Читать книгу "Темнота в солнечный день"

А если уточнить, что на подворье бабы Стюры, кроме времянки, есть еще и банька, – больше и нечего желать от жизни…

Доцент, как культурный человек, джинсы застегнул заранее, еще в маленькой комнатке, перед тем как выйти в гостиную, как они именовали ту, что была побольше, – чтобы выглядело вовсе уж светски. Сидевшие за столом Батуала и Сенька, как обычно, обозначили взглядами смешливое поздравление. Доцент, как обычно, обозначил взглядом не лишенное горделивости довольство жизнью. Сел за стол, налил себе полный стакан «Шипучего», смастерил бутерброд из свежего черного хлеба и ломотка сала с толстой, в палец, верхушкой темно-розового мяса. Выпил полстакана, усмехнулся:

– Батуала, сам длинную спичку вытянул, такое у тебя везение…

– Да оформим в лучшем виде, – сказал Батуала с той же ухмылочкой. – Пусть передохнет, перекурит, не конвейер же, и спешить некуда…

И сам выпил. Магнитофон негромко хрипел:

 
– Я в деле, и со мною нож,
и в этот миг меня не трожь!
А после дела я всегда иду в кабак.
И кто бы что ни говорил,
я сам добыл и сам пропил,
и дальше буду делать точно так…
 

– Ну, благословясь… – сказал Батуала, погасил окурок и решительно направился за занавеску в маленькую комнатку. Доцент кивнул, и Сенька понятливо выключил магнитофон. Оба старательно прислушивались к легонькой возне и неразборчивым шепоткам на два голоса там, за занавеской. Никогда не подслушивали чужие забавы, не извращенцы при любой погоде, но сегодня случай был особенный. Можно сказать, события должны были перейти на новый исторический этап.

Ситуация, прозванная кем-то из них (они уже и забыли, кем именно) «бабушкиным гаремом», продолжалась больше года. В прошлом июле, только что став квартирантами бабы Стюры и решив качественно отпраздновать новоселье, позвали Лорку. Все трое были давно уже не прочь познакомиться с ней поближе, так что случай подвернулся удобный – договорились друг другу не мешать особенно, тут уж кому повезет, если повезет.

А повезло неожиданно всем троим – не самая причудливая эротическая коллизия. Никак нельзя сказать, что Лорка тогда была пьяная в хлам в качестве живой иллюстрации к старой народной поговорке «У пьяной бабы звезда чужая», – так, поддала в меру. И уж тем более никто ее силком не заставлял. Просто-напросто сначала свезло Батуале, и они с Лоркой обрели довольно-таки условное уединение в этой самой комнатке. А потом как-то так само собой оказалось, где-то даже просто и естественно, что по той же нехитрой дорожке пошли и остальные двое. Оказалось, что Лорка, на людях тихоня и недотрога, – тоже из любительниц очередей, правда, не особенно длинных. Ну, ничего необычного – они не первый раз с такими сталкивались. Разве что Лорка, девочка умная и осторожная, держалась крайне осмотрительно и, в противоположность многим поклонницам группенсекса, не занималась своим хобби где попало и с кем попало. И так уж карта легла, что в их лице она, долго к ним присматриваясь, обрела самую подходящую для себя команду. Язык за зубами троица держала старательно, с Лоркой обращалась без малейшего хамства. Иногда в кино или на танцы с ней ходил кто-то один, иногда двое или трое (но когда доходило до времянки, тут уж все трое были неизменно в сборе). Окружающие на Главпочтамте о них не сплетничали и ни о чем не подозревали. Со стороны все выглядело как чистая и современная невинная дружба высокоморальной комсомолочки с тремя молодыми сослуживцами – один тоже состоял в рядах передовой советской молодежи, двое пребывали вне, но любили себя именовать «беспартийными большевиками», разве что чуточку идейно незрелыми, чтобы помянутые ряды пополнить. Так оно и продолжалось второй год без всяких конфликтов и сложностей – этакий гарем наоборот. Личной жизни на стороне это нисколечко не мешало никому из четверки: они тоже чересчур уж постоянных девочек старались не заводить, предпочитая, согласно Богомолову, скоротечные огневые контакты, а Лорка тоже не стремилась обзавестись постоянным чуваком. Правда, в отличие от них, наперед чуточку заглядывала: давно уже логично и убедительно объяснила, что пока ее этакая дружная семейка и так устраивает, без поисков на стороне. А через годик, перебесившись, подыщет подходящего парня, малопьющего, положительного, с хорошим заработком, захомутает и постарается быть верной и примерной женой, короеда заведет, а то и двух, поступит на заочное на тот факультет шантарского политеха, где готовят инженеров связи, что при ее рабочем стаже прокатит гладко. Все это отнюдь не выглядело пустыми фантазиями, троица охотно верила, что так и будет: это парни в их возрасте, за редчайшими исключениями, лоботрясы лоботрясами, а девочки, наоборот, чуть ли не поголовно со счетными машинками в голове. За примерами далеко ходить не надо: они трое и Лорка с Надей пришли доставщиками телеграмм примерно в одно время. Но они так три года и мотались по городу с телеграммами в любую погоду, вовсе не собираясь эту ситуацию как-то менять. А вот Лорка уже месяца через три, оценив обстановку, путем не столь уж хитрых маневров (Мефодьева ушла на пенсию) перебралась за стол диспетчера и сидела теперь под крышей, сортируя и раздавая телеграммы. Надя оказалась еще оборотистее: в сжатые сроки освоила телетайп, сдала экзамены, получила соответствующие корочки и тоже сидела в тепле и уюте, больше не болтаясь по улицам. Телетайпистка – профессия солидная, с неплохой зарплатой, спрос есть всегда, устроиться может без труда не только в горсвязи. Троица этой прекрасно им известной женской предприимчивости нисколечко не завидовала – они сами пока что ничего в жизни не собирались менять, им и так было хорошо…

Там, за занавеской, Лорка воскликнула чуть погромче:

– Я так не буду! В рот только проститутки берут…

Батуала что-то ей втолковывал, неразборчивое, но с крайне убедительными интонациями, прям-таки мурлыкающим голосом. Наверное, если бы коту приходилось не просто слизать сметану, а сначала долго и вдумчиво ее уговаривать, он мурлыкал бы точно так же. Через какое-то время легонькая возня и шепотки прекратились совершенно, настала тишина, крайне многозначительная. Доцент с Сенькой переглянулись и широко ухмыльнулись друг другу: все было в норме, начинался новый исторический этап, суливший и им интересные впечатления. Разлили, выпили, уже совершенно не интересуясь соседней комнатушкой – расклад был ясен. Включили магнитофон, и он обрадованно захрипел:

 
Ко мне подходит человек
и говорит: «В наш трупный век
таких, как ты, хочу уничтожать».
А я парнишку наколол,
не толковал, а запорол
и дальше буду так же поступать.
А если хочешь говорить,
садись за стол и будем пить.
Вот так мы потолкуем и решим.
А если хочешь так, как он, —
у нас для всех один закон,
и он всегда останется таким…
 

– Что-то мусора не мычат и не телятся, – сказал Сенька. – Может, мы зря на Морковяна с Гнилым бочку катим?

– Может, и зря, – подумав, сказал Доцент. – А только прав Катай: береженого бог бережет, а небереженого конвой стережет. Что могли, сделали, посмотрим, будет ли толк…

Через приличное время из-за занавески вышел Батуала с некоей горделивостью в облике, на которую безусловно имел право: первопроходец ты наш, Колумб комсомольского секса в отдельно взятой времянке… Сел за стол и наплескал себе от души с той же законной гордостью на лице. Выпил в сообщил:

– Сглотнула без вопросов.

– Не повесится с горя? – хмыкнул Доцент.

– Дождешься от нее… Переживет. Говорит, было интересно.

Вскоре появилась и Лорка в небрежно застегнутом халатике. Налила себе стакан шипучки до краев, выцедила до дна и промолвила с определенно наигранной грустью:

– Ну вот, теперь и вафлершей меня сделали…

– Лорочка, не бери в голову, – играя голосом, сказал Сенька. – Один раз – не пидарас…

– Ага, раз! – фыркнула она. – Вы ж теперь не успокоитесь.

– Уж это точно, – сказал Доцент. – Строго, как в песне: комсомольцы – беспокойные сердца, комсомольцы всё доводят до конца…

– Митька…

– Что, Лорочка?

– Если ты и про это стих напишешь, я тебе в жизни больше не дам.

– А если я красиво напишу? – вкрадчиво спросил Митя. – Балладу романтическую, лирическую до усрачки? Как в старину трубадуры и прочие там ми-нне-зин-геры?

– От тебя дождешься, мини-зингер! – беззлобно огрызнулась Лорка. – Кучу книг прочитал, столько красивых слов знаешь, а пишешь всякую херню. Ты что про Восьмое марта написал?

– А что? – пожал плечами Митя с самым невинным видом и не без удовольствия продекламировал:

 
Мы Лорочку любили до рассвета,
так ласково, что вслух не передать.
И не было поблизости поэта,
чтоб это романтично описать.
О Лорочка, очей наших услада…
 

– Звиздишь, Евтушенко аюканский! – фыркнула захмелевшая Лорка. – Это ты вслух тогда прочитал «очей». А бумажку спьяну оставил на столе, я прочитала… Ты там что вместо «очей» написал?

– Ну… – сказал Митя с тонкой дипломатической улыбочкой. – Поэзия должна жизненную правду отражать…

– Видела я твою правду… Вот взял бы и в самом деле написал красиво. Только все равно не сумеешь.

– А если сумею? Спорим?

– На что? – азартно воскликнула Лорка.

– Потом обсудим, – сказал Митя.

– Ладно, спорнем. Все равно у тебя не получится.

Митя вдруг жизнерадостно расхохотался на всю времянку.

– И нечего ржать, – сказала Лорка. – Говорю, не получится.

– Да я не про то, – сказал Митя. – Я вот подумал… А ведь сейчас наверняка сидит какой-нибудь хорь с корочками Союза писателей и сочиняет идейно правильный роман о передовой советской молодежи. Сколько они такого налудили… Вот давайте прикинем, что бы он написал про нас четверых. Была бы у нас комсомольская бригада имени Павлика Морозова или там Анджелы Дэвис. Соревновались бы мы за вымпел от Бутыляки. Пили бы исключительно квас и читали бы сейчас друг другу вслух материалы очередного съезда ВЛКСМ… Батуала, а у последнего какой номер?

– А хрен его маму знает, – сказал Батуала. – Я ж не Бутыляка, чтобы такую херню помнить. Был какой-то…

– Вот и в романе ты бы допускал идейные шатания, – сказал Митя. – На странице на пятисотой мы бы тебя перевоспитали, и двинул бы ты БАМ строить – пешком, чтобы уж совсем идейно.

– А насчет секса как? – с интересом спросила Лорка.

Митя картинно схватился за голову:

– Куда я попал и где мои вещи? Товарищ Лариса, это ты под тлетворное влияние Запада попала. Но не боись, на пятьсот пятидесятой странице и тебя перевоспитаем… Какой такой секс? Я бы в тебя, конечно, был тайно влюблен… но страниц двести мечтал бы о том, как тебя за ручку взять, и еще сто – как в щечку поцеловать. Письма бы тебе писал. Анонимные.

– Точно! – хохотнул Батуала. – Помните, в прошлом году по ящику такую бодягу казали? Там еще этот играл… Павка Корчагин. Как раз про передовую советскую молодежь, заводскую, правда. Там чувиха в комсорга влюбилась по уши – и пачками ему в ящик анонимные письма пихала. «Переходим к заре»… «Переходим к весне»…

– «Переходим к любви»! – припомнил Митя.

– Ага, тоочно. Оно, дерево… А вот чувишка там была исключительно симпотная, я все время ждал, может, ее в купальнике казать будут. Так и не показали. Бодя-ага…

– Уж это точно, – сказал Митя. – Я так полагаю, в жизни она этому комсоргу забабахала бы классный минет прямо в родном цеху. Под переходящим красным знаменем.

– А запросто, – сказал Батуала. – Васька-Гусар с молзавода рассказывал… У них там один деятель комсоргшу прямо в Ленинской комнате отодрал. Под бюстом дедушки Ленина, соответственно. Ей понравилось.

Грянул жизнерадостный хохот из четырех молодых глоток, совершенно безыдейный.

– Это что, – сказал Сенька. – У Чижика отец рассказывал. У них там был один экземпляр, пропойца и прогульщик. Ну, лишили его тринадцатой зарплаты. Так он что сделал? Накатал заявление в партком: мол, прошу перечислить мою тринадцатую зарплату в Советский фонд мира.

– Взгрели? – поинтересовался Доцент.

– А вот хренушки! В темпе начислили ему такую тринадцатую зарплату, каких в жизни и не бывает. И перечислили ее торжественно в Фонд мира. Еще корреспондентка из ихней многотиражки прибежала – она-то ничего не знала, хотела о нем заметку бабахнуть – вот, мол, какой сознательный! Ну, тут уж партком это дело как-то загасил…

– Нету в вас романтики, – грустно сказала Лорка. – Цинизм один и сплошное лядство… И я такая…

– Романтики хочется? – с улыбочкой поинтересовался Митя.

– А что? – сказала чуть понурившаяся Лорка. – В кино так красиво… А в жизни одна похабщина.

– Сейчас я тебе романтику создам… – пообещал Митя. Упер локоть на стол, примостился на кулак щекой и, уставясь на Лорку томным взглядом, выразительно продекламировал:

 
Коснуться рук твоих не смею,
а ты желанна и близка.
Как бледно-золотые змеи,
блестят огни Кассиопеи
и проплывают облака…
 

– Ну можешь ведь, когда захочешь, – сказала Лорка с хмельной грустинкой. – А то вечно всякую похабщину пишешь…

– Да это не я, куда уж мне, – еще грустнее сказал Митя. – Читал где-то, а чье, не помню…

– Чего-то загрустили, в лирику ударились, – прокомментировал Батуала. – Какая лирика в наши юные годы…

Он разлил по стаканам шипучку, взял гитару и забренчал в балалаечном ритме:

 
Мчится поезд, рельсы гнутся,
а внизу попы стебутся.
Самый маленький попок
натянул на хрен сапог!
 

Вот тут уж все себя почувствовали как-то веселее, в привычной обстановке, и дружно подхватили припев:

 
Оба-на да оба-на, зеленая ограда!
Девки выстебли попа, так ему и надо!
 

Разделавшись со своим стаканом, Митя подсел к Лорке и пошептал ей на ухо. Она с хмельным кокетством поинтересовалась:

– Сильно хочется?

– Спасу нет.

– А вымоешь чистенько? – прошептала она лукаво.

– Скрипеть будет…

– Ну ладно…

Она в два глотка допила шипучку и направилась за занавеску, в маленькую комнатку. Митя пошел за другую, отгораживавшую здешнюю микроскопическую кухоньку, – из всех элементов современной цивилизации в доме бабы Стюры имелся только водопровод, так что раковина с краном были сейчас как нельзя более кстати. За спиной у него звенела гитара, и Батуала выводил, пожалуй что, где-то даже и лирически, с цыганским надрывом:

 
В эту темную ночь
капитанскую дочь
привязали к столбу,
били хреном по лбу…
 

Словом, наладилось привычное веселье.

Глава седьмая
Почтарь и русалка

Поначалу чаепитие с двумя тортами, оно же празднование Марининого новоселья, как-то не клеилось. Люди собрались во многом чертовски разные. Слепая год с лишним Марина. Здешняя учительница Тоня, годочков тридцати, довольно симпатичная, но с тем самым неуловимым дефектом лица, который Митя частенько наблюдал у слепых. Зрения, как он краем уха слышал от Марины, а потом и убедился сам, Тоня сохранила процентов тридцать, но с детства пребывала в мире слепых (где, как обнаружил один из героев Герберта Уэллса, вопреки известной поговорке кривой не всегда и король). Митя, как он есть, герр комендант Акимыч – они с Митей не просто принадлежали к разным поколениям, а если прикинуть, были разделены двумя поколениями. Само по себе это особенной роли и не играло бы (дед Агафоныч вообще народился до исторического материализма, но троица с ним распрекрасно находила общий язык), но очень уж разными людьми были они двое. Если рассудить, у Марины с Тоней было гораздо больше общего, чем у него с комендантом.

Словом, поначалу безалкогольное застолье откровенно пробуксовывало: никак не получалось общего разговора: то комендант сбивался на чисто внутренние дела Общества слепых, то утыкался в тупик, в котором не могли разговаривать на равных зрячие и слепые. Через часок Митя попытался сделать безалкогольное торжество самую чуточку алкогольным: извлек купленную прямо-таки на автомате бутылку белого болгарского сухача, самого дорогого и слабенького. Акимыч поначалу на него откровенно вызверился, но дамы попросили капельку – и разрешил герр комендант налить каждому граммов по сто. В душе Митя его правоту признавал: и зрячий-то человек, набравшись, в собственной квартирке заблудится (с самим пару раз случалось), а слепой Марине потерять ориентацию совсем просто…

Ну, сто граммов болгарского сухача были дозой детской. И все равно Митя почувствовал себя на подъеме и решительно взялся за роль тамады – без особого сопротивления со стороны Акимыча. Тут и песни под привезенную с собой гитару, и забавные истории из жизни (старательно обходившие тему слепоты), и анекдоты – никоим образом не пошлые, но порой откровенно игривые, дамской половиной компании принимавшиеся вполне благосклонно. Акимыч, правда, держался типичным старым пердуном: над анекдотами и байками смеялся крайне скупо, всего-то навсего мордой лица улыбку обозначал, и с личности у него не сходило прекрасно Мите знакомое брюзгливое неприятие: мол, они в молодости развлекались «как-то не так». Что со стороны коменданта, Митя был уверен без малейших натяжек, не более чем художественный свист. Немало наслушался под самогоночку рассказов и деда Агафоныча, и бабы Стюры, и бабы Кати: фигня все это, Акимыч, и полсотни лет назад сельская молодежь развлекалась именно что «так» – ну, разве что вместо магов была гармошка да минета не знали совершенно. Частушки про попов они, кстати, как раз от бабы Стюры и подхватили – и не только их. И жалко, что не слышал Акимыч бабы-Катиного хмельного рассказа про то, как её два колчаковских офицерика в амбар затащили и обошлись не то чтобы грубо, но с неизвестными в глухой деревне городскими фантазиями. Очень ему познавательно было бы. «Мы-то в деревне по-простому: я снизу, Ванька сверху, и пошел нажаривать без затей, а энти городски таки были проказники…»

С некоторых пор Митя стал ловить на себе откровенно неприязненные взгляды Акимыча и быстро догадался о причинах: очень уж он откровенно смотрел на Марину, да и пел, обращаясь к ней одной, – а к кому еще, не к коменданту же? И надо признать, что пару раз его взгляд опускался к подолу незнакомого ему прежде праздничного Марининого платьица, синего в желтый узор, по моде коротенького, – и что тут пожелаешь, если Марина сохранила старую, уж надо полагать, и привычку закладывать ногу на ногу? А уж ножки у нее, как с первых минут знакомства подмечено, под стать всему остальному…

Взгляды подобные он постарался подсократить, но и следующую песню пел, не отвод глаз от Марины:

 
Мне тебя легко простить —
как будто птицу в небо отпустить.
Мне тебя легко простить —
сегодня легче, чем всегда.
Ты всю ночь шептала «да»,
и это слышала в реке вода.
Я прощу, а вдруг река
простить не сможет никогда?
 

Акимыч опять смотрел, как Ленин на буржуазию, но Мите, откровенно говоря, было наплевать. И Марина, в конце концов, не юная пионерка, и Акимыч ей не бдительный папа. И он выкладывался от души:

 
А память священна,
как отблеск высокого огня.
Прощенья, прощенья
теперь проси не у меня…
 

А потом подумал, глядя на Акимыча: «Ну сейчас я тебя, старый правильный хрен, идейно победю…» И выдал уже персонально для Акимыча, со всей душевностью и пафосом:

 
Нас ждет огонь смертельный,
но все ж бессилен он.
Сомненья прочь,
уходит в ночь
отдельный наш десантный батальон…
Лишь только бой угас —
звучит другой приказ,
и почтальон сойдет с ума, разыскивая нас!
Взлетает красна ракета,
бьет пулемет, неутомим,
а нам нужна одна победа,
одна на всех, мы за ценой не постоим…
 

Отлично сработал испытанный и на Карпухе, и на парочке других схожих персонажей метод – помягчел лицом Акимыч, расслабился, такое впечатление, что уставился сквозь Митю в непонятные дали. Засади в него парочку стаканов водяры да сбацай еще что-нибудь соответствующее, и слезу бы, чего доброго, пустил, подумал Митя, – впрочем, без тени насмешки, с некоторым пониманием. Отец с друзьями, крепенько нажравшись, после иных песен плакали…

И вдарил по струнам, посильнее:

 
От Курска и Орла
судьба нас довела
до самых вражеских ворот,
такие, брат, дела…
Когда-нибудь мы вспомним это,
и не поверится самим.
А нам нужна одна победа,
одна на всех, мы за ценой не постоим…
 

Он и на сей раз рассчитал все точно, не без тайного злорадства наблюдал, как Акимыч мягчает лицом. Когда отзвенели последние аккорды, комендант проворчал почти в точности как недавно Карпуха:

– Можете ведь, если захотите… – посмотрел на часы и решительно встал. – Я так думаю, гости дорогие, пора нам и честь знать. Поздно уже.

Времени всего-то было десять вечера. Митя с легоньким цинизмом подумал, что герр комендант печется в первую очередь о собственном удобстве: служебной квартиры у него здесь нет, а до дома (Митя адрес знал и туда возил телеграммы) на автобусе с полчаса, причем с пересадкой.

Тоня тоже дисциплинированно встала вслед за начальством, а вот Митя преспокойно остался сидеть. В конце концов, тут обычный жилой дом, а не общага, откуда в это время и законных гостей выпирают, – к тому же Акимыч комендант чисто неофициальный. Ну а Марина вполне совершеннолетняя, зрячая или слепая, сама решает, когда ей гостей выпроваживать…

Встретив взгляд Акимыча, Митя чуточку развел руками и совершенно будничными тоном сказал:

– Я чуток подзадержусь, помогу хозяйке посуду убрать и помыть, так быстрее будет…

Акимыч таращился на него крайне неприязненно и очень подозрительно: ну да, в войну, в батальонной разведке, батя говорил, дураков не держали… Очень это завучу не понравилось, но он, раз уж молчал сердито, сделал те же самые нехитрые логические умозаключения, что и Митя только что. Страшно ему, сразу видно, хотелось сгрести молодого нахала за шиворот и вытолкать на площадку, но ведь прекрасно понимал, что никаких правов не имеет.

– В самом деле, Константин Акимович, – сказала Марина столь же буднично, – с помощником я быстрее справлюсь, а время не полночь…

Тоня уже вышла в крохотную прихожую. Одарив Митю последним неприязненным взглядом, Акимыч последовал за ней. Глядя ему в спину, Митя насмешливо промурлыкал мысленно:

 
Я был батальонный разведчик,
а он – писаришка штабной.
Я был за Расею ответчик,
а он спал с моею женой…
 

И тут же выкинул Акимыча из головы. Перед ним встал гораздо более интригующий вопрос: то, что Марина его поддержала в стремлении помочь хозяйке навести порядок, что-то означает? И если да, то что именно?

Со звоном составил в стопочку блюдца с подсохшими крошками тортов, нацелился поставить их в раковину. Марина решительно сказала:

– Нет-нет, не надо. Я сама всё потом сделаю.

Ну, опять легонько самоутверждалась, конечно: Митя за несколько дней знакомства давно понял, как ей важно не выглядеть беспомощной. Ну и ладушки, он терпеть не мог мыть посуду, сплошь и рядом сваливая это на брательника, тоже не горевшего энтузиазмом, но вынужденного подчиняться старшему братану.

– Я так думаю, в бутылке что-нибудь осталось? – спросила Марина.

Митя, не глядя на стоявшую в углу бутылку, уверенно сказал:

– Если честно пополам, граммов по сто пятьдесят придется.

– Вот и разлей, – легонько улыбнулась Марина. – Я после такой дозы в квартире не заблужусь…

Он привычно – это мастерство не пропьешь, а вот дисгармонию запросто – расплескал по стаканам ровнехонько пополам. Сел за стол напротив Марины, повертел в руке стакан. Марина улыбалось:

– Вот мы чуточку новоселье и продолжим. Какая-то более подходящая компания составилась, правда? Земляки, разница в возрасте не великая…

– Вот именно, – сказал Митя, поднося свой стакан к Марининому. – Знаешь, за что давай выпьем? Не за новоселье, а за то, чтобы тебе побыстрее отсюда выселиться, как доктора обещали.

– Ох… – легонько вздохнула Марина. – Они всем вечно обещают, у них профессия такая… А по-настоящему – кто его знает. Лучше заранее не настраиваться…

– Вот это правильно, – сказал Митя. – Ты себя заранее настраивай, что ничего не получится. А потом ка-ак получится – и будет в сто раз радостнее. Точно тебе говорю, сам так делал. Ну, за всё хорошее, окромя плохого!

Легонько коснулся ее стакана своим и выпил до дна – а что там пить было-то? Марина поступила точно так же. Услышав, как щелкнула его зажигалка, сказала:

– Дай и мне, пожалуйста. Все равно не будет никакого удовольствия, но уж если пить, так и курить…

– Тоже верно, – сказал Митя, коснувшись фильтром сигареты ее пальцев и поднеся огоньку. – А чтобы была совсем правильная пьянка, я еще и песни петь начну. Хором.

– А ты «Гостиницу» знаешь?

– Это которая – «Ах, гостиница моя, ах, гостиница»?

– Ага.

– Ну кто ж ее не знает, – сказал Митя. – Вовсю поем. Я так понимаю, от вашего поколения досталась? Как и «Летка-енька»?

– Ага. И знаешь, нам тоже – от старших. Такой шлягер был, когда наши мальчишки за гитары взялись…

– Намек понял, – сказал Митя, взяв стоявшую у стены гитару. – Расслабляйся и ностальгируй… – и прошелся по струнам парочкой душещипательных аккордов.

 
Ах, гостиница моя, ах, гостиница!
На диван присяду я, а ты подвинешься.
Занавесишься ресниц занавескою…
Я на час тебе жених, а ты невеста мне…
Бабье лето, так и быть, не обидится.
Всех скорее позабыть, с кем не виделся.
Заиграла в жилах кровь коня троянского,
Переводим мы любовь с итальянского…
 

Он не сводил глаз с лица Марины, слушавшей очень внимательно, притихшей как-то непонятно.

 
Наплывает слов туман, а в глазах укор —
обязательный обман, умный разговор…
Сердце врет «Люблю! Люблю!» на истерике,
Невозможно кораблю без Америки.
Ничего у нас с тобой
не получится…
Как ты любишь голубой
мукой мучиться…
Видишь, я стою босой перед вечностью,
так зачем косить косой, человечностью?
 

Лицо у Марины было вовсе не грустным. Не печальным, скорее уж, если поискать подходящие слова, одухотворенным, что ли.

 
Коридорные шаги злой угрозою,
было небо голубым, стало розовым.
Я на краешке сижу и не подвинулся,
ах, гостиница моя, ах, гостиница…
 

Да, именно что одухотворенное. С таким лицом вспоминают что-то хорошее, связанное с данной конкретной песней. С ним самим такое не раз случалось, прочная связка песня – радостное событие. Не стоило ударяться в расспросы – мало ли что там могло оказаться. Митя три года назад вдумчиво и обстоятельно терял невинность под «Синьорину» Эмиля Горовца. И не раз с тех пор физиономия, наверное, становилась такой же одухотворенной, когда раздавалось:

 
Синьорина, о синьорина!
Капуцинкой все зовут недаром вас.
Вы к обедне идете чинно,
от земли не поднимая грустных глаз…
 

Конечно, к этому все не сводилось: какая-то песня была связана с покупкой мотоцикла, другая, скажем, с тем апрелем, когда он вез в автобусе под мышкой только что купленного двухмесячного Пирата, и так далее, масса аналогий. Но всё равно. Может, и у Марины «Гостиница» связана с чем-то глубоко личным…

– Какой был шлягер… – тихо, задумчиво повторила Марина тоном, укрепившим его в определенных догадках. – В Запроточье повсюду сиренью пахнет, на диком пляжике у стадиона вода прозрачная, все камушки на дне видно… Видно…

Похоже, на последних словах она чуточку погрустнела. Чтобы сбить ее с такого настроения, Митя сказал:

– Не вполне правильная пьянка…

– Почему?

– Выпили, покурили, ностальгический шлягер послушали, но не потанцевали…

– И точно… Сто лет не танцевала. Вообще-то тут то же самое, что с сигаретами, – запросто могла бы сбацать шейк или казачок, вот с редлаком похуже. Но как-то неинтересно, когда не видишь, как танцуешь…

– А если медляк? – с легким волнением предложил Митя. – Я тут как чувствовал, кассету захватил. Ты «Генералов»… – он вовремя спохватился, – слышала?

– Слышала, – кивнула Марина. – А у тебя есть?

– Ага. Как раз на этой кассете.

– А разве пластинка вышла? Что-то быстро…

– Раскачаются они, жди… – сказал Митя. – Тут старая солдатская смекалка, я тебе потом расскажу… Так что же, мадмуазель, разрешите вас пригласить на танец?

Марина встала:

– Вы очень смелы, благородный дон, мы, бедные провинциалки, не способны устоять против такого натиска…

И они ушли в комнату. Митя сноровисто выщелкнул кассету из ее магнитофона, стоявшего уже, понятно, не на полу, а на маленьком столике, вставил свою и привычно подкрутил нужную громкость: чтобы и не орало, и не шептало, а как нельзя лучше соответствовало моменту. Свет он включать не стал – Марине он ни к чему, да и ему сейчас тоже. Так что свет горел только в кухне, а за окном, выходившим на тот самый необозримый пустырь, было темным-темно. Митя чуть не ляпнул, что хорошо было бы зажечь свечи, но вовремя опомнился, шагнул к Марине и легонько приобнял ее за талию в лучших традициях медляка.

Какое-то время просто шипело – он снял магнитофон с паузы чуточку раньше. Потом загремела музыка над прибрежными вечерними песками, грустно и могуче, и беспризорники один за другим потянулись по серым невысоким дюнам к своему жалкому жилищу, и голос пел непонятное:

 
Меня жангала пать паит,
трума…
Бест веше ле,
ли бов разбе,
Юр компанейро барле ка,
о ка…
 

В какое-то время Митя прижал к себе Марину – нисколько не нахально, с той чуточкой вольности, которую медляк дозволял. Марина не противилась, сдвинула ладони от его плеч к шее, что тоже было вполне позволительной вольностью для девушки.

А там и обняла за шею, чуточку придвинулась – опять-таки в традициях приличного медляка, так, чтобы не коснуться грудью. Они танцевали под «Жангаду», под «Две звезды», под «Есть только миг в этом мире бушующем». Митя не был настолько самонадеянным, чтоб вслед за некоторыми считать себя знатоком женской души (а иные любили похвастать этим взрослым мастерством), но чувствовал, что их куда-то несет, что-то было в движениях Марины, в ее расслабленной покорности. Бывают такие моменты, которые чувствуешь очень остро. Даже голова чуточку закружилась.

– Митя, – тихонько сказала Марина. – А одиннадцать уже есть?

Он снял левую руку с ее талии, глянул на свои японские со светящимися стрелками:

– Без двадцати. А что?

– У меня тут за стеной кто-то вредный живет. Вчера включала не так уж и громко после одиннадцати, так он по трубе стучать начал.

– Это не вредный, а вредная, – усмехнулся Митя. – Вредная такая тетка. Я ж и ей телеграммы возил. Она видит примерно как твоя Тоня, и все три раза заставляла удостоверение показывать, хотя могла бы запомнить. Для порядка, говорит. Такая может… – Он прислушался к заключительным аккордам «Снег кружится». – Ну, еще одну успеем. Моя коронка, между прочим. Личное танго.

– Это как?

– Сейчас… Называется «Параллельные миры».

 
А там совсем иначе,
Кто здесь смеялся – плачет
и жалится богам.
Кто здесь шутом при троне —
там королем в короне.
Все это – Там…
 

– Это ведь ты поешь?

– Ага, – сказал Митя.

 
Кто умер здесь – там вечен.
Здесь грустен – там беспечен.
Не холоден твой взгляд.
Там не бывает вьюги,
там помнят друг о друге
И все грехи простят…
 

– Нравится?

– Хорошая песня.

 
Там нас не ранят сплетни,
там теплый дождик летний
грусть гонит от ворот.
И беды там не рыщут.
Но не попасть, дружище,
нам в мир, где все —
совсем наоборот…
 

– А почему твое личное танго?

Митя сказал с некоторой гордостью, но и чуточку настороженно: