Читать книгу "Темнота в солнечный день"

– Ну, руки-то у нас пониже уровня воды…

– И это радует, – сказал Митя. – К тому же вода здесь мутноватая…

И провел кончиками пальцев свободной руки по ее бедру, а там и всей ладонью – что греха таить, с приятным чувством хозяина.

– Митька, пошляк! – тихо шикнула Марина с притворным возмущением.

Он сговорчиво убрал руку, спросил:

– Так ты всерьез собралась поплавать?

– Конечно! – оживленно воскликнула Марина. – Я бы не рискнула на течении, на глубине, а тут, ты описываешь, едва ли не бассейн… Разрешаете, адмирал?

– Конечно, – сказал Митя. – Для того я тебя сюда и вытащил. Тут-то совершенно безопасно. За руку, конечно, держать уже не буду, только помешаю, но я всегда рядом…

Они прошли еще немного, погружаясь все глубже. Когда Марине стало по грудь, она остановилась, прислушалась к окружающим звукам.

– Митя, покажи мне направление. Я постараюсь не сбиться.

– Ну, тут не океан, – усмехнулся Митя. – Очень уж крепко не собьешься, а я рядом…

Огляделся вправо-влево. Слева, пусть и в отдалении, с визгом бултыхалась и гребла на разноцветных кругах детвора, а вот справа почти никого и не было. Он взял Марину за плечи и развернул в ту сторону:

– Вот туда и плыви, как торпеда.

Отступил на шаг. Марина без колебаний рывком бросила тело в воду и поплыла в заданном направлении – в самом деле без малейшей неуклюжести, умело, быстро, выбрасывая вперед вытянутые руки, работая ногами: самый натуральный, высококлассный кроль. Митя всегда плавал в основном плебейскими саженками, но хорошо, и догнал ее почти сразу же, поплыл рядом, не спуская с Марины бдительных глаз. Если не знать, что она слепая, ни за что не догадаешься: очаровательное личико стало невероятно веселым, азартным, душа радовалась видеть ее такой.

Митя успевал и оглядываться вокруг. Когда справа опасно пошел на сближение мелкий пионер (а кем ему еще быть в столь юные годы?), чуть приподнялся из воды, замахнулся с грозным видом и прикрикнул:

– Греби отсюда, шманок!

Будь это на земле, можно было бы сказать, что пионерчик испуганно шарахнулся, но на воде это выглядело иначе, так, что название сразу не подберешь. И смотрелось чертовски забавно.

– Что? – Марина повернула к нему лицо.

– Да ерунда, – сказал Митя. – Мелкое препятствие обозначилось было. Фарватер чист, плыви дальше, у тебя отлично получается… русалка.

– Митя… Разверни меня назад. К тому месту, где мы в воду вошли.

– Что-то не так? – чуть встревожился он.

– Нет, все в порядке, я потом объясню…

Подхватив ладонью Марину под затылок, Митя развернул ее в обратном направлении, и она поплыла столь же уверенно. Когда они оказались почти напротив ярко-красного покрывала, Митя отстал, освобождая ей дорогу:

– Поворачивай налево – и по прямой. Если собьешься…

– Не надо подсказывать! – азартно откликнулась Марина. – Я сама попробую!

Перечить Митя не стал – в конце концов, она плыла туда, где становилось все мельче и мельче и не было опасности ни с кем столкнуться. Явно хочет проявить всю самостоятельность, на какую способна, так зачем ей мешать?

Марина встала на дно, когда ей стало по пояс, и опять-таки довольно уверенно пошла к берегу. Митя двигался на шаг следом, решив, что держать ее за руку сейчас не стоит, еще обидится. Ладно, мимо берега не проскочит, а глубина прекрасно чувствуется телом и без помощи глаз, глаза тут вообще не нужны. Вот на берегу…

Ну да, конечно, она не стала баловать лишней бравадой и идти по пляжу самостоятельно. Оказавшись на песке, встала, дожидаясь Митю. Он подошел, взял за руку. Марина спросила:

– А интересно, я сильно с курса сбилась?

– Самое занятное, что не особенно, – ответил Митя чистую правду. – Отклонилась влево метров на пять, всего делов. Теперь повернись вправо, еще вправо… Вот так. И шагай спокойно по тому же ровному песку…

– Митя, не держи за руку, ладно? Я попробую сама. Скажешь, только когда до покрывала дойдем.

Он убрал руку и шагал за ее левым плечом. Беспокоиться было не о чем, а самоутверждение порой человеку нужно как воздух…

– Стоп! – сказал Митя, когда настало время. – Пришли. Покрывало слева от тебя, буквально под ногой, одежда лежит поодаль, так что располагайся со всеми удобствами.

Марина, нащупав босой ногой ярко-красную ткань, устроилась на покрывале довольно ловко. Заложила руки за голову, блаженно вытянулась, улыбаясь в небо, протянула прямо-таки завороженно:

– Митя, это было прекрасно… Совершенно как раньше… Ты такой молодец, что придумал… Это и есть поэтическое воображение, да?

– Я бы тебе наплел что-нибудь романтическое, но я и сам не знаю, – честно признался Митя. – Понятия не имею, что такое поэтическое воображение… и вдохновение, кстати, тоже. Слышал, что есть вроде бы такие штуки, да понятия не имею, как они выглядят. Я ж не романтик, я поэт-самоучка из райцентра… Да и не поэт, строго-то говоря…

– А вдруг будешь? Для этого ж не обязательно институты кончать. Мало ли самоучек? Роберт Бёрнс вообще из пахарей.

– Так то Бёрнс… – проворчал Митя. – Куда мне до Бёрнса… Марин… А что это ты вздумала назад поворачивать? Вроде так красиво плыла, уверенно, все ладилось…

– Да понимаешь… Смеяться не будешь?

– Когда это я над тобой смеялся?

– Да вот понимаешь… – сказала Марина чуть смущенно. – Показалось вдруг, что вокруг самый настоящий океан, бескрайний такой, глубоченный, и подо мной – бездна, а до ближайшего берега неделю плыть. Прекрасно понимала, что это глупость, и ничего с собой поделать не могла. Так остро почувствовалось… И тебя рядом нет…

– Ну, я-то был рядом.

– Но ты меня не касался. Вот и накатила дурь. Дурь, правда?

– Да ладно, чего в жизни не почудится… Знал я одного экземпляра, так он не в пять, в девятнадцать лет, когда ложился спать, боялся руку с кровати опускать. Все казалось, что из-под кровати какая-нибудь зубастая бабайка вылезет и цапнет. Ну, не так уж чтобы совсем верил, но чуточку, то есть повыше нуля…

– Нет, серьезно?

– Совершенно, – сказал Митя. – А так – абсолютно нормальный чувак, никаких сдвигов. Сейчас в Рязанском десантном учится, уж не знаю, как у него там с бабайками обстоит. Бывает. Ну а у тебя вот – море. Вообще логично: Марина… море… А не казалось, что там, на глубине, здоровенный осьминог поджидает?

– Ничего подобного, – засмеялась Марина. – Казалось, что вокруг безбрежное море, и все. – Она помолчала и добавила упрямо: – А я все равно еще поплаваю! Сегодня!

– Да хоть до вечера, – сказал Митя. – И у меня выходной, и у тебя дел никаких.

– Ну, неловко слишком долго твоего Гошу эксплуатировать, он же не таксист… Куда он, кстати, подевался?

– А это интересный вопрос… – сказал Митя, озираясь. – Ага! Вон он, на другом бережку, то есть на полуострове, загорает. Что-то я за ним раньше не замечал такой привычки, обычно он здесь же, на бережку, со всеми… – Он засмеялся. – Очень похоже, это он нарочно. Решил нас наедине оставить. Деликатный чувак, студент, в три раза больше меня книг прочитал, немецкий всерьез знает.

– Митя… А ведь он наверняка заметил, что… ну, что я такая. Не мог не заметить…

– Да наверняка заметил, – сказал Митя. – Ну и что?

Марина вдруг спросила:

– А ты друзьям про меня рассказывал? Только честно.

– Нет.

– Почему? А то я не знаю, как парни в твоем возрасте постельными победами хвастаться любят. Потому не рассказывал, что я… такая?

– Маринка, чепуху порешь, – сказал Митя. – Потому и не рассказывал, что ты не постельная победа.

– А что? – с любопытством спросила Марина.

– Ты – это серьезно. А о серьезном не рассказывают.

– И много у тебя в жизни было… серьезного?

– Если так уж хочешь знать, ты первая.

– Приятно слышать, приятно слышать… – нараспев сказала Марина. – Правда. И я тебе почему-то верю…

– Ну, раз пошла такая пьянка… А у тебя в жизни было много серьезного? Я-то тебе честно ответил.

– Бывало… – сказала Марина.

Как ему показалось, суховато. И лицо у нее стало определенно грустное. Митя принялся лихорадочно ломать голову, как непринужденно переменить тему, – очень похоже, что-то серьезное в ее жизни оказалось таким, о котором вспомнить грустно. Мало ли что могло остаться за спиной девушки двадцати пяти лет, да еще очаровательной до невозможности…

Очень похоже, он ненароком разворошил осиное гнездо, – лицо Марины стало откровенно печальным. Митя такие состояния знал: когда одна фраза, а то и одно-единственное слово играют роль того самого камешка, который обрушивает лавину. Воспоминания хлынут потоком, и их далеко не сразу удается удержать, оттеснить, загнать поглубже. От возраста это знание не зависит нисколечко…

А он не мог ничего придумать, чтобы увести разговор в безопасном направлении. Черт, такое впечатление, что у нее уже слезы на глаза наворачиваются. Свозил развлечься, называется…

– Привет, ребята! – раздался рядом жизнерадостный голос.

Вот и не верь после этого в фортуну! Рядом с покрывалом, с Митиной стороны, стоял Рубенс, здоровенный, бородатый, дружески ухмылявшийся. А рядом, прямо-таки подпрыгивая на месте от избытка жизненной энергии, такой же, как Рубенс, светловолосый карапузик, опоясанный белым надутым кругом, к которому спереди была присобачена довольно искусно сделанная выгнутая шея с птичьей головой, то ли гусиной, то ли лебединой, – тоже надутая, тоже резиновая.

Великолепный подвернулся способ переключить внимание Марины полностью на что-то другое.

– Вот, знакомься, – сказал Марине Митя. – Еще един хороший знакомый. Причем не нам, молодым раздолбаям, чета. Настоящий художник.

– Виталий, – сказал Рубенс, с большим интересом глядя на Марину.

– Марина, – ответила она.

Она привычно нашла Рубенса слухом, и со стороны, Митя был уверен, вовсе и незаметно, что она слепая. Полное впечатление, что смотрит прямо на него.

– То-то, я смотрю, твоя машина стоит, – сказал Митя. – Давно обосновались? Что-то я вашего бивуака не видел на берегу.

– А мы налегке, – весело сообщил Рубенс. – Одежочку в машине оставили, что ее зря таскать, а полежать и на песочке можно, не лорды. Правда, Тёмка?

– Правда-правда-правда! – запрыгал карапузик. – Папа, я пить хочу! Ты холодненького обещал! Где холодненькое?

Рубенс поставил на песок свою странную сумку – большую, кубическую, отчего-то казавшуюся твердой, в красно-черную клетку. Расстегнул большие никелированные застежки.

– Митя, Марина, а вы холодной газировочки хотите?

– Я-то хочу, – сказала Марина (с ее лица как-то незаметно исчезла тягостная печаль). – Только где ж ее в такую жару взять… Разве что вы волшебник?

– Да нет, бог миловал, – весело сказал Рубенс. – А то еще сожгли бы, чего доброго… Всего-то навсего очередная придумка загнивающего Запада. Неймется им: разлагаются, разлагаются и вечно что-нибудь новое придумывают…

– Это-хо-ха-ди-ль-ник! – звонко сообщил Тема. – Деда привез, когда в город Заграницу ездил.

– Вот именно, – кивнул Рубенс. – В самый что ни на есть город Заграницу…

Он разнял надвое верхнюю крышку сумки. На Митю, сидевшего всего в паре шагов, явственно повеяло холодком. Там, внутри, теснились запотевшие бутылочки лимонада – изобретательно разлагается Запад, ничего не скажешь, читал где-то про такие штуки, но первый раз в жизни видел.

Когда Рубенс ловко сорвал крышечку извлеченной из кармашка хитрой никелированной открывашкой, карапуз потянулся к бутылке в морозной кисее, но Рубенс ловко поднял бутылку на недосягаемую для карапузика высоту, встал:

– Тёмка, учись быть джентльменом. Сначала даме, запомни. – И протянул бутылку Марине, уже севшей на покрывало.

Вот тут и возникла самая неприкрытая неловкость. Рубенс, глядя недоумевающе, застыл в чуточку нелепой позе, а Марина, скорее всего машинально, неуверенно пошевелила поднятой рукой. Увидев по лицу Рубенса, что тот наконец сообразил, что к чему, быстренько взял у него бутылку, вложил в ладонь Марине. Марина как ни в чем не бывало отпила глоток – то ли и в самом деле не придала такой мелочи особого значения, то ли хорошо сыграла невозмутимость. Явно разгоняя остатки все еще висевшей в воздухе неловкости, Рубенс заговорил чуть громче обычно, с наигранным весельем:

– Ну, ты понял, Тимофей Витальич? В первую очередь угощают даму. Вот, держи. Митя… А это, соответственно, мне. Да, Митрий… Посплетничаем минутку? Это насчет той истории с диафильмами, – и неприкрыто подмигнул.

Никакой такой истории с диафильмами Митя не помнил, потому что не было такой истории. Но Рубенс явно что-то замыслил, и Митя пошел за ним. Отойдя шага на два, мотнул головой через плечо:

– Твой, я так понимаю? Забавный малышок, как пружинка….

– Мой-то мой, да теперь как бы и не мой… – ответил Рубенс. Глаза у него были грустные. – Закон у нас известный: дите при разводе всегда остается с мамой, какая б мама ни была выдра. А если она не выдра, иногда только хуже… Ладно, это мои заморочки. Я что хотел спросить… – Он посмотрел мимо Мити, конечно же, на Марину. – Твоя?

– Моя, – сказал Митя.

– Черт, кто ж знал, что она не видит….

– Вот лично мне такие подробности до лампочки, – сказал Митя тоном, предполагавшим возможный переход на легонькую словесную махаловку.

– И правильно, и молодец… Не подумай ничего такого, это я на себя злюсь – в дурацкое положение попал… Митрий, тут такое дело… Она мне не согласится немного попозировать, если ты ей передашь? Мне с ней теперь как-то и неудобно чуточку заговаривать… А?

– Это смотря в каком виде, – усмехнулся Митя, сразу оттаяв. – Я твоих картин пока что не видел, но кое о каких твоих творческих поисках наслышан. Хрен я ей разрешу голой позировать. Я ревнивый.

– Та-ак, интересно… – сказал Рубенс. – Вы еще в тот вечер, когда мы только познакомились, выкатили претензию, что я ваших девочек голыми рисую. А рисую я из ваших только одну… Танюха раззвонила, больше просто некому.

– Ага, – сказал Митя. – Вовсю подружкам хвастает, что ее настоящий художник голой рисует, и это не порнография, а искусство. Говорит, ее портрет на выставке висеть будет.

– Ага, будет… – грустно усмехнулся Рубенс. – Если лет через пятьдесят такие выставки разрешат, но это еще вилами по воде писано… Самоутверждается девочка, ага…

– Слушай, Рубенс, – сказал Митя тихо. – На всякий случай, чтоб ты знал… Из наших Танюху никто не драл, она наособицу живет. А то вдруг у вас чувства и ты черт-те что подумаешь…

– Да какие там чувства, – махнул рукой Рубенс. – Стандарт, походно-полевой роман – гусар проезжий и местная красотка нестрогих правил. То ли гусар первым ускачет Наполеона дальше гнать, то ли красотка местным исправником увлечется. При любом обороте никто из них плакать не будет… Митрий, так как насчет Марины? Никакой обнаженной натуры, ты не думай. Меня не она в данном случае увлекает. Не та сверхзадача. Понимаешь, у Марины лицо интересное. Для художника, я имею в виду. Даже не знаю, как сказать. Выразительное, одухотворенное, загадочное чуточку. Может, потому что она… ну, такая. Танюха красивая, сам прекрасно знаешь, а вот у Марины лицо интереснее. Так на нее и просится то ли платье пушкинских времен, то ли просто шляпка с пышным пером, как до революции носили.

– Ага, – понятливо сказал Митя. – Вторая «Незнакомка» Блока?

– Да, что-то вроде. Я еще не решил окончательно. А может, и придворная красавица Екатерины Великой… В общем, ретро. Вот насчет этого ты как?

– А вот насчет этого горячо поддерживаю, как советский народ мудрые решения родной партии, – сказал Митя. – Обязательно с ней поговорю, сегодня же…

Рубенс ухарски подмигнул:

– А вот лично и персонально для тебя я бы и обнаженную натуру сделал. Сердце мне вещует, не отказался бы на стенку повесить?

– Да ты знаешь, не отказался бы, – усмехнулся Митя, представив, как Марина будет смотреться меж двух кинозвездочек (которых, может, лучше будет вообще убрать – они для него, в отличие от Марины, чистой воды абстракция). – Небольшую, конечно. – Он очертил в воздухе прямоугольник обоими указательными пальцами. – В общем, размера «Огонька». – Он спохватился: – Вот только я все равно…

– Да ей и позировать не придется, – успокоил Рубенс. – Память у меня профессиональная, а представить ее вообще без купальника, извини, легче легкого. Может, у тебя какие-то конкретные мысли и идеи есть? В каком образе, в каком антураже…

– Подумаю как следует, потом скажу, – кивнул Митя. – Вот только… А сколько стоить будет? Я слышал, художники деньги лопатой гребут.

Рубенс смотрел все так же невесело:

– Митрий, далеко не все, не всегда и не везде. Это тебе нафантазировал кто-то. У меня не то что лопаты, но и совочка для денег нет. «Плиску» поставишь, и ладушки, пьем вместе. Ты к «Плиске» как?

– Очень даже положительно, – сказал Митя. – Так-то я винцо в основном, как все наши, но и «Плиску» иногда уважаю.

– Заметано. Насчет антуража я бы тебе посоветовал… Впрочем, дело твое, для тебя портрет, не для меня. Так что… – Он прислушался. – Пошли-ка твою Марину спасать, а то Тёмка ей сейчас мозги крепенько вынесет, он может, несмышленыш…

И точно. Когда они подошли, Тёмка, уже усидевший свой лимонад, с большим энтузиазмом допрашивал Марину:

– Тетя Марина, а у вас с дядей Митей дети есть?

– Да нет пока, – засмеялась Марина.

– А почему?

И отчаянно завизжал от неожиданности – тихонько подкравшийся Рубенс уцапал его под мышки и поднял выше головы. Чуть приопустил, сказал веско:

– Потому что капуста плохо растет, Тимофей. Маловато там детей стало. Вот когда тебя нашли, много капусты было… Ну, пошли, окунемся, а там и ехать пора. Мама просила, чтобы тебя, как штык, к пяти домой.

– Пап, а ты сегодня у нас жить станешь или опять на старую квартиру поедешь?

– Много будешь знать, скоро состаришься, – ответил Рубенс с наигранной веселостью (но Митя-то хорошо видел его грустное лицо) и бегом понес карапузика к воде.

– Они в разводе, я так поняла? – спросила Марина.

– Ага.

– И ребенок, конечно, у нее… Ну, как всегда. А что у них стряслось?

– Вот уж не знаю, – сказал Митя. – Мы с ним вообще-то три дня как знакомы. Только вот отчего-то создалось у меня впечатление, что он про бывшую говорит без всякой злости. Кто их знает, что у них там не срослось, мало ли в жизни хитрых завитушек…

И добавил мысленно: вот и получается, что удача в личной жизни не зависит ни от отсутствия, ни от присутствия зрения. А вообще, интересная штука жизнь. Есть сильное подозрение, будь Марина зрячей, они не только в одной постели не оказались бы, но и вообще не пересеклись – в тех самых параллельных мирах обитали бы…

И еще кое-что пришло на ум, серьезное и довольно неожиданное для него, – как-то не привык он размышлять о таких материях, – но он, конечно, этими мыслями с Мариной не поделился, вообще постарался о них больше не думать.

Вскоре, переплыв залив поперек, приплыл с полуострова Инженер, и они пошли в воду уже втроем. Теперь Марину бдительно страховали уже с двух сторон, и она разохотилась: проплыла залив в длину дважды, туда и обратно. На сей раз ей явно не мерещилось чуточку, что она одна-одинешенька в бескрайнем море-океане. Обсохли, поболтали, допили оставленный Рубенсом холодный лимонад и засобирались домой. К радости Мити, Марина была в прекрасном настроении.

Возле ее дома Митя высадил Марину из машины с теми же предосторожностями. Инженера она поблагодарила с лучезарной прямо-таки улыбкой, а потом, когда Митя захлопнул дверцу, сказала тихонько:

– Митька, спасибо тебе преогромное. Просто чудесно было…

– Подожди, я еще что-нибудь придумаю, чтобы тебе дома не скучать.

– Останешься? – спросила она с обещавшей многое улыбкой.

– А ты как думаешь? – спросил Митя весело. – Я сейчас только с Гошей парой слов перекинусь…

– Ага. А я сама дойду, не беспокойся. Уж тут-то я освоилась.

И она пошла к подъезду – довольно медленней, чуткой походкой слепой, но все же достаточно уверенно. Убедившись, что с ней всё в порядке, Митя положил локти на дверцу со спущенным стеклом и сунул голову в машину:

– Гош, я твой должник по гроб жизни…

– Да ладно, свои люди, – сказал Инженер. – Если еще куда-нибудь ее захочешь свозить – только свистни. Такую пассажирочку готов сутки катать, пусть она и не моя. Остаешься?

– Ага, – сказал Митя со скромной гордостью.

– Завидую по-хорошему. Обворожительная девушка.

– Тьфу ты, черт! – сказал Митя. – Вот это самое слово у меня в голове и крутилось, да как-то наверх не выплывало. Ничего, будет случай ввернуть.

– Мить, нескромный вопрос можно? Если бестактность, так и скажи.

– Ну?

– Это у нее насовсем или нет?

– Врачи говорят – очень может быть, и не насовсем.

– Ну тогда еще раз поздравляю. Счастливчик…

– Да, конечно… – сказал Митя рассеянно (та самая, пляжная, загнанная вроде бы глубоко в подсознание мысль неприятно ворохнулась). – Еще раз спасибо, Гош, я пошел…

Он выпростал голову из машины, тут же зафырчавшей мотором, и смачно выругался про себя, обнаружив на дистанции всего-то двух шагах герра коменданта, орденоносца и моралиста. Но чувств своих никак не выдал, прощально махнул отъехавшей «Победе» (его ровеснице, но прямо-таки блестевшей – Гошин отец был ярым любителем возиться с машиной и Гошку к тому же сызмальства приучил, так что «драндулетом» «Победу» мог назвать только посторонний идиот). Вежливо раскланялся:

– Вечер добрый, товарищ заслуженный учитель Российской Советской Федеративной…

– Ты куда Маринку возил, шустрик? – довольно неприязненно прервал Акимыч.

– Купаться, – безмятежно сказал Митя. – Последние погожие деньки отходят, что ей дома сидеть… – И, видя, как у Акимыча чуточку отвисла челюсть, с хорошо скрытым злорадством, а внешним простодушием добавил: – Не на реку, конечно, я не идиот. На Тахтам. Вы ж местный, коренной, должны знать, что там-то для нее было абсолютно безопасно. Поплавала, позагорала, рада-радешенька. И прекрасно.

– Выдумщик… – проворчал Акимыч все с тем же градусом неприязни.

– А то, – сказал Митя. – Погодите, я ее еще на концерт свожу. В газетах пишут, у нас скоро ансамбль «Самоцветы» приезжает. Чтобы хорошую музыку слушать, глаза не нужны. А там еще что-нибудь придумаю, точно вам говорю… Что ей сидеть, как в КПЗ? Кто сказал, что она совсем не может радоваться жизни? Мы эту лженаучную точку зрения махом на свалку истории отправим…

– Трепло, – буркнул Акимыч. – А сейчас опять к ней намылился? Раз машина уехала?

– Ага, – сказал Митя с тем же видом крайнего простодушия. – Она, между прочим, ничуточки не против, вовсе даже наоборот. Вы еще не поняли?

– Кавалер… – Акимыч явно проглотил матерное слово, неуместное в устах заслуженного учителя РСФСР в разговоре с представителем молодого поколения, воспитателем коего Акимычу велит быть его профессиональный долг. – Давай уж попросту, а? По-мужски. Пользуешься, стервец, что девчонка голодная. Благодетеля разыгрываешь. Ну, свозил ты ее на пляж, на концерт свозишь… А потом? Очень уж мало мест, где ты ее развлекать сможешь. И сведется все к тому, что это она тебя будет развлекать, а кого ты там валяешь на стороне – хрен тебя знает. Удобную игрушечку нашел, паршивец…

Митя медленно подошел к нему вплотную. Сказал с расстановкой:

– Выражения выбирай… Песталоцци.

Страха в глазах Акимыча он не увидел. Ни малейшего. Вообще-то крепок был мужик, и записывать его в «деды» безусловно рановато…

– Ударить хочешь? – спросил Акимыч, кривя губы. – Ну, ударь. В милицию не побегу. Сам заеду. Мне еще не семьдесят, со мной повозиться придется.

– Да ладно тебе, – сказал Митя примирительно. – Сейчас еще начнем друг другу торец полировать, ага… Всю жизнь мечтал. Ты извини, что я тыкаю, но ты ж сам сказал, что разговор у нас мужской. Такие дела, Акимыч… Я тебя, серьезно, не на шутку уважаю. Вот за это самое. – Он показал взглядом на орденские колодки в шесть рядов. – У меня батя всю войну прошел. Иконостас у него поменьше твоего будет, но всю войну. А потом еще японцев потоптал казенными сапогами. Не поднимется у меня на тебя рука, размечтался… Это – с одной стороны. А с другой… В лицо плевать я и тебе не позволю. На таких матах оттаскаю, каких ты и в своей батальонной разведке не слышал. Планок не трону, дело святое, а вот эту цацку, – он бесцеремонно ткнул пальцем в значок «Заслуженный учитель РСФСР», – оторву и в рожу кину. Это регалия штатская, послевоенная, с ней можно… Ну вот если мирно – какого хрена ты меня дешевишь по-всякому? Ты меня с колыбели знаешь, какой я? Ты меня вообще знаешь? Да ни хрена. Пару раз в жизни видел, и то мельком, а уже начал по полочкам раскладывать: удобную игрушку нашел, воспользовался, что девушка голодная… Дурак ты, Акимыч, и не лечишься. Вот тебе и весь сказ.

– Ну да, – ядовито бросил Акимыч. – Ты мне еще насвисти, что ты в нее влюбился без памяти…

– Не буду свистеть, – серьезно сказал Митя. – Врать не буду насчет любви. Но она меня зацепила, понял? И как зацепила, ты б знал… Если у тебя еще стоит, может, и поймешь. Никогда у меня такой раньше не было. И я от нее не отстану, разве что сама прогонит. Ну тогда, что делать, пойду в туман вперевалочку… А пока не прогнала, я здесь, как бы ты ни бесился…

Во взгляде Акимыча появилась некоторая задумчивость, немного потеснившая злость.

– Черт тебя знает… – сказал Акимыч уже немного другим тоном. – Может, я и ляпнул что-то второпях, не подумав… Я три года немцев допрашивал – у меня с языком было хорошо. Наблатыкался, где вранье, где правда. Да и в школе столько лет проработать – это, знаешь ли, практика по выявлению истины… Может, ты и получше, чем мне кажется. Черт тебя знает, сопляка…

– К порядку ведения собрания, – сказал Митя. – Я бы против «сопляка» категорически возразил. Я, Акимыч, не сопляк. Три года работаю, и арбайтен у меня не то чтобы легонький. И зарабатываю поболее иного инженера… а то и побольше тебя. В общем, на своих ногах стою, и крепенько. Не говорю, что я совсем серьезный, но и в несерьезные себя никак зачислять на согласен. Ты, извини, бумажки в кабинете подшиваешь, а я обязан при любой погоде и при любом термометре восемь часов по городу отмахать. И держать этот город в памяти так, как ты и представить не можешь. Так что на «сопляка» я никак не согласен.

– Ладно, принимается возражение с места, – сказал Акимыч уже на полтона ниже. – Может, я и насчет «сопляка» погорячился. Но все равно, поколение ваше…

– Ага! – прямо-таки радостно сказал Митя. – Ага! Вот этого тоже вдоволь наслушались, как же. Не то сейчас поколение, то бишь мы. Не такие мы. Неправильные. И музыка у нас не такая, и девки у нас лядистые, и не так мы летаем, и не так свистим. Примерно так, а? Ну а остальное – детали… Акимыч, а может, все дело в том, что мы на вас, какими вы в молодости были, просто-напросто не похожи?

– Похожи там или нет, а войну мы вытянули, – сказал Акимыч уже не зло, а скорее угрюмо. – И страну потом мы подняли.

– А вот, кстати, про войну, – сказал Митя мнимо нейтральным тоном. – Акимыч, кто был на Даманском? Никак не вы. Нет, конечно, много было воевавших офицеров, кто спорит… Но я-то про солдат. Солдаты были кто? А такие же, как мы, только поколение чуток постарше. А на гражданке, до армии, они были кто? Ясноглазые идеалисты, живущие исключительно по Уставу ВЛКСМ? А хера с дна! И патлы битловские носили, и морду друг другу били на танцах, и портвешок хлебали не из мелкой посуды, и юбки девкам задирали при каждом удобном случае. Ты их лучше меня знать должен, ты их поколение в зрелом возрасте застал. И наверняка ведь точно так же им вслед шипели: не то поколение нынче, не та молодежь пошла… Брючки им узкие дружиннички ножницами резали, прически неправильные уродовали… Я сам не видел, но слышал и читал много. К чему это я? А к тому, что, когда им пришлось под пули идти, они и пошли. Ни один назад не побежал. Мне вот всегда интересно было, да так и не докопался: потом, когда они вернулись с орденами, неужели так никто и не засветил в торец тем дружинничкам, что брюки резали? Или тем, кто за неправильные танцы из комсомола исключал? Ты не знаешь, случайно? Что вообще скажешь, Акимыч?

– Это ты хитрую демагогию подводишь или как?

– Или как, – сказал Митя. – При чем тут, на хер, демагогия? Я очень простую мысль высказываю: если дойдет до серьезного дела, еще неизвестно, как себя покажут те ребята, которым вы сегодня вслед шипите и черт-те кем считаете… Уловил мою мысль?

– Уловил… Вот что, давай-ка пройдемся, покурим…

Он глянул через Митино плечо. Митя его прекрасно понял: они стояли всего-то метрах в пяти от домика, аккурат напротив окон Марины, и окно ее комнаты было наполовину открыто. А говорили они не шепотом.

И они медленно направились к самой кромке асфальта, за которой начинался дикий пустырь. Вот тут и специально захочешь – не подслушаешь…

– Эту травку сам тяни, – отмахнулся Акимыч от протянутой Митей пачки «Опала» и вытащил «Нашу марку». – Ну, какой будет разговор… Я давно живу, жизнь повидал, так что уверен: свои ошибки всегда признавать надо. Так что будь доволен: признаю свою ошибочку. Ошибся я в тебе немного, поторопился, что для старого учителя непростительно. Ну да с каждым может случиться… Точка зрения у меня на тебя изменилась, и довольно серьезно. Признаю уж: ты парень поумнее и посложнее, чем мне в первый раз показался. Читаешь много, эрудированный, даже стихи, Маринка говорила, пишешь. И, похоже, не врешь, что отношение у тебя к Маринке посерьезнее, чем к твоим обычным телкам. – Он усмехнулся. – Я про твоих телок, конечно, ничего не знаю, зато ваше поколение изучил отлично, так что хорошо представляю, какие у вас в этом возрасте телки и какие развлечения. Да и Маринка – девушка умная, не стала бы она связываться с кем попало, с первым встречным лоботрясом только потому, что больше года без мужичка. Я ее хорошо знаю, я…

– С ее дядей вместе воевал, – прервал его Митя для экономии времени. – С пеленок знаешь, свой человек у них в Миусске, и вообще…

– Все правильно, – кивнул Акимыч. – Маринка рассказала, конечно…

Митя промолчал с многозначительным видом – пусть так и думает, к чему закладывать Каскадера?

– И вообще, она мне почти что как дочка, – продолжал Акимыч. – Моя в шестьдесят восьмом разбилась, а больше детей не было. – Он помолчал и обронил, глядя в сторону: – Альпинистка, скалолазка… Вот и долазилась. Не только вас, но и девушек иногда тянет черт знает куда: Маринку – на мотоцикл, мою Нину – в горы… В общем, сам понимаешь: меня всерьез заботит, как у Маринки протекает жизнь и что с ней происходит. Теперь еще и ты нарисовался… Лишняя головная боль.

– Я…

– Да ладно, ладно. Я же сказал: верю, что у тебя с ней… есть некоторое отношение. – Он скупо усмехнулся. – Когда ты на меня словесно попер, было впечатление, что ты не себя защищаешь, а как раз Маринку… Теперь вот что. Есть точка зрения, а есть отношение. Это разные вещи. Точка зрения моя на тебя изрядно поменялась, а вот отношение к тебе – не особенно. Почти что прежнее.