Читать книгу "Темнота в солнечный день"

Потом, ухмыляясь про себя, подошел к мотоциклам и спросил:

– Сенька, у нас последний съезд КПСС под каким номером был?

– А хрен бы его помнил.

– Весной же был.

– Да вроде двадцать четвертый… А что?

– А то, – сказал Митя. – Нужно идеологически подковаться в сжатые сроки. – Он глянул на часы. – Библиотеки еще открыты, порядок…

…Войдя в школьный вестибюль (и сразу заметив Юльку, сидевшую в уголке, у раздевалки), он приостановился у высокого зеркала и обозрел себя с чувством глубокого удовлетворения. Без дураков, он смотрелся солидно и представительно: самый темный из трех его костюмов, белоснежная рубашка, галстук не модный, широкий и пестрый, а узкий, темный, в точности как у партийных товарищей, когда их показывают по телевизору. Туфли начищены так, что в них смотреться можно вместо зеркала. На лацкане – комсомольский значок (позаимствованный у Батуалы, который минут сорок искал его по всем углам). Митя охотно прицепил бы еще «Ударника коммунистического труда», но не стоило перегибать палку: какие бы чудеса трудового героизма ни являла советская передовая молодежь, о двадцатилетних обладателях таких значков что-то пока не слышно. Подумав, он прицепил другой – ВОИР, Всесоюзное общество изобретателей и рационализаторов. Мать, переезжая к супругу, оставила его в комнате вместе с другими. Значок был никчемный – взрослые и сами не знали, чем это общество занимается, их туда загоняли, как школоту в общества охраны природы и охраны памятников истории и культуры. Но красив был, этого у него не отнимешь.

В руке у него был черный портфель строгого вида – в точности с таким расхаживал Бутыляка. Подойдя к печально смотревшей куда-то в сторону Юльке, он сказал:

– Привет, сестренка-хулиганка, позор положительного старшего брата…

Юлька вскочила:

– Ой, Митя, я тебя и не узнала… Ты что, постригся?

– Пришлось, – сказал Митя. – Не может передовой рабочий и активный комсомолец расхаживать с битловской гривой. Оцени, на какую жертву ради тебя пришлось пойти, после школы с патлами не расставался. Ну как, теперь веришь, что получится?

– Теперь верю, – восхищенно выдохнула она. – Ты такой…

– Крокодила тебя видела?

– Ага. Я все сказала, как ты наказывал.

– Ну, тогда веди в крокодилью берлогу…

«Крокодилья берлога» оказалась снабжена небольшой приемной, где стояло с дюжину жестких казенных стульев. Секретарши, конечно, не имелось – такой роскоши не полагается не только завучам, но и иным директорам школ поплоше.

Митя по многолетней привычке едва не грохнул в дверь кабинета кулаком на почтарский манер, но вовремя опомнился и деликатно постучал костяшками пальцев. Услышав разрешение войти, открыл дверь, пропустил вперед Юльку, громко ее напутствовав:

– Заходи уж… озорница (произнесено это было крайне сурово, даже неприязненно).

Из-за стола ему навстречу встала высокая костлявая шкидла лет пятидесяти, в строгом темном костюме, на коем красовались значок «Заслуженный учитель РСФСР» и колодка из трех ленточек – Митя в гражданских советских наградах разбирался плохо и не смог с ходу определить, чего именно Крокодила удостоена и названа молодцом.

– Анна Селиверстовна? – вежливо спросил он (на табличке ее фамилия, имя и отчество значилась полностью).

– Да, – буравя его взглядом колючих глаз, сказала Крокодила. – А вы, значит…

– Митин Дмитрий (он чуть не ляпнул по привычке «Иванович», но вовремя спохватился, и никакой заминки не произошло) Михайлович. Бригадир фрезеровщиков «Аюканвагонмаша». – Он сделал короткую паузу и солидно добавил: – Комсорг ваграночного цеха. Старший брат этой… – он окинул Юльку крайне неприязненным, укоряющим, осуждающим взглядом, – проказницы. Получилось так, что отец в рейсе, в Ак-Товраке, вернется дня через четыре, а мать положили в больницу. – Он придал себе грустный вид. – Опять с почками что-то. Вот я, когда узнал, что… произошло, подумал, что могу взять на себя их обязанности. Или я не прав?

– Ну что вы, Дмитрий Михайлович, – сказала Крокодила, озирая его с явным одобрением. – Комсорг цеха, значит, надо полагать, передовой рабочий… Сразу видно, хотя вы человек и молодой, крайнее серьезный. Проходите, садитесь. – Она глянула через его плечо и тоном, каким в туалете орут «Занято!», изрекла: – А ты, Митина, посиди в приемной. С тобой разговор будет отдельный…

Глянув на Крокодилу, Митя, честно говоря, немножко удивился, как эта шкидла смогла сразу опознать презерватив. С ее рожей и пародией на фигуру следовало ожидать, что она с такими предметами незнакома – трудно представить мужика, который добровольно, по трезвянке согласился бы на нее залезть. Бывают такие рожи: никак не назовешь уродиной, но польстится нормальный мужик на такую не раньше чем просидит пару лет на необитаемом острове и замучается дрочить. Их классная, которая тогда обнаружила в классе громадную лужу и лопнувший презерватив, была очаровательной молодой женщиной лет двадцати девяти и, как теперь Митя понимал, знакомство с презиками явно водила самое тесное. Все старшие классы на нее украдкой облизывались, а кое-кто наверняка и гонял шкурку. Вот и отнеслась ко всему с юмором, ограничившись минимумом репрессий, а вечером наверняка рассказала мужу, и оба посмеялись досыта.

И тем не менее на пальце у Крокодилы наличествовало обручальное кольцо. Многое бы Митя отдал, чтобы посмотреть на ее муженька. И вспомнил старую пошлую песенку: ну тэбэ, да ну тэбэ, да ну, хто ж тэбэ ебэ, таку дурну?

Спохватился и настроил себя на максимум серьезности.

– Вы, конечно, знаете, Дмитрий Михайлович, что учинили эти, с позволения сказать, комсомолки? – казенным тоном вопросила Крокодила.

– Знаю, – сказал Митя с горестным видом. – Хорошо хоть, не Юля эту пакость в школу принесла.

– Что с нее долю вины не снимает.

– Безусловно, – согласился Митя. – В данном случае ответственность должна быть коллективной.

– И наступить безотлагательно, – сказала Крокодила. – Подобные нетипичные явления следует гасить в зародыше. Дети, знаете ли, обладают удивительным и печальным талантом моментально перенимать в первую очередь дурное, а уж потом положительное…

– Вы уже продумали меры, Анна Селиверстовна?

– Конечно. В первую очередь следует провести общешкольное комсомольское собрание и исключить всех трех из рядов ВЛКСМ. Потом – двойки по поведению за год, а после экзаменов на аттестат зрелости – соответствующие характеристики… Вы, как комсорг цеха, наверняка приняли бы не менее жесткие меры… разумеется, с учетом специфики вашего коллектива. Я, признаться, плохо представляю специфику работы заводского комсомола, но не сомневаюсь, что на подобные… штучки он будет реагировать жестко.

– И реагируем, Анна Селиверстовна, – кивнул Митя. – Ох как реагируем… Но что касается вашего случая… Вы бы не согласились выслушать мои соображения? Я понимаю, вы ведь, несомненно, член партии…

– Конечно.

– Я еще только готовлю документы. – Он подпустил в голос некоторую гордость. – В этом году надеюсь стать кандидатом в члены КПСС. У вас опыт идеологической работы, я понимаю, несравнимо богаче, но все же я два года на комсомольской работе, в достаточно серьезном коллективе, некоторый опыт приобрел…

– Безусловно, – великодушно согласилась Крокодила. – У вас очень серьезный коллектив, предприятие союзного значения, в свое время всесоюзная стройка… Простите, Дмитрий Михайлович, вы ведь не в нашей школе учились? Что-то я вас не помню.

– Да, в девятой, – без запинки соврал он. – Так получилось, долго рассказывать… Если вкратце, в девятой давали хорошую профессиональную ориентацию, это мне потом очень пригодилось на «Вагонмаше».

– Понятно. И какие же у вас соображения? Мне было бы очень интересно знать мнение комсомольского работника молодого поколения. Партия нас учит, что идеологическая работа не должна закоснеть, обязана учитывать изменения, происходящие со временем и страной.

– Да, конечно, – сказал Митя. – И уж тем более избежать формализма. Вы ведь помните, какое внимание товарищ Леонид Ильич Брежнев в отчетном докладе на двадцать пятом съезде партии уделил борьбе с формализмом?

– Разумеется.

Митя, взявший все это с потолка, подумал: а вдруг Ленька и в самом деле внимание уделил? Совсем хорошо, если так…

– Анна Селиверстовна, мне представляется, уж простите, что ваш план действий несет некоторые черты формализма, – гладко спел Митя. – Весь упор вы сделали на карательные, так сказать, меры и совершенно не коснулись воспитательных, а ведь воспитательные меры – крайне серьезная область комсомольской работы. Я как раз конспектировал работу Владимира Ильича Ленина «Значение воспитания в системе формирования советского человека». Вы ведь с ней знакомы?

– Безусловно, – не моргнув глазом, сбрехнула Крокодила.

Интересно, где бы она с этой работой дедушки Ленина могла познакомиться, если Митя ее только что выдумал? Он бил наверняка: сочинений у Ленина то ли пятьдесят томов, то ли целых шестьдесят, и вряд ли эта шкидла помнит хотя бы половину по названиям. Как говорилось в известном мультфильме, поди найди тот ножичек. На застекленной книжной полке собрания сочинений Ленина что-то не видать, хотя «Капитал» Маркса присутствует. Вряд ли она после его визита полезет в собрание…

– Вот видите, – сказал Митя. – Даже Владимир Ильич, никак не склонный к абстрактному слюнявому гуманизму, четко разграничивал его и роль воспитания. Я плохо знаю Юлиных подруг, Юлю, конечно, знаю гораздо лучше. Может быть, имеет смысл признать девчонок оступившимися? И провести комплекс воспитательных мер? Я сужу по собственному опыту. Молодежь на завод, знаете ли, иногда приходит просто ужасная. Патлы до плеч, – он брезгливо поморщился, – безыдейные песенки, алкоголь… Очень много времени требуется, чтобы сделать из иного разгильдяя хорошего, сознательного рабочего. Но ведь нам это удается! Перевоспитывали, казалось бы, конченых субъектов – долго и старательно. А вот если бы мы при первом серьезном нарушении, скажем, немедленно увольняли бы, они непременно покатились бы по наклонной… Я бы вам привел не один характерный пример, но не хочу отнимать у вас времени. Может быть, и в данном печальном случае сделать упор на воспитание? Конечно, с хорошей проработкой всех троих с песочком продраить, как у нас, у рабочих, говорят.

– Пожалуй, в чем-то вы правы, Дмитрий Михайлович.

– Есть еще один важный нюанс, – продолжал Митя, обрадованный тем, что первых успехов явно добился. – Сейчас об этой истории, я так понимаю, мало кто знает? Вот видите. А если устроить общешкольное комсомольское собрание, довести случившееся до всех и каждого, есть риск, что эффект может случиться обратный. Вам не кажется?

– Возможно… – кивнула Крокодила, как показалось Мите, довольно искренне.

– И наконец, самый важный аспект… – перешел Митя в решающее наступление. – Буквально через месяц – пятьдесят девятая годовщина Великого Октября. Ваша школа наверняка соревнуется с другими за лучшие показатели в учебе, другие показатели?

– Конечно. Все четыре школы нашего района борются за право в годовщину Великого Октября водрузить Красную Звезду (чувствовалось, что два последних слова, доведись их не говорить, а писать, Крокодила непременно написала бы с большой буквы).

Надо же, до сих пор сохранилась эта лабуда, памятная ему по Миусску, по пионерному детству! Школа, победившая по куче каких-то там показателей (кто б их помнил?), получала право водрузить на крышу звезду высотой примерно в метр из красной материи, внутри которой с темнотой зажигалась мощная лампа и горела до рассвета. Толку от этого было никакого, разве что помогало иным пьянчугам не заблудиться, служа чем-то вроде маяка.

– Вот видите, – сказал Митя. – Представляете, как эта история, если ее предадут широкой огласке, по вашему плану, повлияет на показатели, на ход соревнования? Вашу школу это несомненно отбросит с того места, которое она сейчас занимает.

– У нас есть шансы выйти на первое место.

– Тем более, – значительным тоном сказал Митя. – С первого места вас безусловно отбросит. Так стоит ли вообще раздувать эту историю? Анна Селиверстовна, я вовсе не хочу сказать, что недостатки следует замалчивать, а проступки – оставлять безнаказанными, не этому учит нас партия и лично товарищ Леонид Ильич Брежнев. Но тем не менее иногда следует проявлять известную политическую гибкость… Вы меня понимаете?

– Да, конечно. – Крокодила смотрела на него чуть ли не влюбленно (такой взгляд Митю ужаснул еще больше, чем если бы она уставилась со злобой и ненавистью). – В самом деле, Дмитрий Михайлович. Вот что значит рабочая закалка и свежий взгляд со стороны представителя молодого поколения комсомольцев… Как старый член партии, я должна самокритично признать, что и в самом деле допустила известный формализм, не подумав о воспитательных мерах…

– Главное – вовремя исправить ошибку, тогда ее не нужно будет стыдиться, – сказал Митя. – Я это где-то читал у Фридриха Энгельса, хотя и не вспомню точно…

И мысленно прокомментировал: забыла ты просто, шкидла партийная, что на носу окончательная драчка за эту вашу красную звезду, по привычке настроилась душить и грызть, а я тебе напомнил, как жидко ты со звездой можешь обкакаться… Вот тебя в гуманизм и метнуло, выдра…

Покинуть кабинет Крокодилы он смог только минут через пять – очень мило побеседовали старый член партии и молодой комсорг об идеологической борьбе на данном этапе, воспитании молодежи, дружно осудили длинные патлы, короткие юбки, безыдейную музычку и печальную склонность части молодежи к употреблению спиртного.

Юлька, сидевшая, как на иголках, вскочила, глядя с несказанной надеждой.

– Пошли, беспутная сестренка, – сказал Митя.

В коридоре было уже шумно, как всегда перед первым уроком. Они отошли в уголок, к застекленной двери на пожарную лестницу.

– Ну? – с неописуемым выражением лица спросила Юлька.

Митя ухмыльнулся не без законного самодовольства:

– Пойте и пляшите, экспериментаторши сопливые. Короче. Ни хрена вам особого не будет. С родителями твоих Жанки и Киры Крокодила, конечно, поговорит, но вряд ли они после этого девчонок в кандалы посадят. Шума никакого не будет. Тишком соберут классное комсомольское собрание, пропесочат вас там, выговор влепят или как там это у вас называется, представления не имею, сроду в комсомоле не состоял. Вы, главное, не заедайтесь: в пол смотрите, фартучки теребите, признавайте ошибочку и кайтесь насчет недопущения впредь. Слез не надо, это перебор. И всё. Всё. А говорила, не получится…

– Митька… – Юлька смотрела на него преданно, обожающе. – Как тебе удалось?

– Умудрен житейским опытом, – сказал Митя. – И общением с комсоргом Бутылякой. Ты его не знаешь, и слава богу… Ну как, сегодня-то вчетвером во времянке собираемся?

– С визгом! – воскликнула сияющая Юлька. – Женька уже согласна.

– Атлична! – сказал Митя. – О! Звонок! Чеши на урок и постарайся парочку пятерок схватить.

С понятностью посмотрев вслед Юльке, он решительно направился к выходу. Оказавшись за школьными воротами, тут же отцепил оба значка и спрятал в карман, снял и отправил туда же галстук партийного образца. Кварталах в трех отсюда располагалась симпатичная пивнушка без официального названия, в народе именовавшаяся «Три пескаря». В глотке у Мити пересохло невероятно – не столько оттого, что он долго молол языком, сколько оттого, что чуть ли не полчаса впервые в жизни толкал идеологически выдержанные речи, да вдобавок перед старым членом партии, которая в этих делах трех собак съела. Пива хотелось невероятно. Но заявляться в «Три пескаря» в облике передового комсорга никак не стоило – морду не набьют, но таращиться будут со всех сторон, гадая, что за оказия этакого павлина к простым русским алконавтам занесла…

Несгибаемая

– Зашибись, – сказал Батуала голосом кота, присоседившегося к оставленному без присмотра горшку со сметаной. – Везет нам сегодня, как утопленникам…

Они присмотрелись из своей обычной охотничьей засады. Действительно, карта удачно легла: девчонка беззаботно шагала довольно симпатичная, с красиво распущенными по плечам темными волосами, в брючках клеш и довольно пижонской крутке. Со скрипичным футляром в руке. И никаких свидетелей.

– Скрипачка, ага, – прокомментировал Сенька. – Чего доброго, слезу вовсю пустит, как та, прошлая. Доцент, не помнишь, которая?

– Восьмая вроде, – сказал Митя. – Кто б их помнил…

– Ну, форвертс?

Наработанным маневром они вереницей вышли на дорожку и наглухо ее перегородили, стоя в небрежных позах. Девушка тоже вела себя стандартно: сбавила темп, пошла медленнее, а там и вовсе остановилась, начиная соображать, в чем тут дело. Правда, Батуала на сей раз решил внести в прелюдию некоторое разнообразие, сказал:

– Изен-нер, ханзычах. Сидарга капыр? Чахсы?[42]42
  Здравствуй, девушка! Пойдем пое…? Хорошо?


[Закрыть]

Никто из них, разумеется, сагайского не знал – а на фига он нужен, если сагайцы компактно обосновались на юге области, в двух районах из восьми, а по Аюкану можно ходить неделю и ни одного не встретить, а если попадется, исключительно в центре.

Однако давно уже среди хулиганистой молодежи вошло в моду, заучив словечек двадцать сагайских, их время от времени использовать в самых разных ситуациях.

Девчонка (вполне славянского облика) пожала плечами:

– Не понимаю….

В голосе уже звучала некоторая настороженность.

Ну а дальше пошло по накатанной: «Постель была расстелена…» Отработанные реплики насчет скорой сексуальной помощи и царившей у них демократии, при которой чувишка сама выбирает, кто ей первым нравится, насчет перспектив на будущее как при согласии, так и злостном сопротивлении. Откатали обязательную программу. Наступал момент истины. Девчонка, правда, не хныкала, пощады не просила – стояла напряженная, нахмуренная.

– Ну, душевно прошу в кустики, – сказал Батуала. – Сколько можно трепологию разводить? Не на съезде партии…

И сделал вид, что собирается шагнуть вперед. Дальше произошло неожиданное: девчонка моментально раскрыла футляр, со стуком уронив его на дорожку, ухватила скрипу за гриф обеими руками, замахнулась и отчаянно вскрикнула:

– Дам по башке!

Вот с такими сюрпризами они еще не сталкивались. Не то что отбиваться, даже бежать ни одна не пробовала. Батуала, справившись с вполне понятным удивлением, сказал укоризненно:

– Ай-яй-яй, а еще культурная… Скрипка ж не ударный инструмент. Другое дело гитара – та, конечно…

– Стой, где стоишь! – прикрикнула девчонка. – По тыкве заеду, гитарист хренов!

– Ой, какие мы страшные… – сказал Батуала. – Лапочка, мы все трое гитарой по тыкве не раз получали и сами прикладывали. Так что в теме. Ну, отоваришь ты кого-то одного, скрипочка на щепки изойдет, а мы рассердимся, вырубить можем…

– Вот когда вырубите, тогда и поимеете! Не раньше!

Они переглянулись. Уже было ясно, что забава бесповоротно провалилась. И как теперь из ситуации выходить, они толком и не представляли. Ничего подобного прежде не случалось.

– Тьфу ты. – Батуала в конце концов нашелся первым. – Ну, ладно, ладно, пошутили и будет. Это у нас шутка такая, понятно тебе? Инструмент убери, а то испортишь…

Ее красивое сердитое личико оставалось непреклонным.

– Дурочку нашли! – откликнулась она. – Уберу, как же!

– Да ладно тебе… О! – Батуала с видом осененного гениальной идеей ученого полез в карман, достал свой немаленький складешок, раскрыл (она машинально отступила на шаг назад) и протянул ей рукояткой, держа за обушок двумя пальцами. Ласково, с расстановочкой, словно малому ребенку, пояснил:

– Говорят тебе, шутка. Вот, возьми мессер. Большой мессер, вострый… Ну, бери, бери.

Она неуверенно протянула руку. Батуала вовремя разжал пальцы – нож она у него выхватила молниеносным движением. Вмиг поменяла предметы местами: скрипку перехватила в левую руку, нож в правую и стояла с видом гордой амазонки, решившей драться до конца.

– Дурешка, – сказал тоже опомнившийся Доцент. – Девчонка вроде умная, сама подумай: хотели бы мы всерьез, стали бы тебе большой ножик давать? Давно бы рот зажали и в кусты уволокли… Ну вот такие идиотские у нас шутки. Дико извиняемся, больше не будем. Ну как тебе теперь доказать, что пошутили?

– Кончай, а? – подключился и Сенька. – Тут люди ходят, что они подумают? Мы-то стоим безо всего, а ты не только со скрипкой, но и с ножищем… Ну что нам, уйти, что ли?

– Ага! – воскликнула она язвительно. – С понтом уйдете, а сами в лесу спрячетесь, наброситесь сзади…

– …И на сто пятнадцать кусков порежем, и на шашлык пустим… – в тон ей подхватил Митя. – На фига нам такое адажио типа скерцо?

Она приопустила нож, спросила все еще настороженно:

– Ты что, такие слова знаешь?

– Так объясняю же: мы ребята эрудированные, – сказал Митя. – Можем даже подискутировать: отравил Сальери Моцарта или на него поклеп возвели? Вот ты сама как думаешь? Ну, что молчишь? Мне правда интересно, что сами музыканты об этом думают.

– Точно, – подхватил Батуала, историей Моцарта и Сальери не интересовавшийся сроду, но за словом в карман никогда не лезший. – Все промеж себя да промеж себя. А что профессионалы думают?

Все еще настороженно, но и чуть удивленно девчонка спросила:

– Нет, серьезно? Правда, интересно?

– Будь неинтересно, не спрашивали бы, – сказал Батуала. – Будь настоящие насильники, давно в кусты волокли бы. Ну мы ж извинились. Если хочешь, на колени встану.

– А встань, – сказала она с несомненной подначкой.

К несказанному удивлению Доцента с Сенькой, никак не ожидавших такого, Батуала по всем правилам исторических кинофильмов встал на одно колено, приложил руку к сердцу и проникновенно сказал:

– Принцесса, простите великодушно хамов. Больше не повторится, очаровательная. Ерунду спороли-с…

Вот теперь она окончательно опустила и скрипку, и нож, пытливо их разглядывая. Пожала плечами:

– Странные вы какие-то. Насильники такими не бывают…

– А ты их много видела? – осведомился Батуала, оставаясь в прежней позе киношного придворного кавалера.

– Ни одного не видела. Но ясно, что совсем по-другому бы себя вели…

– А мы тебе что объясняем? Что пошутили, – сказал Митя. – Мы не странные, мы безобидные.

– Парни вроде нормальные, а шутки у вас идиотские… – сказала она уже с тенью прежней настороженности.

– Так уж вышло, – печально сказал Митя. – Тяжелое детство, недостаток витаминов… А вообще знаешь что? Вот этот молодой человек, что перед тобой колено преклонил, давно с тобой хотел познакомиться, да подойти не решался. Вот и сыграли по Высоцкому: ну, когда парень у барона хотел в долг просить, да не решался. И вот пришлось устроить мне дебош и потасовку.

Батуала, не вставая с колена, перекинул гитару на грудь:

 
– Стоял весенний месяц март,
летели с юга птицы,
а в это время Бонапарт,
а в это время Бонапарт
переходил границу…
 

Слышала такую песню?

– Слышала, конечно, – ответила она. – У тебя одна струна подрасстроена, я еще в первый раз поняла.

– Да я как-то не собрался настроить…

Она сказала задумчиво:

– Смотрю я на вас и не могу понять, что вы за люди такие. Что не насильники, это уже ясно. Что не дураки – тоже…

– Шутники, – сказал Батуала.

– Шутки идиотские.

– А знаешь, почему? – печально сказал Батуала. – Все от недостатка культурки…

– Это видно, – отрезала она язвительно.

Встав на ноги, Батуала продолжал еще печальнее:

– А все почему, принцесса? Потому что никто никогда не думал о нашем культурном воспитании. Милиция статьями грозит, бабки у подъезда сплетни распускают, общественность знай несет по кочкам. И никто не думает повысить наш культурный уровень.

– Сочувствую. А я тут при чем? На, ножик свой забери…

Похоже, она окончательно успокоилась и больше подозрений на их счет не питала. И уж тем более убегать с визгом не собиралась. Есть такой тип девочек – азартные заводилы, любительницы не особенно опасных приключений. Она явно никуда не спешила и злопамятностью не грешила. Ей стало интересно – она и осталась, вступила в разговор. Приятная девочка вообще-то.

– То есть как при чем? – театрально изумился Батуала. – Вот взяла бы и сыграла нам на скрипочке что-нибудь классическое. Мы бы моментально дико окультурились и облагородились…

– Чудес не бывает, – фыркнула она.

– Да? – усмехнулся Батуала. – А ты такую песню не помнишь?

Он перекинул гитару на грудь:

 
А ты твердишь, что на свете
не бывает чудес…
Ну что тебе ответить?
Они на свете есть.
Чудес на свете столько,
что их всех не счесть…
 

– Помню, – сказала она уже вполне мирно. – Классе в шестом слышала. Сейчас ее как-то не исполняют.

– Нет, серьезно, – сказал Митя. – Ты Крапивина читаешь?

– Читаю.

– У него был «Мальчик со шпагой», а нашу повесть назовем «Девочка со скрипкой». В самом деле, сыграй что-нибудь, а? Это так по-крапивински будет… Хулиганы оказались совсем не хулиганами, и добрая умная девочка сыграла им на скрипке…

Похоже, происходящее стало ее откровенно забавлять.

– Ну ладно, – сказала она, впервые улыбнувшись. – Только недолго, я вам часовой концерт давать не собираюсь, мне домой пора, чтобы мама не беспокоилась… – Она подняла смычок, поднесла скрипку к плечу, улыбнулась уже совсем дружески: – Я так полагаю, от серьезной классики у вас зевота начнется? Что бы такое… Ага!

Она взмахнула смычком и заиграла что-то лихое, веселое, напомнившее Мите музыку из фильма «Лаутары» – если не цыганское, то что-то близкое. Это было красиво, и они слушали с удовольствием – «серьезную классику», как она выразилась, воспринимали как «пиликанье», но тут что-то совершенно другое.

Проходившие неподалеку средних лет мужчина с женщиной приостановились и уставились на них с удивлением. В самом деле, картина была для этого места и этого времени совершенно сюрреалистическая, сказал бы Митя. Сделал им ручкой и весело крикнул:

– Концерт бесплатный, граждане! Можно слушать!

Однако парочка, недоуменно крутя головами, быстрым шагом направилась прочь. Возможно, этот сюрреализм их и спугнул – очень уж это не походило на обычную картину молодежных развлечений…

Девушка опустила смычок, раскланялась на три стороны так, словно выступала перед большой аудиторией, сказала решительно:

– Хватит. Ну как насчет культурного уровня?

– Спинным мозгом чувствую, на глазах повышается!

– Чем богаты… – развела она руками.

– И что это было? – спросил Митя.

– Вариации на тему «Румынских народных танцев» Белы Бартока. – И добавила не без гордости: – Между прочим, мои собственные вариации. Ну, ребята, я пошла. С вами хорошо, а без вас лучше. Мама, наверно, беспокоится. Она мне все время твердит, чтобы через лес не ходила.

Батуала вдруг не без дурной театральности хлопнул себя по лбу:

– Парни, вы не забыли? Вам же в «Пенёк» пора!

– Точно, – моментально ухватил его мысль Митя, ничего не имевший против. – Если что, мы в «Пеньке» и будем. Пошли.

Подхватил за рукав чуточку тормознувшего Сеньку, попрощался с девчонкой, и они, не оглядываясь, направились к лесу – Сенька тоже уже въехал. Правда, до «Пенька» не добрались – обосновались в месте обычной засады, с любопытством наблюдая за дорожкой.

На дорожке имела место быть примечательная картина: девчонка, застегнув скрипичный футляр, кивнула Батуале и спокойно, не оборачиваясь, пошла прочь. Батуала ее моментально догнал, какое-то время они шли рядом, но не вместе – такие нюансы определить легко человеку понимающему, – потом она остановилась, и они о чем-то заговорили: Батуала сыпал словами и жестикулировал, она скупо отвечала. Было уже слишком далеко, чтобы хоть что-то расслышать. Продолжалось это довольно долго, так что они успели выкурить по сигарете, и неторопливо. А вот дальше Батуала с девчонкой пошли уже несомненно вместе, а чуть погодя Батуала уже нес ее футляр, как они носили в школе портфели девчонкам.

– Млять! – прокомментировал Сенька. – А ведь, похоже, подклеил!

– Млять! – сказал и Митя. – Очень на то похоже. А ведь он говорил: если попадется такая вот гордая и несгибаемая, в лепешку разобьется, а постарается с ней задружить и даже цветы покупать будет, чего в жизни не делал.

– Я думал, он в шутку…

– Я, честно говоря, тоже, – сказал Митя. – А оказалось, вот оно как. Р-романтыкэ… Теперь мы в ней все трое по уши, как Лёнька в наградах…

И произнес он это без малейшего сожаления.

…Батуала объявился примерно через полчаса, когда они уже давно добрались до ближайшего ларя, как следует затарилась «Шипучим» и обосновались в «Пеньке». «Пенек» со вчерашнего дня стал гораздо более комфортабельным. Поблизости, на Крупской (видимо, в преддверии Великого Октября), меняли старые уличные скамейки на новые. Они как раз проезжали мимо с работы и ситуацию оценили мгновенно. Поговорили с шофером «ГАЗ-53», куда сгрузили три старых – неподъемных, с массивными, литыми, старинного фасона выгнутыми спинками и вычурными лапищами (ножками их назвать язык не поворачивался). Быстро выяснилось, что старые скамейки никому на хрен не нужны, а водиле вовсе не улыбается тащиться за город на свалку. И все же трешку содрал, паразит. Зато честно довез скамейки до пустырька возле «Пенька», где троица его уже поджидала, без труда обогнав на мотоциклах. Весили эти монстры времен, наверное, еще сталинских, казалось, по тонне, не меньше, но они втроем их старательно сгрузили из кузова, а потом по одной стащили к «Пеньку», поставив вокруг пня треугольником. На каждой не хватало пары досок, но все равно комфорта прибавилось несказанно.

Батуала плюхнулся на скамейку со столь усталым видом, словно все это время разгружал вагон с цементом, сцапал за горлышко только что откупоренную Сенькой бутылку и надолго к ней присосался. Утешив душу, закурил и развалился на скамейке с гордым видом победителя, старательно притворяясь, будто вовсе не ждет нетерпеливо вопросов.

– Склеил? – поинтересовался Митя.

– Вот если честно, Доцент, рано говорить. Проводил до дому, у подъезда чуток постояли, поболтали… Квартиру сказала. На танцы завтра в парк пойти согласилась. Зовут Рита. Чувака, судя по всему, нет.

– А живет где?

– На Белинского.

– Не наш район… – задумчиво сказал Митя.

– А наплевать! – решительно сказал Батуала. – Почище переделки видели, чем с девчонкой из чужого района дружить, и ничего, живехоньки. Слышь, Митька… У тебя книг больше, чем у всех. Не найдется ли чего-нибудь про композиторов? Про великих там, про музыку, всё такое. Много не надо, так, горсточку, чтобы я мог ей с умным видом что-нибудь ввернуть, как ты про адажио и скерцо. Я бы к завтрашнему вечеру одолел так, чтобы от зубов отскакивало.

– А тут и думать нечего, – сказал Митя. – Есть у меня интересная книжка – «Знаменитости шутят». В областной библиотеке подвернулась, был я в свитере… Там куча анекдотов из жизни всяких знаменитостей, и музыкантов тоже – реальных анекдотов, между прочим. И про композиторов найдется, я помню.