Читать книгу "Темнота в солнечный день"

– Во! – с энтузиазмом привстал Батуала. – То, что доктор прописал! Найдешь сегодня?

– О чем базар? И искать не надо, помню, где стоит…

Батуала помялся и вдруг сказал:

– А знаете что? Может, нам завязать на фиг с этой охотой? Как-то оно и поднаскучило, и шутки в самом деле дурацкие…

– Да пожалуй, – кивнул Сенька. – Действительно, поднадоело… Мить, ты чего ржешь? Против?

– Да нисколечко, – сказал Митя. – В самом деле, и прискучило, и риск есть, и несолидно уже как-то в нашем почтенном возрасте. Я насчет другого ржал. Лишний раз приходится поверить в суеверия. Эта Риточка у нас была тринадцатая. Вот на несчастливом числе и кончилась охота. И хрен бы с ней…

Глава одиннадцатая
Картины, мотоцикл, девушка

Улица Механическая, где обитал Рубенс, считалась в Аюкане то ли самой оригинальной, то ли самой экзотической. Еще при Сталине построили восемь двухэтажных домов для тех, кто работал в механических мастерских. К пятидесятилетию Великого Октября вместо устаревших и снесенных мастерских построили рядок девятиэтажек. Вот и получилось: четная сторона – сталинские двухэтажки, нечетная – брежневские бетонные девятиэтажки. Для тех, кто попадал сюда впервые, зрелище было то еще.

Митя по почтарским делам здесь бывал сто раз, а поэтому, не обращая ровным счетом никакого внимания на этот «Стамбул – город контрастов», направился к одной из двухэтажек. Поднялся на второй этаж, позвонил – по почтарской привычке на гестаповский манер.

Рубенс, открывший дверь, приветствовал его с большим воодушевлением – тут и принюхиваться не нужно было, чтобы определить причину. На выпивку мастер кисти, как Митя уже убедился, был крепок, так что принять должен был изрядно, но не шатался, языком не заплетался и на бородатой физиономии сохранял полную осмысленность.

– Митрий! – радостно воззвал он. – А я тут как на иголках – все подъел, надо бы в магазин сбегать, да ты ведь должен прийти…

Митя показал пакет:

– Гонорар. «Плиска», само собой, как договаривались.

– Пьем вместе! – жизнерадостно объявил Рубенс. – У тебя как?

– Да нормально, – сказал Митя. – Я со смены.

– Тогда вперед! В мир искусства!

Митя впервые в жизни оказался в настоящей мастерской настоящего художника. Выглядело внушительно: огромная комната с тремя окнами, вдоль стен – уложенные вертикальными стопочками картины, в углу – мольберт с большой картиной, стол, заваленный тюбиками с красками, кистями, палитрами и еще какими-то загадочными приспособлениями. Там и сям на полу – стопки эскизов, набросков, этюдов. Что характерно – никакого беспорядка, все рассортировано.

– Вот такой плюс был от развода, – сообщил Рубенс. – Оставил для личной жизни и вообще жизни самую маленькую комнатку, а меж двумя снес стену – ну, утряс все раньше, где надо, и получилась мастерская – любо-дорого. – Он чуть помрачнел и закончил: – Единственный плюс…

Митя и без подсказки хозяина видел, куда ему идти. Единственным чужеродным предметом в мастерской, не имевшим решительно никакого отношения к искусству, был столик, на котором красовалась пустая бутылка «Плиски» и тарелки с нарезанной колбасой, сыром, конфетами.

– Я не эстет, – сказал Рубенс, усадив Митю на табуретку и усевшись на такую же. – Все эстеты кто? «Швейка» читал?

– А то, – сказал Митя.

– Вот то-то. А потому что попало заедаю чем попало. Коньяк могу пельменями, шампанское – вареной картохой и так далее. Что под рукой окажется. Ты как?

– Да, в общем, аналогично, – сказал Митя. – Ежели без девушек, конечно. С девушками приходится кое-какую гармонию соблюдать касаемо питья и закуски…

– Да уж, девушка у тебя, старый… Завидую белой завистью. Рисовать было приятно. Как там у нее дела?

– В клинике лежит, – сказал Митя. – Операции еще не было…

– Ну, тогда давай за успех, – Рубенс привычно обезглавил «Плиску» и наполнил пузатые стеклянные бокальчики без ножек. – За советскую медицину!

Осушили. Помотали головами, по традиции поморщась. Закусили колбасой.

– Готов портрет, – сказал Рубенс. – Принести?

– Давай чуть погодя? – сказал Митя. – Можно я пока картины посмотрю?

– Да ради бога! Зрителей у меня – по пальцам пересчитать, я ж ни разу не выставлялся. Тут каждый зритель ценен… – Он сделал широкий жест. – Расхаживай, смотри, если что, картины отодвигай, этюды перебирай, творцу только в радость… Вот эту ты знаешь…

Митя присел на корточки возле стопки этюдов. Таньку он узнал сразу – правда, раньше лицезрел ее исключительно одетой, а здесь она изображена исключительно в наряде Евы.

– Ну как? – спросил Рубенс с наигранным равнодушием.

– Красиво, – сказал Митя. – Ни капли пошлости.

– А на фига пошлость, когда есть высокая эротика? Подожди, скоро большой портрет закончу… Вообще ничего деваха, – сказал Рубенс с хмельной откровенностью. – Ты-то ее лучше знаешь, как она?

– Да мы с ней практически и не общаемся, – сказал Митя. – Она в одном пространстве, мы в другом.

– Ну, а вообще? По жизненным наблюдениям?

– Не из лядешек, если тебя это интересует, – сказал Митя. – Нормальная девка, в постоянные подруги годится, если тебя мое мнение интересует.

– Вот и я примерно к таким выводам пришел, – сообщил Рубенс. – Нормальная девка. Только такое впечатление, что ей замуж хочется. Конкретно за мою скромную персону.

– Ну, тут уж я не знаю, – сказал Митя. – Тебе виднее, я так полагаю, ты ж с ней, ты не я.

– Оно так… – сказал Рубенс. – Ну да, как подруга очень даже ничего. Домовитая такая…

– Ну? – с интересом спросил Митя. – Я-то ее с этой стороны не знаю совершенно… собственно, я ее вообще не знаю как человека. Сколько ее помню, всегда шмыгнет мимо, поздоровается через раз, так что никакого общения.

– Точно тебе говорю. Готовит, убирает, без нее тут был бы изрядный бардак. Но вот жениться… Духу не хватает. Один раз обжегся, боязно что-то.

– Ну, тут я не советчик, – сказал Митя. – Я в этих делах не Копенгаген, честно говорю. И опыта нет, и не задумывался как-то всерьез.

– Ну, давай за то, чтобы когда-нибудь задумался?

– Давай, – сказал Митя. – И только когда-то это будет…

Он оросил душу, сжевал ломтик колбасы, аккуратно сложил в стопку этюды с Танькой, просмотренные до половины, и перешел к картинам – там было гораздо интереснее. Внизу стояла аккуратная подпись, а наверху – столь же аккуратно выведенное название.

«Первые люди на Луне». Луна не желтая и не белая, как в телескопе: лунная поверхность с небольшими кратерами нежно-фиолетового цвета, там и сям торчат высокие пучки такой же фиолетовой травы с большими желтыми цветами, небо над головой бледно-зеленоватое. А самое интересное в самом большом кратере: посреди стоит зеленый двухбашенный броневик, в точности как тот, исторический, с которого выступал Ленин у Финляндского вокзала, только вместо Ленина на нем, потрясая кулаком с зажатой в нем бескозыркой, держит речь матрос в широченных клешах, черной кожаной куртке с тельняшкой под ней, с деревянной кобурой маузера через плечо. Матроса слушает – очень похоже, что внимательно – немаленькая толпа лунатиков: зелененьких, пузатых, на широких утиных лапках, с хилыми ручками, ушами-воронками и такими же носами, не обремененных одеждой и орудиями труда. Эмоций на обтянутых гладкой кожей мордахах что-то не видно – возможно, эмоции им и не свойственны.

– Ага, – сказал Митя. – Вариация на тему «Аэлиты»?

– Ну, честно говоря, да, – сказал Рубенс, наблюдавший за ним с интересом. – Это из ранних. А дальше пошли уже самостоятельные…

На поваленной коряге сидит леший, классический такой, весь в зеленой шерсти, и, нацепив на широкий нос пенсне, старательно читает толстенный том, на котором золотыми буквами значится «Генетика». Поодаль почтительной кучкой собрались белки и зайцы, но близко не подходят.

На самой обыкновенной земной полянке с одуванчиками, еще не успевшими разлететься пушистыми парашютиками, стоит мальчишка в коротких штанишках, в пионерском галстуке поверх синей маечки и держит за ниточку воздушный шарик. Вот только это не шарик, а луна – правильная, белая, с темными пятнами морей и кольцами кратеров. Называется картина «Звездопроходец».

«Дружба и братство». На полянке над ручьем стоит чуть покосившийся комбайн, а рядом расположились вперемешку типичные деревенские мужики и девицы с распущенными волосами, в полупрозрачных одеждах. Комбайнер нажаривает что-то на баяне, русалки водят хоровод, всем хорошо и весело.

«Смертушка пришла». Высоко на дереве, чуть ли не в самой кроне, угнездился Соловей-разбойник, отчаянно махая белым флагом, судя по всему, смастеренным из первой попавшейся под руку тряпки, а внизу помещается богатырь с большой бляхой поверх кольчуги, заведя на Соловья трубу американского ракетного комплекса «Ред Ай» – Митя его сразу узнал по фотографии из справочника «Вооружение иностранных армий». Скверно Соловушке, сдаваться пора…

«Санитарочки леса». На полянке спит пьяный – вот кому хорошо, так ему. А вокруг порхают крошечные крылатые феи, с озабоченными личиками убирая следы пиршества: по двое уносят пустые огнетушители к красивой вычурной тележке, запряженной двумя белками (у повозки зеленый крест на боку), третья несет селедочный скелет, другие убирают консервную банку из-под килек в томате, сметают крошки хлеба, остатки плавленого сырка, проходятся грабельками по земле, собирая всякий мусор вроде окурков. Ударный труд кипит.

«Воздушный бой». Вот это вообще интересно: на большом полотне высоко в поднебесье мечется Змей Горыныч, наугад пыхая огнем, а на него со всех сторон азартно налетают бипланы-истребители времен Первой мировой, скрещивая трассы пулеметов. Бой идет уже давно и не на шутку: одной головы у Змея уже нет, вместо нее – опаленный обрубок, но и небо вокруг там и сям чернеет длинными хвостами подбитых, уходящих в смертельное пике самолетов.

«Верный сторож». Еще один Змей Горыныч, не одноглазый, размером не больше крупной овчарки. Сидит себе смирнехонько на цепи возле конуры, а рядом, на бревнышке, примостился мужик в одном сапоге и, зажав в руке бутылку без этикетки, что-то втолковывает сторожу, и тот, судя по дружелюбному виду и приятельски оскаленной морде, здесь вполне прижился и пленником себя не считает. Сразу видно, живут душа в душу.

«Отдельный взвод ПВО деревни Старые Буркалы». Над покосившимися деревенскими избушками завис НЛО, весь в антеннах, иллюминаторах и каких-то серебристых клешнях. А с земли трое мужиков в ватниках и кирзовых сапогах азартно наводят на него какой-то странный агрегат – четыре трубы, похоже, выхлопные от трактора «Кировец», три колеса, в казенной части прикручены изолентой две половинки бинокля и весь издырявленный четырехугольными дырками – должно быть, от напильника – большой таз. Трудно сказать почему, но остается впечатление, что пришелец со звезд отлетался – очень уж много пустых бутылок разбросано вокруг, а это всегда будило в русских мужиках творческую мысль…

– Как по творческому замыслу – собьют? – спросил Митя, кивнув на бравых зенитчиков.

– Я так думаю, собьют, – кивнул Рубенс. – У наших хрен полетаешь. Ну как?

– Классно, – сказал Митя искренне. Серьезно, нравится.

– Это, по большому счету, шуточки. Шутить и живописью можно. Ты вот эту посмотри, последняя…

Рубенс откинул холстинку с самой большой картины, стоящей на подрамнике в углу, сказал чуть виновато:

– Названия еще не придумал, – и, как ни пытался это скрыть, уставился на Митю испытующим взглядом.

Митя подошел поближе. В живописи он был темноват, но знал, что такие картины, три в одной, четко отделенные одна от другой, называются «Триптих». Слева – поясной портрет красноармейца, сразу видно, ухаря и удальца – кубанка с красной звездой сбита на затылок, из-за под нее кудрится великолепный чуб, гимнастерка крест-накрест перевита пулеметными лентами, шашка в серебре, красные «революционные» галифе, маузер через плечо. Под уздцы он держит высокого гнедого коня с фасонно изукрашенным седлом – тут и серебряные бляшки, и цветные ленты, – и уздечка украшена бляшками, сколько хватило места.

Справа – подтянутый молодой офицерик, вряд ли старше красноармейца – а тому годков вряд ли побольше, чем Мите. Фуражка с трехцветной кокардой заломлена не хуже. Как у красного, на погонах по одной звездочке – прапорщик, – шашка не такая богатая, но офицерик положил руку на эфес с таким видом, точно прошел с ней сто кампаний. Бинокль на груди, планшет на боку, еще какой-то плоский кожаный футляр. Сразу чувствуется: оба весельчаки и пижоны, доведись им фотографироваться, снимались бы именно так, да еще коней по лихости в фотографию завели бы – у офицера в поводу красивый вороной конь, пусть и не с таким богатым седлом.

А посередине, на картинке размером вдвое больше двух других, – два низких продолговатых холмика, и к ним печально наклонили головы кони – гнедой и вороной. Перевернутая кубанка рядом, и мятая фуражка, и две сабли воткнуты в землю, и деревья рядом какие-то корявые, и небо над ними низкое, серое, печальное…

– Это что – они? – негромко спросил Митя, указывая на веселых пижонов.

– Они, конечно, – сказал Рубенс так же негромко. – Сядем вмажем?

Сели. Когда рюмочки опустели, Митя так же негромко спросил:

– Рубенс, ты что – за белых? Я никому не скажу, если что. За это и не шпыняют сейчас, в общем. Я, между прочим, с одним натуральным белобандитом знаком. И ничего ему не сделали, живет себе спокойненько. Могу познакомить, нарисуешь с натуры. Красных нарисовали столько, что и не сосчитать. А у тебя будет натуральный белобандит. Бывший журавлевец.

– Ты знаешь, надо подумать… Ну, а картина тебе как? Что думаешь своим умом?

– Сильно, – подумав, сказал Митя. – Стоят себе ребята, жизни радуются под солнышком, а потом сойдутся… И только шашечки в землю.

– Вот то-то и оно. А что до твоего вопроса – ни за каких я белых. Как и ты наверняка не за красных. За них, я так думаю, имело смысл стоять, когда они хлестались. А так… Что получилось, то получилось. Не нам судить, нам с этим просто жить… Как уж получается. Да, мы про твой заказ забыли. Принести?

– Еще бы! – воскликнул Митя.

Рубенс ушел в соседнюю комнату, вскоре вернулся, неся картину изображением к себе.

– Ты знаешь, – сказал он чуть смущенно, – как я ни старался, не получилась у меня русалка. Ну вот не видел я ее русалкой, хоть ты тресни. Бывает так с художниками. Да с тобой тоже наверняка бывало: не лезет строчка в стихотворение, хоть ты тресни…

– Бывало, – сказал Митя.

Рубенс осторожно поставил картину на свободный от красок и бутылок маленький столик, приставил к стене, заботливо чуть наклонив. Митя уставился с нешуточным любопытством.

Сверху и в самом деле было написано: «Лесная фея». На заднем плане был лес – довольно густой, с повисшей меж могучих сучьев паутиной, слабо пронизанный лучами заходящего солнца. Меж крайними деревьями и неглубоким прозрачным ручейком – широкая полоса густой зеленой травы, и в ней, вольно опершись на руку, лежала обнаженная Марина, в позе, исполненной самой что ни на есть здоровой эротики, бедра прикрыты высоким кустом багульника, одну грудь скрывает трава – но Митя-то прекрасно знал это тело и легко домысливал то, что обычному зрителю было недоступно. Марина смотрела – смотрела! – казалось, прямо ему в глаза, улыбаясь легко, беззаботно, весело, так, словно неведомая операция уже закончилась успешно и она впервые в жизни увидела Митино лицо.

А над ней… Над ней, на лужайке, сидел на задних лапах огромный, раза в три больше обычного, волк – красивый, светло-серый, смотрел опять-таки на Митю желтыми глазами. В его облике не было ни ярости, ни злости – скорее уж зоркая бдительность опытного стража, говорившего взглядом: «Только посмей обидеть…»

– Рубенс, – сказал Митя едва ли не завороженно. – Она ведь смотрит… Она видит…

– Ну вот как-то так у меня получилось, – сказал Рубенс с некоторой гордостью мастера. – Сам не ожидал, а получилась зрячая… Правильно угадал?

– Правильнее некуда, – сказал Митя. – Я ж верю, что все наладится…

– А ничего, что я этого волчару пририсовал? У лесных фей должны быть такие – стражи, слуги…

– Ничего, – сказал Митя. – Так даже интереснее. Будем считать, что этот волчара – это я…

– Лишь бы получилось… – сказал Рубенс.

– Получится, – подумав, сказал Митя. – Из шкуры вылезу…

– За удачную картину?

– За картину, – охотно сказал Митя. – И за картины. Я имею в виду, за твои. Рубенс, я, вообще-то, с творческими людьми мало знаком. Честно говоря, не знаком вовсе. Но газету читаю и наш литературный альманах проглядываю. Ага, проглядываю – интересного там мало. Но вкладка с репродукциями есть. А в газете опять-таки иногда пишут о выставках, с фотографиями. Но что-то ни разу я картин Виталия Веремеева не видел. Может, я не там смотрел? У тебя ж куча интересных картин. А их нигде нет. Я не большой знаток живописи, но сдается мне, устрой ты выставку вот хоть из того, что я уже видел, – и народу пришло бы немало.

Лицо у Рубенса стало определенно грустным, и Митя торопливо сказал:

– Ты извини, если я что-то не по делу ляпнул. Мало ли что можно по невежеству ляпануть…

– Да нет, Митрий, тема интересная, – Рубенс наполнил рюмки и покрошил колбасы. – Ты сам стихи пишешь, и, похоже, всерьез, – мы об этом подробнее потом поговорим… Вот и надо тебя к кое-каким раскладам подготовить, чтобы потом немного разбирался… Понимаешь, есть картины правильные, а есть неправильные. Одни принимают, а другие нет.

– Диссидентские? – уже чувствуя хмель по жилочкам, спросил Митя.

– Да нет, зациклило тебя на этих диссидентах… Я бы сказал, не диссидентские, а идейно невыдержанные. Ну, ты же хорошо знаешь бардов, я убедился. Диссидентщины им никто не шьет, просто песни идейно невыдержанные. Как и у Высоцкого. Вот и с картинами так, – он показал на «Первых людей на Луне», – идейно невыдержанно. И «Дружба и братство». И многие другие, которых ты еще не видел. А других рисовать просто не могу, рука не лежит. А чтобы устроить выставку, нужно быть членом Союза художников, а чтобы туда попасть, рисовать надо «правильное». Заколдованный круг. Иначе и не выставишься, и не продашь. Вот и приходится иногда… Короче говоря, на халтурку идти приходится. Деревенские дома культуры там, городские… В Доме пионеров я там целую стену расписал, помогли добрые люди, устроили… не видел? На первом этаже, справа от входа.

– Да нет, – сказал Митя. – Я, когда сюда переехал, уже по возрасту в Дом пионеров не ходил.

– Повезло тебе. Знаешь, в таком пафосном стиле: розовощекие пионеры планеры пускают, что-то там мастерят…

– Да насмотрелся, – ухмыльнулся Митя. – И в Миусске, в Доме пионеров, и в школе, и в пионерлагерях…

– Ну, тогда имеешь представление… Деньги хорошие, казенные, несчитаные, но так потом противно… А частным порядком картины продавать – мы до этого только при коммунизме дойдем, если дойдем… – Он не шатался и рюмку держал исправно, но пьян был крепче Мити (ничего удивительного, и начал раньше). – Вот такие декорации. По совести скажу, Митька: спиться боюсь. Уж сколько их сорвалось в эту бездну, разверстую вдали… Ладно. Когда-нибудь да повезет. Давай за удачу… Вот дядька у меня – баловень удачи. Как поймал удачу за хвост «Пограничным нарядом», так уже и не отпускал. Пограничники, комбайнеры, гидростроители – на гидростроителях он вообще здорово взлетел, врач на операции, сталевары и всякое такое… Теперь на космонавтов переключился. Сергей Веремеев, лауреат и заслуженный…

– Он здесь живет? Что-то я про такого не слышал, иначе сопоставил бы твою фамилию…

– Митька! – пьяно хохотнул Рубенс. – Станет тебе лауреат и заслуженный в Аюкане прозябать? Еще в шестьдесят шестом в Москву перебрался, после заслуженного. Долго он меня уму-разуму учил, да не в коня корм… Ты, может, что-нибудь из его видел? Копии часто по дворцам и домам культуры висят, парочка в учебниках для старших классов… Почтовая марка даже есть.

– Да не припомню что-то, – сказал Митя. – Кто их упомнит, правильных, с их гидростроителями…

– Ну, по совести говоря, не все, кто пробились, – правильные. Есть и талантливые. Только тоже меру знают и границу не переходят. Эти, я так считаю, классом выше. Другое дело, что Аюкан в этом плане – жуткая дыра. В больших городах пробиться легче, хотя тоже не сахар.

– А почему тебе в Шантарск не уехать?

– Тяжел стал на подъем, Митрий, честно тебе говорю. И – малышок. Тебе, извини, не понять… Вот и сижу, халтурю помаленьку, чтобы было на жизнь да на алименты, и одна надежда – вдруг в жизни что-нибудь да перемелется, оттепель какая… ладно, давай-ка о тебе, обо мне все равно больше ничего интересного. – Он пошарил в куче бумаг и достал моментально узнанную Митей папочку с его стихами. – Почитал. Очень внимательно, поверь. Не так уж у нас в Аюкане много народу берется стихи писать, да еще в твоем возрасте, с твоей простецкой биографией книжника-самоучки. Я не поэт, а потому порой буду гвоздить сплеча. Не обидишься?

– Да куда там, – сказал Митя.

– И скажу я тебе так… С десяток стихов у тебя красивых. И только. Не от жизненных впечатлений писал, а по чужим. Ну вот скажи ты мне честно: были у тебя, сопляка, в жизни роковые трагедии, любовные разлуки, такие, чтобы жить не хотелось?

– По правде, нет, – признался Митя.

– Ну вот, а ты шпаришь – красиво, но не из жизни взято. И это сразу чувствуется. Надо это как-то в себе преодолеть, что ли. На что-то другое нацелиться. Вот «Параллельные миры» и «Выстрелы из прошлого» другое дело. Там уже что-то твое есть, неподдельное. И «Баллада о пиратах» неплохая, на бардовскую песню ложится. – Он наполнил рюмки. – И совсем уж меня заинтересовал «Старый коммунист». Вот это, Митрий, говорю без дураков – оригинально. Нестандартно. Наподобие «Уберите Ленина с денег!». Почитаю? Ты скромно так не потупливайся, тебе должно быть приятно.

– Валяй, – сказал Митя с напускным безразличием.

 
Прошлое разбрызгивало сны
унтеров басами.
Прошлое смотрело со стены
синими глазами.
Бомбы становились мудреней
Год от года,
прошлое лежало – всех трех степеней —
в ящике комода,
прошлое входило в каждый дом
с фильмами о друге.
Прошлое сидело под ребром —
памяткой фон Клюге.
Но проснулось – и шуршат венки
виновато.
Будущее мялось у доски —
классе в пятом.
 

Бережно отложив листок в папочку, Рубенс примерился к опустевшей наполовину бутылке и заключил:

– Ну, по половиночке, а то интересный разговор собьется, а он у нас получается интересный… ты со стихами прорваться куда-нибудь не пробовал?

– Да пробовал, – сказал Митя. – Весной еще, ходил в Союз писателей, а там классик Пильчичаков. Ну, выставить он меня не выставил, посидел, поговорил. Стихов, правда, читать не стал – сказал, у них принимают только на машинке напечатанные. Я ж упрямый. Выписали через «Посылторг» пишущую машинку, печатать научился. Опять сходил, на сей раз взял. Читать, правда, не стал, в стол положил, сказал, в декабре будет семинар молодых прозаиков и поэтов, он меня запишет. Параллельно сходил в альманах, там взяли, обещали рассмотреть. Пришел через месяц – не рассмотрели, а там в отпуск ушли, а там опять не рассмотрели – много у них этого добра. Ну, параллельно забросил в парочку журналов – не столичных, сибирских. Стихи не вернули, ответили что-то в таком духе: работайте над собой, читайте больших поэтов, не опускайте рук, больше уделяйте внимания идейности… ваша любовная лирика нам кажется не почерпнутой из жизненного опыта, а из большой литературы… Я одного не пойму, Рубенс: чем им «Старый коммунист» не приглянулся? Писал я его не из каких-то там идейных побуждений, но получилось вроде бы вполне идейно…

– Времена, Митя, не те, – сказал Рубенс. – Я так прикидываю: не подошло оттого, что нестандартно и оригинально. Это лет пятнадцать назад проходило или чуть попозже, а потом идейность стала суконная. Вот и тормознули. Да тут о многом можно поговорить, только мы уже, чувствую, близимся к тому градусу, за которым серьезные разговоры если и ведутся, то забываются… А жаль, что я стихов писать не умею, а иногда тянет… Ну, я по-другому умею… хочешь, я тебе свои «выстрелы из прошлого» покажу? У тебя, – он кивнул на «Лесную фею», – «привет из будущего», а у меня как раз «выстрелы из прошлого»… Показать?

– Покажи, – сказал Митя, сам уже изрядно хмельной.

Рубенс вышел в соседнюю маленькую комнату, долго возился там и наконец принес большой прямоугольный сверток, в котором, без сомнения, таилась картина. Развязал шпагат, стал разматывать плотную бумагу.

– От Таньки хороню, – пояснил он. – Там тайничок – хрен найдешь. Если не знаешь, так чтоб ты знал: нынешние страсть как не любят бывших, стараются всякую память о них изничтожить. А я не хочу, у меня к ней до сих пор не все… перегорело.

Картина была больше по размеру, и Рубенс заслонил ею «Лесную фею». Наполнил стопки, но к своей не притронулся, закурил и уставился на картину определенно тоскующим взглядом.

Митя поступил точно так же.

Возле заседланного вороного коня стояла вполоборота к зрителю, положив руку на седло, светловолосая темноглазая девушка. Обнаженная. Чертовски красивая. Волосы на лбу перехвачены черным ремешком с круглым зеленым камнем. Небо было ясное, солнечное, но в глазах девушки Митя не увидел радости – скорее уж раздумье, и о каких-то малоприятных вещах. В противоположность всем картинам Рубенса, какие Митя здесь видел, эта была не подписана его фамилией и названия не имела.

– По памяти рисовал, – сказал Рубенс. – Уже после развода.

Кажется, наступал тот момент, когда подвыпившие мужики готовы делиться сердечными тайнами. Иногда, протрезвев, они об этом жалеют, иногда и нет.

– А что развелись? – спросил Митя. – Лицо у нее вроде бы хорошее.

– Кто ж говорит, что нет? – вздохнул Рубенс. – Это тебе, друг мой Митрий, урок жизненной науки… который, не исключено, и в будущем ох как понадобится. Мотай на ус – они у тебя уже вовсю в рост пошли… Женщины терпят кобелей, пьяниц, тех, кто их поколачивает, другие неприятные разновидности мужчин – а вот неудачников терпеть не могут со страшной силой. Я не говорю, что они плохие. И Карина не плохая ничуть. Будь иначе, я бы портрета дома не держал, по пьянке изрезал бы на клочки – и в мусорный бак. Ничего она не плохая. Я вот точно знаю – за семь месяцев, что в разводе, никого у нее не было. Просто им, друг мой Митрий, позарез нужно и жирного мамонта в пещеру, и тому подобного. Упорядоченная жизнь им нужна, регулярный доход и для себя, и для детей. Для детей особенно. А жить с таким вот, вроде меня, получается напряжно. Когда поженились, я в узких кругах считался таким… подающим надежды, – он качнулся и сграбастал Митю за лацкан пиджака. – Ты только не думай, что она на деньги польстилась, она не такая!

– Я и не думаю, Рубенс, – сказал Митя. – Плохо в этом понимаю! Тут хватает ума понять: здесь что-то другое, упорядоченность та самая, наверное, о которой ты говорил…

– Она самая, – сказал Рубенс. – Жадность на деньги и мамонт в пещеру – это разные вещи, Митрий. А потом как-то незаметно пошло так, что не только о мамонте – о зайцах речь не шла. Ссоры пошли, советчики объявились, других в пример ставили, что умеют жить благополучной жизнью – да родного дядю в первую очередь. Он сам приезжал пару раз заблудшего племянника спасать. Единственного и по-своему любимого. Заказы предлагал хорошие – из правильных. Только оба эти заказа меня бы минимум на год от всего этого оторвали, – он кивнул на картины у стены. – Карина злилась чем дальше, тем больше, поддался, двинул по халтуркам – только после них запивал самым натуральным образом, проституткой себя называл… Один раз при малышке, а он потом взялся маму расспрашивать, что такое проститутка и почему папа так себя назвал. Тут она и озлилась окончательно. Развод. Все козыри на ее стороне – у папы заработки нерегулярные, хорошо еще, вопрос о тунеядстве не вставал, а то бы я еще и по этой линии свободно мог огрести… А в общем разошлись мирно. Даже квартиру делить не стала – ей как раз от бабки в наследство двушка осталась на Гайдара. И с малышком разрешает видеться. Нет, она не плохая, просто меня с таким образом жизни мало кто вынесет. Вот и Таньку стараюсь отговаривать, когда опять затянет про давай жить вместе…

– А она как? Карина?

– Ну-ну-ну! – протянул Рубенс. – У нее-то все путем. Она ветеринар хороший, всю жизнь на ипподроме, сейчас будет завветсанчастью, не помню, как это у них там точно называется, но зарплата приличная, и в заведении почет. И знаешь что? Пару раз наводила обо мне справки через общих знакомых – как я, что я? Но последний раз этой зимой наводила и больше не стала – видимо, убедилась, что исправляться я не стал, по-прежнему дурака валяю… А я, Митрий, буду валять, буду, потому что другой жизни не хочу. – Он расплескал по стопкам, впервые пролив немного на стол, и Митя промокнул бумажной салфеткой. – И вот что я тебе скажу… – Он положил Мите на плечо тяжелую руку, больше подходившую грузалю. – Ты все, что я сказал, на ус намотай. Не знаю, что там дальше с тобой будет…

– А что бы ты посоветовал, Рубенс? – серьезно спросил Митя.

– Задатки у тебя и в самом деле, думается, есть. Лезь наверх, цепляясь, чем можешь. У тебя положение чуточку лучше – у тебя я что-то ничего «неправильного» не заметил. Наносного много, из чужих книг почерпнутого, – ну, так через это все прошли. Может, и найдешь свою колею, которая тебя и выведет. Но одно запомни накрепко: женщина не любит неудачников… в качестве любовников разве что любят, а для семейной жизни им нужен солидный, обстоятельный… полная противоположность мне, короче. Стабильность им нужна. И это у них врожденное. Усвоил?

– Усвоил, – сказал Митя.

– Ох, хочется думать, хочется думать… Ну что, еще за пузырем?

– Не мешало бы, – сказал Митя. – Только не мешало бы чего-нибудь послабже. Мне еще домой идти, да и тебя малость развозит…

– Малость – не многость, – энергично возразил Рубенс. – У меня упадешь, если что.

– Да мне еще пса выгуливать.

– Ну, тогда да, причина уважительная. Берем послабже. Ты как насчет мешать сильное со слабым? Крепок?

– Да вроде крепок.

– Ну тогда вперед?

…Самый страшный враг мотоциклиста – даже не гололед или мокрая дорога. Самое скверное – короткий дождь, песок смочит, но этого не видно, и если чуть-чуть недосмотреть…

Митю именно это и достало. Он примчался из отдаленного района, где дождя не было, а здесь он прошел, короткий, песок казался сухим, и стоило лишь самую чуточку пережать тормоз, что на сухой дороге не принесло бы никакого вреда…

Мотоцикл снесло – и понесло по тротуару, особенно здесь широкому, – в конце улицы располагался мебельный магазин, к нему постоянно подъезжали машины, вот для них тротуар давным-давно и расширили, так что могли разъезжаться два грузовика в ряд. Хорошо еще, машин не было, и его несло на левом боку, он считал ногой все выбоины и рытвины, которыми асфальт везде богат, а потом на одной подбросило особенно высоко, и он хряпнулся многострадальной левой ногой о высокий бордюр так, что звезды из глаз посыпались. Хорошо еще, не коленом. Но все равно, приятного было мало. Оказался возле бордюра, полежал немного, прислушиваясь к себе. Нога болела адски.