Читать книгу "Темнота в солнечный день"

– А потому что я ее написал.

– Ух ты! Здорово! Ты еще и поэт?

– Да какой из меня поэт, – сказал Митя. – Так, балуюсь…

– Все равно здорово. Ты у меня будешь первый знакомый поэт. А мне что-нибудь напишешь?

– Обязательно постараюсь.

– Ой… Выключай, а то эта ведьма опять начнет, точно тебе говорю. И стены вроде толстые, а все равно кажется, что у нее четыре уха…

– Ну, в таком случае два и оторвать не грех, лишние останутся, – усмехнулся Митя. – Да нет, ушей у нее только два, я видел…

Выключил магнитофон и вернулся к Марине, стоявшей на том же месте, сказал бодро:

– А танцевать и без музыки можно, правда?

– Правда, – тихо отозвалась Марина.

И вновь обняла его за шею. Митя негромко напевал ей на ухо:

 
Никого не пощадила эта осень,
даже солнце не в ту сторону упало.
Вот и листья разлетаются, как гости,
после бала, после бала, после бала…
 

Что вполне сходило и за мелодию, и за медляк. Правда, танцевали недолго: Марина вдруг остановилась и, не убирая рук с его шеи, сказала совсем тихо:

– Митя, ты ведь за мной ухаживаешь…

Вопросом это ничуть не прозвучало.

– Думаешь? – ответил он.

Она засмеялась:

– Да это каждая девушка поймет… Я с тобой уже неделю общаюсь, ясно же… Деликатно очень, бережно – за что спасибо, – но ведь ухаживаешь?

Он решился. И сказал, не отводя взгляда от ее загадочного и очаровательного в полумраке лица:

– А если да, то что? Неужели за тобой ухаживать нельзя? Или ты против? Тогда только скажи.

– А если скажу?

Мите почудились в ее голосе легкие дразнящие нотки.

– Как ты скажешь, так и будет. Скажешь – уйду сразу. Скажешь – насовсем…

– Насовсем не надо… Сейчас уходи… а то я глупостей наделаю.

Никакого приказного тона, а вот некая беспомощность присутствовала… Словно она боялась не его, а себя.

– Ну какие же это глупости? – спросил он как можно ласковее. – И вовсе это не глупости, а жизнь на грешной земле…

– Про любовь с первого взгляда говорить не будешь? Столько раз слышала, надоело.

– Не буду, – сказал Митя, осторожненько притянул ее к себе, чуть ближе, чем требовали традиции медляка, и Марина не отодвинулась. Теперь Митя чувствовал ее так, что кровь в висках стучала.

– Просто… Просто я тебя увидел и остолбенел. Ты одна такая… Русалка…

– Ох, Митька…

– Что, Мариночка?

– Может, я скверная, но я хочу глупостей… Может, потому, что ты – это ты…

Первый поцелуй получился неловкий, почти пионерский – они одновременно потянулись друг к другу, и вышло чуточку конфузно. А вот следующие были уже настоящими, долгими, медленными, перехватывавшими дыхание у обоих. Пуговицы на ее платьице и его рубашке расстегивались как-то сами собой. Митя неторопливо, но неуклонно заходил все дальше и дальше, не встречая ни малейшего сопротивления, да и Марина себя вела отнюдь не как благонравная девочка. И сказала в конце концов:

– Митя, отвернись на минуточку…

Он отвернулся, слышал шелест ее платья, шорох простыней и дождался наконец тихого:

– Иди ко мне. Только сначала… ну, сам знаешь…

Повернулся, рывком снимая пиджак. Марина лежала, укрывшись одеялом до подбородка. Первая обняла его, и Митя прорвался в сладкое сумасшествие, сначала суматошное, пылкое, потом ставшее гораздо медленнее – тела привыкали друг к другу, осваивались друг с другом, получив первое удовольствие; одеяло куда-то подевалось, но им от этого стало только лучше. Хорошо, что кровать стояла не у той стены, за которой обитала склочная соседка, – Марина оказалась отнюдь не тихоней, а от этих вредин можно ожидать стука по батареям даже в такой момент.

Ох, как много всего и разного на скомканной простыне происходило, иногда перемещаясь в другие регионы кровати… Митя испытал немало такого, что с ним раньше не бывало, – что-то знал чисто теоретически, через воспитавшие не одно поколение, как букварь, те самые мутные фотографии, а кое о чем вообще представления не имел и пару раз, к стыду своему, показал себя явным растяпой. Хорошо еще, что Марина его вела, как опытная партнерша в танце, направляла жарким шепотом и откровенными ласками. Однажды он ощутил легонький прилив ревности – кто-то же ее всему этому учил? – но очень быстро эти глупости вылетели из головы. Понять, кто над кем сейчас властвует, он и не пытался – вполне могло оказаться, что как раз Марина над ним, но пресловутое ущемленное мужское самолюбие знать о себе как-то не давало. Ему просто было хорошо, и то, что чему-то приходилось учиться на ходу, только придавало сил, как и отрывистые женские стоны, – и приятно было чувствовать себя их причиной…

Ушла первая волна сладкого сумасшествия, вторая, и они не сразу оторвались друг от друга – тоже нечто новое для него. И уж совсем новым оказалось, когда Марина, найдя ощупью его пальцы, открыла еще кое-какие секреты женского тела, и Митя понял: то, о чем в их компании говорили до сих пор лишь кратко и грубо, оказалось едва ли не искусством.

Потом она попросила, уютно примостив голову у него на плече:

– Дай и мне сигаретку, ты ж сейчас курить хочешь… Интересно, как теперь будет…

– Только ты осторожненько…

– Ты мне направляй пальцы, пожалуйста, а то и в самом деле простыню спалю…

Сам он закурил не сразу – дождался, пока Марина справится со своей сигаретой вовремя, не успевала нарасти изрядный столбик пепла, осторожно направлял ее пальцы со стоявшей меж ними пепельницей и легонько постукивал пальцем по сигарете. Только потом, погасив ее окурок, щелкнул зажигалкой. Спросил с интересом:

– Ну как?

– А ты знаешь, удовольствие от табака далеко не прежнее, но раньше вообще никакого не было… Митя…

– Что?

– И что теперь? – спросила она без малейшей тревоги, просто как человек, столкнувшийся с чем-то для себя новым.

– Хочешь, я буду твоей личной жизнью? Если ты хочешь личной жизни, конечно…

– Конечно хочу, глупый. Хочу личной жизни, хочу быть любовницей… Сто лет любовницей не была…

– Нескромный вопрос можно?

– Тебе сейчас все можно…

– Как так получилось, что ты замуж на вышла? Такая девушка…

Показалось ему, или Марина чуточку напряглась? Он не смог определить, но это тут же прошло, Марина прижалась к нему поплотнее и сказала спокойно:

– Да вот, получилось как-то… Митя… А у тебя правда никакой личной жизни?

– Правда, – сказал он.

И подумал, что нисколько не лукавил душой: ну какая у него до сих пор была личная жизнь? Одни скоротечные огневые контакты – популярная в их кругу фразочка после того, как в руки попал роман Богомолова. И уж никак нельзя считать личной жизнью ни Лорку, ни Юльку: одна – общая девочка компании, другая – нетронутая девочка с горячими и нежными губами, которую и следует в этом состоянии и оставить, и отнюдь не только из-за грозного УК РСФСР…

– Были, конечно… всякие, – сказал он. – Только это так, мимоходом, ни уму ни сердцу… Лиц-то не помнишь…

Марина спросила с почуявшейся вкрадчивостью:

– А если я буду твоей… личной жизнью, у тебя будут… случайные?

– Нет, – сказал Митя. – Ты лучше всех, заранее знаю…

– Спасибо… – Марина тихонько рассмеялась. – Это каждой приятно слышать. Вот только какие твои годы…

– Не в годах дело.

– Может быть… Значит, я теперь твоя любовница? – Ее жаркий шепот защекотал ухо. – Митя, ты не обидишься, если я одну вещь скажу?

– Да с чего бы вдруг?

Притянув его голову на грудь, Марина так нежарко зашептала:

– Митька, у тебя есть два больших достоинства, для женщин очень ценные. И размер у тебя хороший, и долго не кончаешь… Ничего, что я так, открытым текстом?

– Так даже приятнее…

– Ну вот… А с техникой у тебя, прости, плоховато. Эти твои случайные, я же чувствую, были такие примитивные…

– Я тебе, по-моему, и не врал, что я хороший любовник, – сказал Митя чуть сердито. – Уж какой есть…

– Ну вот, ощетинился…

– Да ну.

– Ощетинился немножко, и не спорь. – Марина прижала его голову покрепче. – Митька, не комплексуй. Этот недостаток в два счета лечится. Я из тебя еще сделаю хорошего любовника, вот посмотришь. Высшего класса не гарантирую, я же не Анжелика какая-нибудь, но хорошим любовником ты у меня будешь. Девочки с руками оторвут.

– Да не нужны мне никакие девочки.

– Это ты сейчас так говоришь. Женщины, Митя, имеют свойство надоедать. И потом, если уж откровенно… Личная жизнь у нас с тобой получится весьма даже неполноценная. И будет она крутиться исключительно вокруг этой постели. И только. Я же ни в кино с тобой на смогу пойти, ни в гости, ни просто погулять – вокруг дома разве что… К тебе в гости приехать не смогу… Да много чего не смогу, что любая соплюшка проделает на счет «раз», потому что видит… – Последнее слово она произнесла с неприкрытой грустью.

– Марин, давай без меланхолии. Ничего ведь с твоими врачами не решено. А если что, через маму одного моего хорошего кента можно и на шантарскую медицину выйти. Там, я слышал, профессор на профессоре сидит и профессором погоняет… Знаешь анекдот, как хирург операцию делал?

– Это который?

– Скальпель, спирт…

– Нет, – с любопытством сказала Марина.

– Анекдот короткий. «Скальпель, спирт, огурец!» Это я к чему? Говорят, в Шантарске даже скальпель со спиртом хирургу специальные профессора подают. Ну, это, конечно, научная фантастика, но я не о том… Вот представь: идем мы с тобой на танцы как ни в чем не бывало, и мне все завидуют, на тебя глядя, а я на них – свысока.

– Хорошо бы… – мечтательно сказала Марина. – Что ты замолчал?

Мите пришла в голову совершенно неожиданная мысль, но он ее старательно отогнал, даже не пытаясь ее думать – очень уж она, сволочь такая, была поперек души. Интересные стали появляться мысли – взрослые… Мать все твердит: когда повзрослеешь, когда повзрослеешь… Может, потихоньку и взрослеешь чуточку, сам того не сознавая? Ну да, шманки нас считают взрослыми, но, положа руку на сердце, это еще вовсе не значит, что мы взрослые и есть, хотя сами себе никогда в таких мыслях не признаемся. Мы взрослые, мать вашу так, и точка! У нас паспорта, мы имеем право голосовать за единственного кандидата от нерушимого блока коммунистов и беспартийных, у нас мотоциклы, маги и японские часы, и получаем мы побольше иного инженера, хотя над учебниками ни дня не лысели, и девочек мы кучу отодрали… Взрослые мы, и вот вам хрен!

– Митя…

– Что?

– Если у тебя кто-нибудь… заведется, ты меня не обманывай, пожалуйста. Сразу скажи.

– И ты меня бросишь, – утвердительно сказал Митя.

– И я тебя брошу, – так же утвердительно сказала Марина. – Я девочка гордая, и к тому же… Ну, сам понимаешь. Очень унизительно было бы думать, что ты где-то там развлекаешься на всю катушку, а ко мне ходишь только, прости уж за вульгарность, палку кинуть. Я так не хочу. Понимаю прекрасно, что взамен тебе предложить нечего, только… – Она взяла его ладонь и положила так, что ничего договаривать и не требовалось.

– Марина, ну брось ты! – сказал Митя с досадой. – Что-то тебя кинуло в ля минор, как в той кинокомедии говорилось. Не собираюсь я тебе врать.

– Уже соврал, – сказала Марина с какой-то непонятной интонацией, но безусловно не грустно. Скорее уж даже чуточку весело.

– Это когда это?

– А чуть ли не в первый же день, как мы познакомились.

– Не припомню что-то. Колись.

– Да пустяки, в общем…

– Нет уж, колись, раз начала.

– А то что? – спросила она кокетливо.

Митя сграбастал ее в охапку и страшным шепотом пообещал:

– А то я с тобой сделаю то, чем армяне во всех анекдотах печально прославились…

– Ой, не надо! Ужас какой!

– Тогда колись, Мариночка. А то…

И он произвел левой ладонью кое-какие вольности, отвечавшие затронутой теме. Марина с наигранным испугом отбивалась, и они какое-то время барахтались, пока не успокоились, смеясь.

– Ну ладно, – сказала Марина. – Только чур, без обид, сам напросился… Митя, ты в школе на второй год оставался?

– Бог миловал. Как влепил десятку, так ее и отсидел.

– Ну вот… Помнишь, ты говорил: один номер с «Отелем «У погибшего альпиниста» тебе попался в девятом классе, в семьдесят первом.

– Ну да, один, последний…

Марина сказала вкрадчиво:

– Значит, тебе тогда было шестнадцать… ну, может, с половиной. Отсюда вытекает, что родился ты в пятьдесят шестом, и не двадцать три тебе, а двадцать… ну, может, с половиной. Даже если с половиной, мне все равно двадцать пять с половиной, и старше я тебя не на два года, а на пять… Скажешь, не так?

– Вот это да… – ошеломленно сказал Митя. – Ну ты у нас сыщик…

– Подловила?

– Подловила… Как это я оговорился… И как ты просекла…

– Митенька, я Шерлока Холмса на пять лет раньше тебя читала… А он мне всегда нравился. Вот и нахваталась… Вообще, женщины – лучшие сыщики всех времен и народов.

Митя спросил настороженно:

– Это что-нибудь меняет?

– Да успокойся, ничего это не меняет… – Марина вновь притянула его голову на грудь. – Вот если бы я невинного школьника совратила… И вообще это еще вопрос, кто кого совратил… Давай считать, что – ты меня. Так мужскому самолюбию приятнее, правда?

– А на самом деле?

– А на самом деле никто никого не совращал, – серьезно сказала Марина. – Ты шагнул навстречу, а я не стала отбиваться. Взрослые люди, ага… Вот и оказались в постели, и поняли, что им там друг с другом очень хорошо. Правда ведь?

– Марина…

– Я тебя очень притомила? – лукавым шепотом спросила Марина.

– Да нисколечко, – браво ответил он. – К подвигам готов.

– Ох, какие вы хвастунишки все… – ее шепот вновь стал прерывистым, Марина провела кончиками пальцев по его груди, опускаясь все ниже и ниже (что было чертовски приятно) и, приласкав без малейшего стеснения, тихонечко фыркнула Мите в ухо: – А ведь и в самом деле не особенно притомила…

– Намек понял, – сказал Митя, поворачиваясь к ней.

Ее первый стон был тихим, чего о последующих никак нельзя сказать.

Очень похоже, что-то было не в порядке, не с плитой, а вообще с электричеством. Обнаружив, что ни одна конфорка не греет, Митя думал недолго – щелкнул выключателем сначала в кухне, потом в комнате. Ни одна лампочка не зажглась. Света нет, дело ясное. Напоил, что называется, девушку кофеем. Ага, и лампочка в холодильнике не горит…

Вернулся в комнату, прислушался. Марина безмятежно спала (она признавалась, что соня изрядная, а этой ночью к тому же мало поспали), а на лестничной клетке что-то явственно позвякивало. Бывало порой, что хулиганистые шманки поворачивали рубильники в распределительных щитках, враз обесточив одну квартиру или несколько. Митя с приятелями (в те безмерно далекие годы, когда они еще не были Доцентом, Сенькой и Батуалой) сам так иногда развлекался. Но, во-первых, здесь малышни нет, а во-вторых, даже окажись она тут, всегда, едва повернув рубильник, моментально убегали со всех ног, пока не поймали и не надрали уши. А там, на лестнице, что-то звякало долго и громко.

После короткого раздумья Митя пришел к выводу, что у него, пусть и не жителя домика, но безусловно законного гостя, есть кое-какие основания озаботиться. Натянул носки, причесался и выглянул на площадку, встал на резиновый коврик у двери.

С первого взгляда все было ясно: хмурый тип в черном халате, этакий Афоня Борщов, мрачный и сосредоточенный, возился в распределительном щитке, распахнув настежь дверцу. Ни малейшего внимания на Митю он не обратил – сразу видно, страдал от наличия в организме похмелья и отсутствия там пива. Зато второй обратил внимание самое пристальное…

Акимыч – от же ранняя пташка! – воззрился на Митю исподлобья, угрюмейше, даже зло. Митя ответил ему доброжелательным, да что там, лучезарным взглядом. Позиции у него были железобетонные. Марина – девушка взрослая и сама решает, кого оставлять в гостях до утра. Здесь не женская общага с ее казарменным регламентом, где Акимыч мог бы вволюшку сатрапствовать. Так что перебьется бывшая батальонныя разведка, а ныне заслуженный учитель РСФСР.

– Утро доброе, Константин Акимыч, – вежливейше раскланялся Митя, смутно помнивший, что моральный кодекс строителя коммунизма требует проявлять уважение к старшим, тем более ветеранам войны и труда. Откровенно говоря, что там еще требует кодекс, он не помнил вовсе – не комсомолец, чай.

– И тебе не болеть, – буркнул завуч.

Определенно хотел сказать что-то еще, вряд ли приветливое, наверняка крайне наоборот – но покосился на похмельного электрика и явно решил, что не стоит его посвящать в некоторые местные тайны.

– Случилось что-нибудь? – светским тоном осведомился Митя. – Я только собрался кофеек наладить, смотрю, света нет.

– Кофеек… – проворчал Акимыч. – Аристократ…

– Да какой же аристократ? – с простецкой улыбкой спросил Митя. – Кофе в зернах, уже обжаренных, в любом магазине лежит по четыре пятьдесят за кило. Тут не аристократизм, а все для удобства советского человека… Нет, правда, когда свет будет?

– Когда? – мрачно спросил Акимыч местного Афоню.

– Да щас вот… – проворчал тот. – Только эту хреновину на место поставлю.

– И не забудьте к хреновине кандибобер прихерачить, – заботливо посоветовал Митя.

– Иди гуляй, студент, – проворчал злой на всю вселенную электрик. – Народный контроль нашелся…

Делать тут было больше нечего, и Митя вернулся в квартиру. Марина уже сидела в постели. Видеть его, конечно, не видела, но тихие шаги безусловно расслышала и повернула лицо прямо к нему. Лицо у нее было довольное и безмятежное – похоже, ни о чем сожалеть не собиралась.

– Свет чинят, – сказал Митя. – Я тебе хотел кофейку сделать, смотрю – все вырублено… Ага!

На кухне загорелась лампочка, которую он, уходя, не выключил.

– Ну вот, – сказал он весело, подошел и поцеловал ее в щеку. – Сейчас кофе будем пить.

– Подай халатик, пожалуйста. Не помню, куда его вчера бросила…

Митя огляделся, поднял халатик со столика с магнитофоном, подал ей и спросил:

– Отвернуться?

– Да теперь уже и смешно как-то… – Марина не могла видеть его улыбки, но улыбнулась в ответ тоже не без лукавства.

И исчезла за дверью совмещенного санузла. Когда вернулась, Митя хозяйничал вовсю: проворно мастерил бутерброды из сыра, колбасы и чуть зачерствевшего батона, бдительно оглядываясь на закипавший кофейник.

– Как раз вовремя, – сказал он, снимая с горелки кофейник. – Все готово. Вот тут бутерброды, тут, соответственно, кофе. Только что вскипел, ты осторожнее… Мариш, вопрос можно? Если я что-то не то ляпну, ты так и скажи… У тебя в холодильнике только всякая мелочь для бутербродов. Ты где вообще ешь?

– Здесь столовая, без выходных работает, – сказала Марина и бледно улыбнулась. – Специфика местная, сам понимаешь. Вот только кормят там…

– Как в любой советской столовой, – понятливо закончил Митя. – Ну, значит, так… Поставлю-ка я тебя на снабжение… Здесь кулинария есть?

– Ага. Только такая же унылая…

– Ничего, это мы поправим, – сказал Митя. – Найдутся кулинарии и получше. В чем еще один плюс почтарской работы? Назубок знаешь все кулинарии, магазины, хорошие пельменные и тому подобное. А когда привозишь телеграмму в какую-нибудь богатую контору, можно и в тамошнюю кулинарию зарулить – пропусков же нет, а народу куча, всех в лицо не упомнишь… В общем, считай, что у тебя теперь есть персональный ОРС. Красивая девушка и питаться должна красиво.

– Митя, ну зачем?

– Я тебе любовник или кто? – серьезно спросил Митя. – Ну, как в школе – отвечай полным ответом.

– Любовник, – сказала Марина с улыбкой, после которой захотелось немедленно унести ее в постель.

– Ну вот. А потому давай без жеманства. Это еще половина планов. Выберу время и приеду к тебе с натуральным цыпленком табака. Собственного изготовления. Оценишь мои способности и в этой области.

– А ты умеешь? – с неподдельным интересом спросила Марина.

– Да много чего я умею, – сказал Митя. – Жизнь заставила. Я ж тебе говорил как-то, что мать года два с половиной назад замуж вышла и к законному супругу перебралась? – он засмеялся. – До сих пор не вполне привык. Ты представляешь, по сорок пять обоим, а роман крутили, как молодые – в кино ходили, по проспекту вечером гуляли, в кафе сидели. На танцы, правда, не ходили. Смешно чуточку.

– А что тут смешного? – серьезно сказала Марина. – Сорок пять – какие это года? Жить да жить…

– Да я понимаю. И все равно, как-то это чуточку… В общем, живут они недалеко, в двух шагах, на нашей же улице. Мать приходит раза два в неделю, главным образом братику что-нибудь сготовить – он же малышечка, аж на пять лет меня моложе. Ну, конечно, и меня не забывает. Но все равно не то. Я и раньше кое-что умел, а потом и вовсе развернулся. Пироги, пельмени, жареха всякая… От бабушки кулинарная книга осталась, большущая такая…

– Ага, знаю. У матери такая же. «Книга о вкусной и здоровой пище».

– Она. Теперь стоит задача: научиться варенье варить. Люблю я варенье, чего там. Только пока идут первые опыты… Зато брага получается по высшему классу.

– Ну вот, – сказала Марина с наигранной грустью. – Только я размечталась, какой мне положительный и солидный любовник достался: готовит сам, и вообще… А ты про брагу… Мужчины…

– Мы такие, – сказал Митя. – Но брага – это потом. Первым делом я в ближайшее время тебе цыпленка табака привезу, оценишь. Он у меня по всем правилам готовится: сначала отобьешь его немножко, потом под гнетом в маринаде держишь, потом на сковородочку, опять-таки под гнет. Лучком его зеленым посыпешь… Я тут знаю магазин, где натуральные грузинские соусы продают…

– Митька, хватит! Ты же меня пытаешь натурально. У меня скоро слюнки до пола потекут!

– А если еще рубленым маринованным чесночком присыпать и парочку свежих помидоров на него выжать и картошечку к нему поджарить, чтоб хрустела…

– Митька, садист! Натурально пытаешь же! Я такое обожаю!

Митя вкрадчиво спросил:

– А что мне будет, если перестану пытать?

– А что ты хочешь? – тоном неопытной девочки спросила Марина.

– Мне сегодня во вторую смену, – сказал Митя. – С двух. А сейчас и девяти нет… Попробуй догадаться.

– Будем думать, будем думать… – Марина подперла щеку кулачком и старательно изобразила на лице нелегкое раздумье. – Ага! Уж не хочешь ли ты с беззащитной девушки халатик снять?

– Сорвать, – поправил Митя, вставая из-за стола. – Такой вот я извращенец – не снять, а сорвать… Интересно, беззащитная девушка против будет?

Марина тоже встала, подошла вплотную, ощупью нашла его плечи, прижалась, опустила голову на грудь. Прошептала:

– Девушка против ни за что не будет. Девушка год монашкой жила. Тебе не понять, с тобой такого не было…

Через час с лишним Митя неторопливо вышел из подъезда, остановился у лестницы, закурил и медленно пускал дым. Настроение было самое распрекрасное, все тело налито приятной усталостью. И самые неожиданные мысли в голове, которым раньше просто неоткуда было взяться, потому что прежде такого не случалось.

Наедине с собой можно себе во многом признаться, не делясь этим даже с близкими друзьями. А признаться следует в первую очередь в том, что он, называя вещи своими именами, три с лишним года был самонадеянным дураком. Прав оказался старшина Талашко с той его фразочкой насчет женщины, кругом прав. Весь Митин трехлетний опыт по части взрослого общения с противоположным полом, признаемся наедине с самим собой, ни черта не стоил. Ну да, списочек был длинный, и что? Годился только на то, чтобы шманки вроде брательника, в жизни еще ни с одной девочки плавки не снявшие, почтительно таращились снизу вверх. И не более того.

Три года, как оказалось, всего-навсего примитивно и без фантазии жарил девочек – при таком же примитиве с их стороны. Ну, разве что иные были потемпераментнее других, а иные делали то, от чего другие отказывались. Впервые в жизни провел настоящую ночь не с очередной телкой, а с женщиной с большой буквы. И, как теперь ясно, далеко не последнюю. Были все поводы для законной гордости – и для легкой насмешки над собой. А впрочем, особо иронизировать и уж тем более печалиться не стоило: начинался новый этап в жизни с великолепной учительницей…

Он поднял голову, услышав приближавшийся прямо к нему рокот мотоциклетного мотора – и сразу опознал по звуку машину посильнее, чем его «сто шестой», еще до того, как увидел и узнал моторизованного ковбоя.

Леха-Каскадер со своим обычным шиком резко затормозил в сантиметре от Митиной туфли. Митя и не подумал шарахаться, зная, на что способен в руках – в руке! – Каскадера «ежик-трешка».

– Ах, вот это кто, а я-то думаю… – сказал Каскадер явно непонятную фразочку. – Здорово, Доцент. Как жизнь?

Митя усмехнулся:

– Жизнь бекова – все стебут, а нам некого…

Леха-Каскадер, постарше Мити года на четыре, был не из кодлы, он вообще жил на другом конце города. Но они, как многие рокеры Аюкана, друг друга знали по «Танкодрому». Был такой как бы клуб километрах в трех от города, на опушке лесочка с песчаными косогорами. Совершенно неофициальный, конечно, – кто бы им разрешил создать официальный, но свой собственный без чуткого руководства Ленинского комсомола? А руководство это в данном случае было им абсолютно ни к чему. Ну, хоть не мешали и не разгоняли, и на том спасибо – а могли бы, как дедушка Ленин из известного анекдота, и бритвой полоснуть…

В общем, пару раз в месяц туда съезжались «двухколесники» со всего Аюкана, переменным, как говорится, составом – когда и полсотни набиралось, а когда и двух десятков не насчитать. Иногда гоняли по косогорам мотокроссы – в подражание знаменитым миусским. Конечно, без всяких кубков и медалей, откуда бы им взяться – чисто морального удовлетворения для. Иногда крутили слалом на ровной полянке, где вкопали десятка три старых автопокрышек. Иногда играли в мотобол. Как ни удивительно, за полтора года никаких серьезных травм не случилось и машины ни разу не побили – пустячки в виде крепеньких ушибов из-за падений, а пару раз и вывихов не в счет. В первые дни, когда «клуб» только-только создавался, там регулярно отирался Талашко, бдительно наблюдавший за происходящим. Но в конце концов сделал вывод вслух:

– Ладно, лучше уж тут развлекайтесь, чем на дорогах выделываться. – И по своей всегдашней вредности добавил: – Но если кого поймаю с алкоголем в организме или без прав…

Ну а Леха-Каскадер был живой достопримечательностью аюканского рокерства. Дело в том, что кисти правой руки у него не было. Начисто ее лишился лет в девять из-за шалостей с самодельной взрывчаткой. И ничуть не приуныл, научился управляться – в том числе и в драках – одной левой так, как у иных не получается и двумя. А потом ухитрился получить права и гонял на «ежиках» (он всем маркам предпочитал «ежики»), как опять-таки не всякий с двумя руками сподобится. На вовсе уж космическую орбиту взлетел прошлым летом, когда минут сорок на восточной окраине города удирал от гаишников – а на хвосте у него, между прочим, висел «луноход» и два мотоцикла. Ну, в конце концов одолели численным преимуществом и маневром. Талашко сгоряча, от всей души заехал пленному Каскадеру по шее – на что Каскадер, в общем, не обижался, прекрасно зная неписаные правила игры. Прав его тогда лишили на три месяца – Талашко долго сокрушался, что из-за какой-то бюрократии эта гонка с преследованием не тянула на полное лишение…

– Ну, не прибедняйся, – широко ухмыльнулся Каскадер. Поманил Митю пальцем: – Глянь-ка…

Митя заглянул в ближайшее к нему зеркальце заднего вида. Ну да, тут не отопрешься. На шее у него, над ключицами, красовались два великолепных засоса, уже изрядно побагровевшие. Что ж, это было еще не самое затейливое из того, что Марина этой ночью проделала нежными губками…

– Ишь, напыжился… – фыркнул Каскадер.

– Да ну, гонишь…

– Это я от зависти, – сказал Каскадер. – Я б тоже пыжился, уложив такую вот Мариночку…

– Мать твою, – сказал Митя ненаигранно сердито. – Вроде и свечку никто не держал, а пошла уже трепотня… Ты-то откуда знаешь?

– Дядька сказал, – засмеялся Каскадер. – Я ему привез канистру автолу, он просил. Для их генератора, что ли. Дядька ходил взъерошенный, как дикобраз, и крыл вовсю нынешнюю молодежь. Явно хотел и меня покрыть, да неудобно, видимо, было – я ж ему автол бесплатно привез, у Валерки-Чибиса в автоколонне нацедил. Ну вот, ходит он злющий и ворчит, что у Маринки Казариной хахаль заночевал, а сделать ничего нельзя, что тут сделаешь? Он над ее личной жизнью не начальник, она совершеннолетняя… Доцент, я тебя душевно поздравляю – потрясная девочка. Я ее первый раз увидел – офонарел.

– А ты-то где ее видел?

– А когда сюда въехала. У дядьки завхоз запил, казенную мебелишку таскать некому было, вот дядька меня и подпряг. И сам таскал, хоть по должности и не обязательно…

– Погоди, погоди, – сказал Митя. – Выходит, Лукич – твой дядька?

– Ну. Раньше как-то разговор не заходил… Родной дядька, отцов брат. В общем, шибко он на тебя обижен – а еще больше из-за того, что ничего тут не поделаешь. Мне любопытно стало: что за хахаль такой объявился? Он не сказал, ворчал только: такой же, как ты, раздолбай. А это эвона кто – Доцент собственной персоной, наша доблестная связь… Ну и как? Горячая, чую, девочка… Ладно, ладно! – отшатнулся, в притворном ужасе закрываясь руками. – Не надо мне в рожу, я так, сболтнул. Если у тебя там роман, я ж все понимаю, не бесчувственный… С такой только роман крутить, это ж не наши прошмандовки с танцплощадки. Серьезно, Доцент, ты молоток, уважаю. А уж если ее в самом деле вылечат, как дядька говорил, вся кодла ляжет, когда ты с ней на проспект выйдешь. – Каскадер хохотнул, помотал головой. – Но дядька на тебя злой, как черт… Поставил бы, говорит, литру грузалям, чтобы этого обормота – тебя то есть – подловили и по ушам надавали, но негоже заслуженному учителю РСФСР такие методы применять…

– Да здравствуют заслуженные учителя РСФСР! – фыркнул Митя. – А с чего он так взъелся? Жалко, что ли? Ну ладно, приревновал бы, но тут ведь не тот расклад…

– Ага, – сказал Каскадер. – Расклад тут совершенно другой. Они с Маринкиным дядькой воевали вместе в батальонной разведке. Кто-то кого-то от немецкого снаряда грудью заслонил, кто-то кого-то двадцать километров на себе волок под носом у эсэсовского полка… Такое что-то, в общем. Старые кенты. Дядька к нему в Миусск в отпуск каждый год ездит, и он к дядьке. Так что Маринку дядька с пеленок знает. Вот и беспокоится, как бы ты ее чем не обидел…

Митя досадливо поморщился:

– Вот как ему, ударнику народного образования, объяснить, что и в мыслях нет ее обидеть?

– А вот уж не знаю, – пожал плечами Каскадер. – Тут уж сам думай. Да ладно, что он вам сделает… Ничего.

– Сам знаю. Неприятно просто, когда таращатся так, будто дай им волю – хреном по голове убили бы…

– Да ладно. Ради такой девочки можно и перетерпеть. Подумаешь, таращится… В общем, Доцент, я тебя душевно поздравляю. Самому бы такую найти, так нет, вечно на всяких лядешек выносит… Да, Доцент, ты меня тоже поздравь. Вот и получится по нулям – я тебе буду завидовать, а ты мне. Короче, я «Спорта́» купил наконец. На фабрике кредит дали. Позавчера пригнал, попробовал уже – зве-ерь.