по ходу дела расцвечивая ее завлекательными деталями. Но с этой Тоней он налаживать отношения не собирался, так что решил не тратить красноречия. Сказал только, что змей не опасный, но кусучий и не ядовитый, смирнехонько живет в кармане к вылезает только, шестым чувством почуяв красивую девушку.

Как джентльмен, провожая Тоню к подругам, он натолкнулся на хмурый взгляд того самого длинного, оказавшегося совсем рядом. Да, игра начиналась нашенская…

Так и произошло: длинный, недвусмысленно чуток толкнув его плечом, сказал сквозь зубы:

– Слышь, чувак, ты бы к девочке не лез…

– А что, твоя девочка? Что-то я тебя рядом с ней не видел…

– Тебе какая разница?

– А тебе? Если девочка ничья?

– Что, борзой?

– Но борзей тебя.

– Давно не получал, очкастый?

– От тебя, что ли?

– А хотя бы.

– То-то, я смотрю, из каждой канавы ноги торчат… Твоя работа?

– Базаришь много, – сказал длинный.

– И всё по делу.

– Ну, смотри…

– И посмотрю.

– Сильно храбрый?

– Не пугливей некоторых.

На этом ритуальный обмен любезностями и завершился. Доцент оценил неожиданного противника должным образом: в махаловках на танцплощадке не новичок, держится правильно: матами не кидается, не дергается, не суетится. Больше и говорить ничего не стоило, все сказано, остается дожидаться окончания танцев. Держится спокойно, как чувак с кодлой за спиной.

Все правильно: подойдя к своим и оглянувшись, Доцент увидел, как длинный о чем-то толкует с парой дружков, показывая не него. Тут и телепатом не надо быть, чтобы догадаться, какие там планы плетутся на ближайшее время.

– Нарывается? – понятливо спросил Батуала, глядя туда же.

– Ага, – сказал Доцент. – Борзой по самое не могу.

– Ничего. Вон и Леший с Коляном, и Барабас подтянулся… А их, похоже, не рота, числом не задавят…

– Драться опять будете? – с философской грустью спросила Лорка.

– А чего они? – ухмыльнулся Батуала. – Лорочка, не беспокойся, на тебя сил останется…

– Пооткручивают вам бошки когда-нибудь…

– Цветиков на могилки принесешь, – беззаботно сказал Батуала. – И долго рыдать будешь, вспоминая, как мы тебя нежно и чисто любили. Хрен тебя кто еще так полюбит, на всю длину…

– Фу, дурак!

– Я не дурак, я родом так. Пора привыкнуть… Боевая подруга ты наша или уже где? О! Шейк! Пошли подрыгаемся?

Завершились танцы как обычно: когда главный лабух объявил, что следующий танец – последний, толпа негодующе взвыла. Это тоже был ритуал: все прекрасно понимали, что танец и в самом деле последний, знали, что других не будет, хоть искричись, но так уж полагалось. Стали расходиться, сбившись толпой перед узенькой проходной.

– Ага, стоят орелики… – процедил Батуала.

Метрах в пяти от входа торчал длинный с тремя приятелями. Вполне возможно, где-то поблизости затаилось и подкрепление, но и они были не пальцем деланы: Барабас вышел с ними, а Леший и еще двое покуривали в боковой аллейке, делая вид, что они тут совершенно ни при чем и знать не знают, что назревает.

Доцент, как вызванный на дуэль, вперевалочку шел первым, согласно тем же правилам хорошего тона, притворяясь, что не замечет, как компашка длинного выдвигается ему навстречу. Сейчас зацепят, конечно…

– Линяешь?

– А, это ты, борзой, – сказал Доцент словно бы с некоторым удивлением. – Я-то думал, ты к маме побег…

– Не дождешься.

– Тогда к пионерчику?

– Давай…

Сразу стало ясно, что длинный эти места знает: первым двинулся по аллейке, свернул направо меж двойным рядом высоких кустов, еще раз свернул, и они все оказались метрах в ста от танцплощадки, в местечке довольно глухом – круглая полянка, посреди которой в чаше уж сколько лет не действующего фонтана стоял гипсовый пионер, нелепо подняв руку. Так нелепо он выглядел оттого, что когда-то у него в руках был горн, но его давно кто-то отломал и уволок на память, еще до того, как их кодлу стали пускать на танцы. Полянка, не асфальтированная, заросла высокой травой – очень даже удобно, если случится падать. Одинокий фонарь под жестяным колпаком давал ровно столько света, сколько необходимо для правильной махаловки (в ином темном месте можно ненароком и своему заехать, как-то неудобно получится).

Все в порядке. Подкрепление и точно объявилось – с обеих сторон, но счет равный, шестеро на шестерых, еще на танцплощадке Доцент переправил Горыныча Лорке в сумочку и велел ждать их у одной из боковых калиток, где они все и должны были собраться, если придется уходить врассыпную.

Зажигать будет, конечно, Длинный… Ага, идет. Остановился перед Доцентом и спросил без всяких эмоций, как опытный махальщик:

– Так ты чё, слов не понимаешь?

– Где слова, а где хрюканье…

– Это кто хрюкает?

– Ну не я ж.

– Но ты борзой… – хохотнул длинный.

– Не бери в голову, бери строго за щеку.

Опаньки! Доцент успел даже ощутить некоторую скуку – Длинный не в лоб ему попытался заехать, а махнул раскрытой ладонью снизу вверх. Еще одна жертва распространенного заблуждения: будто достаточно сбить с очкастого очки, чтобы он стал совершенно беспомощным, которого можно метелить двумя пальцами. А это не в отношении всякого очкарика срабатывает. Особенно если у него, как у Доцента, всего-то минус полтора…

Очки, разумеется, слетели. И скучать стало некогда: Доцент ответил коротким в глаз, получил сам, ответил, получил… Эх, мелькали кулаки посреди месяца августа! Правильная была махаловка: никто не пинался по яйцам, не вытаскивал приблуду вроде ножа или кастета, не разменивался на мат. Двенадцать гавриков словно плясали вокруг пионерчика неведомый Большому театру балет, с хриплыми выдохами и деловитым хаканьем награждая друг друга смачными плюхами, зорко следя, чтобы не пропустить удар под дых.

Сразу с двух сторон пронзительными трелями залились милицейские свистки, но довольно еще далеко. Забаве пришел конец – обе стороны это моментально поняли и, сгоряча обменявшись еще парочкой ударов, кинулись врассыпную в ту сторону, где свиста не слышалось. Троица, проломившись сквозь кусты – здешнюю географию они знали назубок, – выскочила на асфальтированную дорожку и быстрым шагом направилась к той самой калитке, у которой ждала Лорка. Свистки вскоре замолчали – мусора их не успели заметить и прекрасно сообразили, что гоняться наугад бессмысленно. Не всегда, конечно, так хорошо оборачивается, но на сей раз погоню очень быстро стряхнули с хвоста и теперь шагали не особенно и торопливо, как самые мирные граждане, культурно возвращавшиеся с танцев…

…Времянки, пожалуй, найдутся в каждом сибирском частном доме, и маленькие, и большие. Особенно в тех, где нет электроплит (а они в частном секторе мало где сыщутся) и еду готовят, как сто лет назад, на дровах и угле. Гораздо практичнее готовить как раз во времянке, на маленькой печке, не такой прожорливой. Да и электроплитку можно поставить (что троица первым делом и сделала год назад, подыскав среди объявлений на столбах «Сдам времянку» подходящий адрес).

Времянка у бабы Стюры была, можно сказать, капитальная: домик не в одну комнатку, а в две. Поставил ее еще лет пятнадцать назад покойный дед – дочка как раз привела мужа, и молодым хотелось вдоволь побеситься без чужих глаз и ушей. Потом они уехали в Манск, и баба Стюра там только готовила.

Второй год им здесь жилось не хуже, чем какому-нибудь заокеанскому буржую на загородной вилле. К тому, что они сюда возят девочек, баба Стюра относилась с полным пониманием: на то и молодежь, чтобы перебеситься. Парень не девка, в подоле не принесет. Да и польза от них, кроме денег, была немалая. И все хлопоты по огороду взяли на себя (что им стоило, трем молодым здоровым балбесам?), и дрова с углем разгружали на раз, а самое главное – обеспечили бабе Стюре полную житейскую безопасность. Собаки у нее не было, так уж сложилось, и окрестные шманки до их появления хулиганили по мелочам, но часто лазили в огород, привязывали к окошку гайку на леске и, укрывшись на той стороне улицы, барабанили посреди ночи, свинью выпускали из сараюшки из чистого озорства, вообще доставали, как умели, а фантазия у них была богатая.

Появившись здесь, троица это дело решительно пресекла. Сначала, как люди гуманные, вежливо объяснили местным огольцам, что отныне баба Стюра под их покровительством и защитой и ее дом следует обходить десятой дорогой. Шманки сначала не поняли. Тогда в один прекрасный летний вечер к тому месту, где они кучковались, подкатили шесть мотоциклистов, объяснили уже пожестче, с легоньким рукоприкладством, пообещали в случае чего этим не ограничиться и сотворить с ослушниками такое, что сказать противно, а уж на заборе написать… Ни один забор не выдержит, обвалится. Вот после этого баба Стюра жила без малейших хлопот и в квартирантах души не чаяла, частенько благодарила доброй самогоночкой, а порой, когда привозили что-то требовавшее готовки, и ужин им стряпала, для банкета вроде сегодняшнего. Одним словом, правильная была бабушка, постояльцы, в свою очередь, нарадоваться на нее не могли. Здешний участковый, поначалу исполнившись бдительности, вскоре убедился, что от новоселов ни вреда, ни криминала, и уже не захаживал выискивать зорким оком нарушения и непорядки. Все были довольны, всем было хорошо и уютно… Живи – не хочу.

Вот и сейчас на столе стояла чугунная сковородка с жареным мясом, тарелка с поздней редиской с бабкиного огорода, еще одна – с тугобокими миусскими помидорами, славившимися далеко за пределами Шантарской губернии (сами высаживали, сами поливали). Сало, правда, было прошлогоднее, но баба Стюра мастерица была его солить, так что пальчики оближешь. В общем, не вульгарная пьянка, а самый настоящий банкет. И с комфортом, облегчавшим личную жизнь, все обстояло благополучно – уже их собственными трудами. Дверь во вторую комнатушку закрыта ситцевой занавеской, а в другой, где они сидели за столом, такими же занавесками отгорожены два угла с кроватями, так что при необходимости времянка могла приютить сразу трех девочек (сегодня, правда, обстояло несколько иначе). Звукоизоляции, правда, никакой, но сюда привозили только таких девочек, которых подобные интеллигентские мелочи не смущали. Свет погашен, и ладно. А то, чего не видишь, как бы и вполне прилично… Некоторых такая обстановка даже возбуждает, и, по общему мнению, ничего извращенного в этом нет – что естественно, то не безобразно…