Читать книгу "Темнота в солнечный день"

Одним словом, привести наган в состояние, когда из него можно было бы стрелять, удалось бы только волшебством, а человеческие руки тут бессильны. Оружие из этого нагана, как из скрипки самогонный аппарат.

Майор вертел наган долго, рассматривал и так и сяк, в конце концов, посмотрев на просвет, обнаружил наконец между передней частью барабана и задней частью ствола штырь, и, надо полагать, в совершенстве изучил конструкцию того хлама, в который боевое оружие превратилось, – ну, разве что свинца не видел.

Упер в Митю прямо-таки бешеный взгляд:

– А где другой?

– Какой – другой? – Митя уже привычно пожал плечами. – Не было никакого другого, только этот. Таким и купил.

– Зачем? – как-то простецки спросил майор.

Митя пожал плечами:

– Перед парнями пофорсить захотелось. Я его положил во внутренний карман пиджака, показывал только ручку с курком, а в руки никому не давал. Раз только вынимал, в лесу, темно было, никто ничего и не понял. А в руки опять-таки не давал. Все торчали. А что тут запрещенного? Мне сказали, если его нельзя опять в боевое состояние привести, ничего тут нет уголовного. Кусок железа, и всё…

– А патроны? – спросил Карпухин. – Два патрона ведь было.

– Да наврал я про патроны, – сказал Митя. – Сказал, что есть, что два, что дома лежат… А чтобы усугубить, всех расспрашивал, не могут ли патроны для нагана достать. Чтобы хватило на полный барабан. Поехать в лесок за городом и пострелять… Ну, разыграл я всех. Это за то, что меня с месяц назад крупно разыграли. Что я такого нарушил? Это ж железяка никчемная, ею только по лбу бить…

Он стоял чуть в стороне, так что отлично видел, как скрестились взгляды майора и Карпухина. У майора взгляд был свирепый, у Карпухина – чуточку виноватый. Вот так, подумал Митя, старательно сохраняя на лице этакую смесь наивности с удивлением и изо всех сил стараясь не расхохотаться.

Майор со стуком положил наган – точнее, припечатал так, словно хотел проломить им столешницу. Уставился на Митю так, словно хотел вывести его во двор, прислонить к ближайшей стене и пустить пулю в лоб.

– Издеваешься?

– Да ничего я не издеваюсь. – Митя пожал плечами. – Ну, купил, ну, разыграл ребят… Что я нарушил-то?

– Ну погоди… – довольно зловеще процедил сквозь зубы майор. – Ты что же, думаешь, мы встали, сделали тебе ручкой и уехали? Ордер – вот он. Обыск будет по всей форме. И если что-то найдем…

– Ищите, – пожал плечами Митя. – Все равно ничего запрещенного нет. Вы мне только потом справочку напишите, а то на работе уже потеряли, матерят, наверно…

Майор явно был не из тех, кто сдается быстро. Он послал своих орлов и Карпухина найти понятых. Те в конце концов привели двух пенсионеров, Михалыча с Митиного подъезда, и Екатерину Федоровну из соседнего. Оба всю жизнь проработали в стройуправлении, Митю знали с пеленок. Федоровна его немного недолюбливала, Аллах ее ведает за что, Митя ей ничем не насолил. А Михалыч, наоборот, относился со всей симпатией. Старикан был крепко пьющий, а у Мити всегда мог разжиться и рублишком на пиво, и стаканом. Ну, и держались соответственно: во время обыска вредная Федоровна порой бросала на Митю взгляды, которые невозможно было перевести иначе как «Достукался, лоботряс!». Михалыч, наоборот (явно успев клюкнуть малость с утра), периодически, хоть и не очень часто, возглашал:

– Митька – нормальный парень! Что привязались?

Мусора косились на него раздраженно, но продолжали нелегкий труд на благо социалистической законности – поздно понятого менять, коли уж он в протокол вписан. И словесно надергивали: Михалыч с его седой шевелюрой выглядел вполне даже авантажно и на бича не походил ничуточки – с орденскими планками в четыре ряда (половина – военные, половина – трудовые). А одна регалия, конкретно, медаль за освоение целинных и залежных земель у него постоянно висела на лацкане. Мусорам невдомек, но Митя-то отлично знал, отчего Михалыч держит напоказ именно эту, далеко не самую авторитетную свою награду. Память о лихой молодости. Как-то у Мити поспела брага, одному пить было скучно, а тут и Михалыч заглянул. Хорошо посидели. И молвил Михалыч, мечтательно таращась в потолок:

– Эх, Митька, я на целине столько девок с бабами передрал, как никогда больше в жизни. Вот это был малинник… Ты таких и не видел. Общаги ваши – тьфу…

Митя великодушно признал, что мусора трудились, как стахановцы, и лично товарищ майор принял самое активное участие и Карпухина запряг. В большой комнате не нашли ровным счетом ничего запрещенного законом. Переместились в малую. Там кое-какой компромат отыскался: один из тех, что помоложе, наткнулся в комоде на пачку игральных карт – тех самых мутных фотографий, которыми немые торговали на вокзалах и в поездах. Вот только компромат был не уголовного плана: эти фотки, конечно, чистой воды порнография, но хранение таковой в Советском Союзе, слава богу, законом не карается – только распространение. С брезгливым видом человека, помнящего наизусть «Моральный кодекс строителя коммунизма», оперок бросил карты назад и с ехидной улыбочкой спросил:

– Дрочишь помаленьку?

Митя никак не отреагировал – прекрасно понимал, что мусор попросту злится из-за безрезультатности обыска. Ответил кротко:

– В мои годы дрочить глупо как-то, когда столько девок вокруг…

Мусор явно собирался отбрехнуться, но майор (тоже наверняка злой) одернул:

– Работаем, работаем! Без лишних пререканий!

Естественно, и в Митиной комнате ничего криминального не нашли. Всей оравой вывалились на лестницу, чтобы Митя перевел Пирата из кухни в комнату. Потом взялись за кухню – с теми же унылыми результатами. Карпухин что-то пошептал майору, и тот погнал всех – и своих, и понятых – в подвал, где столь же вдумчиво взялся за Митину стайку[36]36
  Стайка – запирающийся на замок чуланчик в подвале, принадлежащий конкретной квартире (сибирск. говор).


[Закрыть]. Левую ее половину, где стояла всего-то полка со всякой мелочью, обыскали быстро. А вот справа, за загородкой из трех досок, лежала куча картошки свежевыкопанной, из десяти мешков высыпанной. Митя заранее предвкушал удовольствие, представляя, как они будут в картошке рыться. Увы, не вышло удовольствие, Митя их недооценил. И понял, зачем они с собой притащили объемистую сумку. «Моралист» из нее извлек самый натуральный миноискатель (Митя их навидался в военных фильмах), повесил на грудь, надел наушники и добрых пару минут водил над картошкой шестом с круглой рамкой. В конце концов с превеликим сожалением пожал плечами:

– Чисто.

И ведь не успокоились на этом, легавые! Опять-таки всей оравой отправились к соседнему, Батуалиному дому, в гараж. Митя, Сенька, Батуала и еще двое кентов мотоциклы держали в металлическом гараже, стоявшем здесь вполне законно. Два года назад Батуалин сосед, державший здесь «Москвич», вздумал куда-то переезжать, вот они впятером скинулись и гараж купили, оформив все бумаги на Митю (тянули спички – кому быть хозяином, Мите и выпало).

Ничего, разумеется, не нашли и в гараже. Вернувшись в квартиру и отпустив понятых, мусора изо всех сил притворялись равнодушными: мол, не больно-то и хотелось, но Митя прекрасно понимал, какими матами они его про себя кроют: пустышку вытянули, чуть ли не четыре часа убили впустую. Следствие ведут знатоки, ага, серия двадцатая: «Крупный облом»…

Как Катай и предсказывал, никакого протокола на Митю писать не стали – с какого перепугу? Однако объяснительную писать все же пришлось (Катай это тоже предвидел). Ну, Митя все честно и написал: данный предмет, то есть бывший наган, убедившись в его полной неподпадаемости под УК РСФСР, приобрел за двадцать рублей на центральном рынке у незнакомого мужика, по виду кавказца, а уж какой там именно национальности, кто его знает. Но человек кавказский, это точно.

Майор, прочитав это, чуть поморщился, но промолчал. «На ихней фене это называется «неустановленное лицо», – наставлял Катай. – На том и стой. У нас презумпция невиновности, это они тебе должны доказывать, что ты им врешь, а доказать они хрен докажут».

В конце концов троица, не попрощавшись, квартиру покинула. Остался один Карпухин, взявшийся выписать Мите справку на работу насчет отсутствия по уважительной причине. Были, конечно, у Карпухи и свои причины отбиться от своры – он в этой истории крайний, у него с майором, к бабке не ходи, неприятный для участкового разговор будет.

Вот теперь Митя, как невинная жертва обстоятельств, имел право поворчать. Он и проворчал:

– А по какому праву наган всё же забрали, если он безобидный?

– На экспертизу, – сказал Карпухин, шлепая на бумажку печать. – Проверять, может, на нем что интересное висит…

– Да ладно, я не первоклассник, – сказал Митя. – Столько детективов перечитал и пересмотрел… Экспертиза может быть только баллистическая, так?

– Ну, так…

– Так у него же на весь ствол железяка забита. Там наверняка все нарезы перекорежило напрочь. Какая может быть баллистическая экспертиза?

– Грамотей… – буркнул Карпухин. – Ну, не на экспертизу, так для профилактики. Чтобы ты с этим наганом чего-нибудь не наворотил. По закону, если ты с этим наганом совершишь преступление, он приравнивается к действующему огнестрельному оружию, чтоб ты знал. Скажем, сунешь кому-нибудь под нос, снимаешь часы – будет не просто грабеж, а вооруженный грабеж. Между прочим, – «вплоть до высшей меры».

– Как-то я не собираюсь вооруженные грабежи устраивать, – хмыкнул Митя.

– Мало ли дури сотворить можешь? Возьмешь на танцы и по пьянке начнешь людей пугать, как Тимоха тогда обрезом. Тоже нехилая статья выпадет. Так что спокойнее тебе будет жить без этого нагана, не ной… А финку куда дел? У тебя ж есть, я знаю. Пока обыск шел, я все думал: вот сейчас найдут… И прицепились бы…

– Ага, – сказал Митя. – Со злости, что ничего больше не нашли.

– Со злости или не со злости – тебе было бы без разницы. Хранение холодного оружия – статья УК, так что было бы все по закону. Куда финку дел, а?

– Променял тут одному на хорошую книгу, – сказал Митя. – Ему книги без надобности, а мне, я подумал, финка без надобности. Резать как-то никого не собираюсь, чего ей просто так валяться? Проживу и без финки как-нибудь.

– Во-от, – с явным удовлетворением сказал Карпухин. – Взрослеешь, умнеешь. Может, окончательно повзрослеешь и за ум возьмешься. Такими наганчиками забавляться ведь больше не будешь?

– Не буду, – сказал Митя. – Всякую охоту отбили.

– Во-от… – Карпухин похлопал его по плечу. – Думай и взрослей, пора уже… Ладно, я пошел.

Выждав, когда за участковым не только защелкнулся автоматический замок квартиры, но и хлопнула дверь подъезда, Митя выпустил из кухни Пирата. Душа ликовала! Он без всякой музыки отколол несколько коленцев шейка, подпевая в голос:

 
Мамка рада, папка рад,
что я пью денатурат!
 

Пират запрыгал вокруг него, весело гавкая.

– Что б ты понимал в колбасных обрезках, – весело сказал ему Митя. – Ох, как здорово мы их сделали…

Он плюхнулся в жалобно заскрипевшее старенькое кресло и закурил, улыбаясь во весь рот.

Мусоров, включая Карпуху, – точнее, с него и начиная, – и в самом деле сделали мордой в грязь качественнее некуда.

Наган – точнее рукоятку – Митя показывал только Морковяну. И только ему говорил, что уже чуть ли не всю кодлу расспрашивал, не достанет ли кто патронов, а то у него только два, больше у продавца не было. Клюнул Морковян, побежал стучать Карпухе, а тот, конечно, моментально побежал в уголовку, потому что сам обыски производить права не имел. Уголовка, конечно, взвилась: наган – это жуткое ЧП. Будет теперь Карпухе пара ласковых.

Умная все-таки у Катая башка! Поскольку подозреваемых в стукачестве имелось двое, соответственно, и «живцов» Катай помог организовать два. С Гнилым Сенька провернул практически такую же штуку – вечерней порой показал заткнутый за пояс под курткой обрез тозовки (засверленный в четырех местах, без бойка, с забитой в ствол железякой), сказал, что обрез ему достался без патронов, а пострелять охота. Но у кого из кодлы ни спрашивал, никто достать не берется.

Дальше было проще простого: ждать, к кому из двоих нагрянут с обыском. Нагрянули к Мите. Значит, Гнилой хоть и гнилой, но не стукач, а кто стукач, теперь ясно…

Эпизод второй. Тяжела ты, жизнь подростка…

Подойдя совсем близко к «уголку» возле Батуалиного дома, их давней штаб-квартире для вечерних посиделок, Митя обнаружил, что сидевший там в одиночестве Сенька не просто смеется, держа в руках журнал (Митя моментально опознал «Крокодил», который он сам выписывал), – ржет натуральным образом. «Крокодил», конечно, журнал местами смешной (за исключением политических карикатур, которые в основном занудные), но не настолько, чтобы над чем-то в нем так вот ржать. Да Сенька и не из тех, кому покажи палец – засмеется.

– Чего ржешь? – спросил Митя, присаживаясь.

– Тебе что, последний номер не приходил?

– Да пришел, я видел в ящике, – сказал Митя. – Лень было вытаскивать, все равно сейчас еще раз домой заходить. А что там?

Сенька отдал ему журнал и ткнул пальцем в небольшую заметку без картинок. Быстро пробежав ее глазами, Митя тоже заржал нечеловеческим голосом.

Было над чем. Недавно состоялся, оказывается, слет осеменителей скота Российской Федерации – бывают и такие, как выяснилось. В честь эпохального события решили выпустить памятный значок. Ну, и чья-то умная головушка постаралась… Значок получился такой: на фоне карты СССР – яйцеклетка и прямым ходом к ней направляющийся сперматозоид. Кто-то вовремя спохватился, значки раздать не успели[37]37
  Реальный случай, описанный в журнале «Крокодил».


[Закрыть].

Оторжавшись, Митя прочитал вслух:

– «Неприличные значки уничтожены»… А жалко, представляешь, как бы с таким по проспекту пофролять? Народ в осадок выпал бы…

– Да уж… Вот знаешь, есть у меня подозрение, что те, кто значочки уничтожал, себе на память штук несколько оставили. Ты б оставил?

– С визгом, – сказал Митя. – Только хрен его там знает, может, их уничтожать правильных партийцев поставили. Которые к тому же друг за другом секли.

– Может. Жалко, если ни одного не осталось… – Он глянул куда-то в сторону. – Томочка, гутен морген, гутен таг! Что грустная такая, небось двоек полный портфель? Шагай сюда, может, утешим. Такое почитать дадим – любая грусть отлетит, точно тебе говорю!

Томка подошла – очень даже красивая девятиклассница, с комсомольским значком, все еще в белом фартучке, сегодня было уже пятое сентября, но девчонки после начала учебного года еще с неделю по какой-то уходящей в глубь времен традиции носили белые фартучки и кружевные воротнички-манжеты. Приятная девочка, по общему мнению, здорово смахивала на Милен Демонжо[38]38
  Милен Демонжо – французская кинозвезда, в


[Закрыть], но поскольку она была младшей сестренкой Батуалы, самые наглые ровеснички с ней не осмеливались нахальничать не то что делом, но и неосторожным словом. Все прекрасно знали, что в случае чего имели бы дело с кодлой вообще и Батуалой персонально.

Лицо у нее и в самом деле было не то что печальное – казалось, вот-вот заплачет. Оценив ее чистенькое отглаженное платьице и отнюдь не блиставшую чистотой скамейку, Митя моментально снял куртку и постелил рядом с собой подкладкой вверх:

– Томочка, падай, в ногах правды нет. А уж в таких красивых ножках тем более… (Со стороны своих подобные безобидные игривости вполне допускались.) Что-то ты и в самом деле запечалилась по самое не могу. Не из-за двойки же? Неужели кабинет химии спалила?

(Другой он, не моргнув глазом, ляпнул бы: «Подруга, ты не беременная ли?» Но с Томкой такие пошлости не годились. Вообще, девочка была своя в доску, умница-отличница, но не задавака, с восьмого класса как бы почетный член кодлы. И здесь на гитарных посиделках бывала, и на танцы с ними ходила, и сидела иногда в «Ресторане «16 тонн» – Батуала, конечно, зорко следил, чтобы ей не вздумали наливать.)

– Мальчишки, у меня беда, самая настоящая, – сказала Томка, ни на кого не глядя. – На вас вся надежда… – Они насторожились и подобрались.

Сенька сказал:

– Вываливай быстренько.

– Стыдно чуточку…

– Стыдно, у кого видно. Как мы тебе поможем, если знать ничего не знаем?

Старательно отводя глаза, Томка начала:

– В десятом «Б» стал учиться один парень… Кличка – Мафиози. Он сам не аюканский, с родителями из Кемерова переехал. Еще в июне, так что успел с местными скентоваться. У него сейчас вроде кодлы, три человека, он как-то быстро у них вожаком заделался… Не с нашего района, с Грибоедова, – ну, поблизости… Я с ним раз несколько летом мимоходом пересекалась, он тогда еще пробовал ко мне клеиться. Ну, послала, – она бледно улыбнулась, – вашими словечками. А первого оказалось, что он у нас будет учиться. Теперь на каждой перемене ко мне липнет, причем нагло, как я не знаю кто. Вообще девочек начали зажимать по-наглому, раньше в школе такого не было. У них там в десятом «Б» есть такая Света, про нее еще с прошлого года говорят, что она не просто уже, а со всеми подряд. Вот она с ними водится. Говорили даже, что она у них как бы… общая.

– Сексуальные террористы завелись, короче, – хмыкнул Сенька. – Куда родная пятнадцатая школа катится… И что, Том?

Все так же старательно отводя глаза, чуть покраснев, она сказала негромко:

– Они меня сегодня на физре подловили… ну, после физры. Я там немножко замешкалась, осталась одна в раздевалке. Они по двери пнули, так что крючок отлетел, вошли. Я, только собиралась платье надевать, была в трусах, в майке. В угол прижали…

– Лапали? – недобро щурясь, спросил Сенька.

– По-всякому, – призналась Томка. – Я ему не успела по харе ногтями пройтись – мне один руки завернул. Главная беда не в том… Мафиози мне настоящий ультиматум выкатил. Чтобы я с ним ходила. Я его рожу видеть не могу, не то что с ним ходить! А он спокойно так, с улыбочкой, без матов: мол, не бери в голову, крошка, по кругу не пустим, будешь моей личной шоколадницей… Я не знаю, что он имел в виду, но, судя по ухмылочке, что-то похабное…

Сенька с Доцентом переглянулись. Это была старая хохма, даже не их поколения – предыдущего. Есть знаменитая картина какого-то старинного художника, кажется, французского, под названием «Шоколадница» – девушка в платье до пола несет поднос с чашками шоколада (в старые времена шоколад был еще не в плитках, а напитком). Черный юмор в том, что картину эту давненько уж ласково прозвали «Вафлерша». Парни это прекрасно знали, а вот девочки – далеко не все…

– Что-то похабное, да? – спросила Томка. – Вы какие-то такие стали серьезные…

– Скажем так, кое-что вульгарное, – сказал Сенька. – Пошлое, ага.

– Я так и подумала. У него такая улыбочка была… Ну вот, а потом начал пугать. Сказал, что, если я стану ломаться, они меня рано или поздно подловят в удобном месте и сыграют в «цыпленка-уточку». И спел песенку. Я ее и повторить не могу…

– И не надо, – сказал Доцент.

Песенку эту они слышали еще в шестом классе. Цыпленок уточку в одну минуточку в сарайчик темный заволок, нащупал дырочку, втолкал пупырочку и наслаждался сколько мог. Школьный фольклор давненько уже не такой благолепный, как иные педагоги полагают.

– Да ну, – сказал Сенька. – Такие дешевки только пугать мастера.

– Они могут! – Томка впервые взглянула на них, и в глазах у нее была нешуточная тревога. – Людка Хромчихина из нашего класса после первого три дня в школу не ходила, только сегодня появилась. Мы сразу увидели: что-то с ней не то, на себя не похожа, на переменах из класса не выходит… Мы с Катей ее разговорили – мы друг друга с первого класса знаем, получилось… Вечером первого она на них трех в Диком Лесу наткнулась, шли, здорово подбухавшие, сказали, новый учебный год праздновали. Короче, они ее затащили в кусты, Мафиози сунул ей под нос нож и сказал: если начнет кричать, он ей личико порежет. И велел… Я на ее месте отбивалась бы, как дикая кошка, а Людка девочка тихая, домашняя. В общем, они заставили всем троим сделать… ну сами понимаете что. С французским названием. Пока шла домой, ее два раза тошнило, от стыда три дня дома просидела, даже температура поднялась, мать врача вызвала, ей выписали на три дня справку – подозрение на грипп. Вот я и беспокоюсь всерьез – они могут… Косте я говорить не хочу – он же бешеный, за меня им поломает что-нибудь или ножом пырнет, и его посадят – ничего же доказать нельзя, получится, что это он ни с того ни с сего на них напал…

– Так… – процедил Сенька. – Ну и чем кончилось?

– Я ему сказала, чтобы дал пару дней подумать. Он согласился, сказал, ладно, но только пару. Я и пошла искать кого-нибудь из кодлы, смотрю – вы сидите…

– Молоток, Томка, – одобрительно сказал Доцент. – Все правильно сделала. Вся в Батуалу. У вас завтра последний урок до скольких?

– До двух.

– А у них в десятом?

– Тоже. Я специально расписание посмотрела…

– Два раза молоток, – сказал Доцент. – Значит, завтра твоя задача – побыстрее слинять из школы, одной из первых. Прямо пулей. Мы с Сенькой будем поблизости, Покажешь нам этого Мафиози и спокойно иди есть мороженку. Мы его воспитаем – тихо, грамотно, без переломов и фонарей…

– Воспитаем, – поддакнул Сенька, нехорошо улыбаясь. – Чтобы мы с Доцентом борзого шманка не воспитали? Хочешь, на коленках потом перед тобой стоять будет и прощенья просить?

– Да ну его! Лишь бы отвязался…

– Отвяжется, Том, – с той же нехорошей улыбочкой пообещал Доцент. – Как писалось в каком-то детективе: «А потом?» – «А потом у него не будет никакого «потом».

– Вы только осторожнее, чтобы не влетели…

– Томочка, – сказал Сенька с обаятельной улыбкой, – мы при тебе никогда пошлостей не говорим, но один раз можно… Есть такая простая русская пословица: «Не учи отца…» Ну, понимаешь, чему. Все будет, как в лучших домах Лондо́на. А Батуале ничего не скажем, а то и впрямь на перо посадит.

Когда Томка ушла домой повеселевшая, они переглянулись, и Митя сказал с неприкрытой печалью:

– Куда мы катимся? Черт знает какое молодое поколение растет. Бухают, девочек нахально зажимают… То-то мне пару раз вечерком поддавшие шманки попадались, но кто ж на шманков внимание обращает? А оно вона что… В первый раз в пятнадцатой школе сексуальные террористы завелись. Гасить надо пожар, когда он еще маленький.

– Погасим, – сказал Сенька, сожалеючи качая головой. – Ну, молодежь пошла…

Доценту пришло в голову: занятно, что они сами оказались в роли того самого старшего поколения, что не раз шипело им вслед: «Ну и молодежь пошла!», «Ни стыда, ни совести!» и прочие обличения, порой совершенно несправедливые. Но вот так и обстояло: в чем-то их обвиняли напрасно, в чем-то они были лучше подрастающей шпаны. Что греха таить, и они, в седьмом, стервецы такие, на переменах распускали с девчонками руки, но как-то, без натяжек, это походило на веселую игру взрослеющих парней и девчонок. А правила игры все знали наизусть: известно было, кто закипит нешуточным возмущением, а кто примет спокойно, визжать, конечно, будет, но как-то неубедительно, а завтра якобы ненароком снова окажется в том месте, где велика вероятность засады. От успеваемости и комсомольской активности это как-то не зависело – бывали отличницы, визжавшие регулярно, а попадались и двоечницы-недотроги, чуть что бежавшие к классной, а то и к комсоргу (после чего, понятно, из списка жертв веселой охоты выпадали безвозвратно).

Ну а в восьмом эта лихая партизанщина понемногу начала сходить на нет: они взрослели, чувствовали себя чуточку солиднее, появились первые постоянные парочки, а за ними еще и еще. Проблемы теперь стали совершенно другие: как отстоять право на ту девушку, с которой ты хотел бы ходить. Ну, или не отстоять, как карта ложилась – тем более что девочки увлеченно осваивали науку кокетства да на своих мальчишках ее и испытывали. Ну а потом были девятый и десятый с их спортлагерями, где окружавшая лагеря тайга как нельзя лучше способствовала поздним свиданиям.

Да и драки были тогда определенно гуманнее. Прямо-таки по старым рыцарским правилам. Стоило двоим сцепиться, как со всех сторон звучало ритуальное: «Двое дерутся – третий не лезь!» И ведь не лезли! Нарушителя могли отбуцкать и те, и эти. Нынче нравы, иногда толковали они между собой, изрядно подупали: и пнуть лежачего ничего не стоит, и сводить счеты кучей там, где раньше решалось бы честным поединком под привычный крик (драк на танцах, где кодла шла на кодлу, это, понятно, не касалось – святое дело, район на район).

Сенька мечтательно сказал:

– Вот смотрю я на этих, на дичь в Диком Лесу, – и малость с души воротит. Никакой девичьей гордости, никакой классики: «Умри, но не давай поцелуя без любви». Батуала как-то говорил, то ли шуткой, то ли не шуткой: если попадется такая, что глотку будет перегрызть готова, он с ней задружить постарается.

– А может, она будет такая, что у нее – Ромео? Для него и бережется.

– Кто ж его знает… – сказал Сенька. – Приборчик бы такой изобрели, что ли: синяя лампочка – шалава, желтая – верная чувиха, красная – просто чувиха высокого облико морале. Не жизнь была б, а песня… Помнишь, как Вика Торянина Батуале оплеуху засветила? По всему коридору звон пошел.

– Еще бы не помнить, – усмехнулся Доцент. – А была б лампочка – никаких проблем, сразу видишь., чего от нее ждать…

Стала у них в первой четверти восьмого учиться такая девочка Вика – девочка вроде бы на язык острая и не ломака. Вот Батуала и отправился в целях разведки в случае чего пострадать за коллектив – мамочка его все равно протолкнула бы в девятый, а в комсомол их с Доцентом не приняли еще когда. Оплеуха прозвенела на весь этаж, словно Батуала был не Батуала, а Железный Человек. А Вика обозрела ждавшую результатов эксперимента компанию и спокойно сказала:

– Вот так уж я привыкла, мальчики, – чтобы руки только на талию и только в танце…

Юмор ситуации в том, что на новогоднем вечере к ней первым кинулся приглашать Батуала, и она предложение приняла и проводить домой позволила. Очень скоро народ обнаружил, что сложилась новая постоянная пара (правда, по первости Батуале пришлось пройти через четыре драки, но этим его было не запугать). В спортлагерях в девятом и десятом они уже были неразлучны. Народ, обремененный здоровым жизненным цинизмом, первое время гадал: было или не было, но Батуала сразу предупредил: за такой вопрос бить будет долго и больно, и от него отступились, зная его бешеный нрав, когда, не устраивая публичных дискуссий, пришли к выводу, что что-то такое было: когда Вика уехала поступать в Шантарск (и уже не вернулась, попав по распределению куда-то на Урал), Батуала напился вусмерть и выстеклил все четыре витрины в киоске «Союзпечати» – хорошо еще, Доцент с Сенькой оказались поблизости и успели его утащить до того, как примечался патрульный «луноход». Да и после он, по общему мнению, пару месяцев вел себя как чокнутый – потом, правда, отошел и стал нормальным чуваком. (Кодла к тому времени уже усвоила, что любая школьная любовь – как призрак, сегодня она есть, а завтра растаяла. Переболеть нужно. Вот только один-единственный печальный пример… Шураня не вылечился.)

– Мы, конечно, Доцент, были не ангелы, – сказал Сенька. – Мы и сейчас ни с какого боку не они. Но чтобы девочек в кустах насильно вафлить и под ножом пугать, чтобы с ним ходила, – про такое и не слышали. Про шестнадцатую, правда, рассказывают, но мало ли что про эту шестнадцатую рассказывают… Ладно. Обещал баклан ставриде, что оформит в лучше виде… Да, а твоя Юлька сегодня во времянку придет? Уж Батуала такой концерт давать будет, и есть от чего нос задирать.

– Придет, – засмеялся Доцент. – Считай, будет факультатив по внешкольному времени школьников. Очень хочется девочке посмотреть, как взрослые вечеринки происходят.

– Ну, ты, чуть чего, заранее предупреди. Парочку финок в стол воткнем, разговор заведем, как позавчера пивной ларек на Черского подломили, а вчера мусора на Линейной попинали…

– Поди ты! – чуть не рявкнул Доцент. – Тут надо все наоборот… Я же ей обещал, что покажу таверну для джентльменов, а не блатхату какую-нибудь. Испугаешь девочку намертво.

– Да ладно, что я, дикий? Не понимаю, что ли, кого закадрили? Все будет в ажуре, и даже фуй не на абажуре…

– Твоя-то Женечка придет?

– Испугалась, – фыркнул Сенька. – Как я ни объяснял, что там соберутся одни джентльмены, не уговорил. На подругу Юльку ссылался для примера, говорил, что ты стихи читать будешь, – не помогло. Насмотрелась дурных кин про всякие хазы… Ну что ты хочешь – девочка домашняя. Это у тебя Юлька побойчее будет, они с Жанкой в их компашке заводилы… Скромненькая – спасу нет.

– Что, и погладить не дает?

– Ну, до такого монашества еще не дошло. Не так совсем чтобы уж очень, но скуповато. И на задний ряд не садится.

Лицо старого кента стало словно бы отрешенным.

– Ты знаешь, Доцент, – сказал он медленно. – А может, и не надо так уж этих неваляшек[39]39
  Неваляшка (она же Маша-Неваляша) – девственница.


[Закрыть] торопить?

– Кто ж их в кровать-то тянет? И в мыслях не было. Сенечка, с твоей ведь легкой руки в эти приключения пустились…

– Да понимаешь, Доцент… Молчать умеешь?

– Ты меня который год знаешь? То-то и оно…

– Понимаешь… – Сенька помолчал. – Нежность к ней кукую-то чувствую, симпатию, что ли. Ржать не вздумай.

– Да с чего бы, – искренне сказал Доцент. – Тут сам за собой иногда такое ловишь, что раньше и в голову бы не пришло… Залетели мы с твоей подачи, Сенька. Р-романтыкэ, как поет Сонька Ротару. Вот уж не думал на старости лет на романтику напарываться, а ведь приличный табун телок пережарил, да и ты тоже… И ведь проходили же мы с ними до юбилейного Великого Октября, это уж точно. А как потом их бросать? Мы, получается, как бы их и разбудили.

– Вот то-то, Доцент, раньше как-то романтикой не маялись, и все было путем… И делать с ними ничего нельзя, ну, ты понимаешь, о чем я. И не из-за одной этой собачьей статьи. Какая-то эта Женечка… – Сенька помялся и перешел на более привычный язык: – Чистенькая, нетронутая, жалко…

– Заповедник романтики в одном отдельно взятом районе, – усмехнулся Доцент. – И мы с тобой попали, и Батуала, тут ты прав, такое впечатление, сказочную принцессу ищет…

И вот уж о чем нельзя было рассказать старому кенту еще с дошкольных лет – это о Маринке. Вот где сложности, куда там неваляшкам, они, по крайней мере, смотрят на мир зрячими глазами, которые уже давно научились подводить…

– Ты давай о другом подумай, – решительно сказал Сенька. – С Морковяном пора что-то решать. Даже если кодла ничего нового не заметит, в старом на безрыбье покопаться, много чего выудить можно…

Даже если Сенька и перевел мастерски неприятный ему разговор, тема была серьезнее некуда.

– Действительно, – сказал Доцент. – Батуале сказать придется, он с самого начала в игре. А что потом? Информацию к размышлению, как Штирлиц говаривал, выпускаем на всю кодлу? Это ведь всех касается. И что, все смогут язык за зубами держать? Улыбаться Морковяну как ни в чем не бывало, огурчик на вилочке подносить? Рано или поздно кто-нибудь обязательно сорвется – или по пьянке, или сгоряча. Притопчет, как мамонта… Меня, кстати, тоже быстренько засветят, если дойдет до серьезного дела. Ну, нас с тобой никто на это дело на веревке не тянул, но все равно, неприятно как-то…