Читать книгу "Темнота в солнечный день"

– И какое отношение?

– Как к головной боли. И вполне возможной причине будущих неприятностей – для Маринки в первую очередь…

– А какие могут быть неприятности? – пожал плечами Митя. – Тем более врачи обещали, что могут вылечить…

– Если обещают, что могут, еще не значит, что смогут, – сказал Акимыч. – Медицина – дело путаное, я в госпиталях всякого насмотрелся. Так что еще не факт. Давай малость поизучаем возможное будущее. Предположим, не вылечат, так слепой и останется.

– Все равно не брошу, – упрямо сказал Митя.

– Может, еще скажешь, что жениться на ней готов? – не без ехидства улыбнулся Акимыч.

– Врать не буду, не готов, – сказал Митя. – Не потому, что она останется… такая, а как бы сказать, вообще… В общем плане.

– Вот именно, – кивнул Акимыч. – Соплив ты еще для женитьбы. И хорошо, что это понимаешь. До некоторых в твоем возрасте не доходит, бегут в загс, а потом получается черт-те что и сбоку бантик… Ну, давай просчитаем варианты… Для того случая, если ее все же вылечить не удастся.

– Погоди, Акимыч, – перебил Митя. – Нескромный вопрос можно? Ты что преподавал до того, как в завучи выслужился?

– Математику. А что?

– Да ничего, просто я примерно так и подумал… Ну и какие там у тебя варианты насчитываются?

– Не вылечили – исходим из этого. Верю, ты ее не бросишь, будешь к ней ходить и дальше. А она, соответственно, будет к тебе все сильнее привязываться. И окажетесь вы в очень уж неравном положении. Маринка – слепая, к одному месту прикована. Ты – вольный как ветер. Вокруг тебя – куча всяких соблазнов, удовольствий и развлечений. Получится, в разных мирах живете. Ну и где гарантия, что тебя однажды в твою жизнь не уволочет окончательно? Нет таких гарантий. И получится так вовсе не оттого, что ты плохой или дешевый. Просто миры разные. Ты зрячий, она слепая. Тот случай, когда люди расходятся не оттого, что один плохой, а другой хороший, – потому что жизнь сложная и на сюрпризы богатая. Ну вот… А она к тому времени успеет… ну, не говорю «полюбить», но привязаться к тебе ох как не на шутку. И каково ей будет? Получится, жизнь поломана. И кончиться может вовсе уж скверно – скажем, бритвой по венам… Что, такой уж невозможный вариант? Ну?

– Возможный, – буркнул Митя.

– Вот видишь… Как сказал когда-то один умный человек: «Возможно ли это? Конечно, возможно, раз оно не исключено».

– Это кто сказал?

– Да был один умный человек… – сказал Акимыч. – Давно уже умер…

– Великий математик какой-нибудь?

– Вроде того… Сказать что-то хочешь?

– Ага, – сказал Митя. – Теперь давай обсудим мой вариант. Я не математик, просто фантастику очень люблю, а там частенько разные варианты будущего обсуждают… Вот предположим, я на ней женюсь. Все-таки решусь и женюсь. Что, совсем уж невозможный вариант, или все же теоретически возможный?

– Возможный, – буркнул Акимыч с явной неохотой. – Коли уж речь зашла… У тебя вообще насчет бытовых условий как?

– Зашибись, – сказал Митя. – Так сложилось, что остался я один в двухкомнатной практически в центре города, окна на Дикий Лес смотрят.

– На какой лес?

– Ну, на Парк Победы, – спохватился Митя. – Мать живет отдельно. Братец поехал учиться на бурильщика и в Аюкан уже не вернется, сам говорил. Получаю, я уже говорил, очень даже неплохо. На семью хватит. Не самая скверная ситуация, а?

– А если ребенок?

Митя пожал плечами:

– Ну а что тут такого страшного?

– Ребенок при слепой матери… – задумчиво сказал Акимыч. – Это, Дмитрий, очень даже невесело. Далеко ходить не нужно – я пять лет в Обществе работаю, всякого насмотрелся… Ребенок при слепой матери – это такая засада…

– Ну что уж так уж? – сказал Митя. – В конце концов, круглосуточные ясли есть, детсад… Главное, чтоб подрос.

– Все равно. И тут подводных камней куча. Семейная жизнь со слепой женой – тоже та еще засада. А если еще и ребенок… А если приплюсовать, что может возникнуть куча проблем, какие и у вполне зрячих возникают, когда они женятся необдуманно, второпях, а потом, когда с прозой жизни столкнутся, ломаются… И здесь очень много шансов, что кончится скверно, – и совсем мизерные шансы, что жизнь у вас пойдет гладко….

– А если рискнуть?

– Рискнуть… – проворчал Акимыч. – Ты же не шахматами будешь играть, а живым человеком, неужели не соображаешь? Короче говоря, очень уж много шансов, что кончится все для Марины очень плохо, и очень мало – что все сложится хорошо.

– И что ты предлагаешь? – серьезно спросил Митя.

– А есть что предложить, Дмитрий, – сказал Акимыч. – Пришел мне тут в голову и такой вариант… Если окажется, что зрение ей не вернуть, может, тебе убиться?

– Нет уж, спасибочки, – сказал Митя, чуточку ошеломленный этим любезным предложением. – Лучше уж поживу еще, привык я к этому занятию, нравится оно мне…

– Ты не понял. Я имею в виду, якобы убиться. – Акимыч говорил серьезно, с расстановкой. – Вот предположим… Марина всех твоих друзей не знает, откуда ей знать? Приходит к ней твой якобы друг, а на самом деле человек от меня… да хотя бы Лёха, мой племянник. Маринка его не знает, они не общались. И сообщает печальную весть, что ты на мотоцикле убился. Долихачился, ага. С недельку еще пожил, успел дать друзьям, когда они тебя в больнице навещали, Маринкин адрес, просил сообщить, чтобы она точно знала, куда ты вдруг подевался, и ничего плохого не думала. Ну а пока они с ней собирались, ты и вовсе помер. Вот такие дела. Она, конечно, горевать будет, первое время изревется… но так гораздо лучше, чем если у вас всё вдребезги поломается через годик-другой, когда она к тебе вовсе уж крепко прикипит… Малой кровью, малыми потерями, говоря военным языком… Как, Дмитрий? Ты подумай как следует, может, так для нее гораздо лучше…

– И думать не буду. Не пойдет.

Акимыч закурил новую сигарету. Казалось, он о чем-то всерьез задумался.

– Значит, так… – сказал он наконец. – Значит, такая у тебя позиция? Ну, следовало ожидать… Ладно. Молчать умеешь?

– Я и так вообще-то не трепло, – сказал Митя. – Да и работа способствует. Знаешь, какие с нас расписки берут, когда устраиваемся? О сохранении не только тайны переписки, но государственной и военной тайны. Серьезно. Ну, особых таких государственных и военных тайн нам как-то не попадается, а вот мелконьких хватает. Хоть они и мелконькие, все равно официально числятся как государственные и военные тайны.

Он нисколечко не врал и не преувеличивал. Всякое бывало. Например, несколько пятиэтажек для офицерских семей стояли у самой ограды военного городка, и с лестничных площадок верхних этажей можно было совершенно точно и без помех подсчитать, сколько в городке (немаленький такой городок, километр на километр) танков и пушек. Они там стоят открыто. Это военная тайна? Безусловно. Инженер, правда, говорил по этому поводу: давно есть спутники-шпионы. Так что супостаты давно уже точно подсчитали, сколько там танков и пушек, зафотографировали на сто рядов (как и наши – ихние стоящие на виду секреты). Но все равно, военная тайна остается.

С государственными точно так же. Широкая советская общественность представления не имела, когда именно намечено достроить БАМ, – об этом ни словечка не было ни в газетах, ни в телевизоре, несмотря на всю шумиху вокруг Байкало-Амурской магистрали. А вот Митя, так уж получилось, знал точные сроки. Как-то с телеграммой ожидал секретаршу в приемной одного серьезного завода, куда приезжал не впервые. И от нечего делать запустил глаз в документы у нее на столе. В одном была указана точная дата начала и конца строительства. И на документе стояло «Секретно» – хотя содержания он был самого, на Митин взгляд, пустякового. Вот вам и государственная тайна, расскажи кому – уголовная ответственность, как значилось в той подписке, что он дал три года назад…

– Ну а если уж что-то насчет Маринки – вообще могила, – сказал Митя твердо.

– Ну вот, чтоб ты знал… У Маринки в Миусске был не то чтобы друг, не то чтобы любовник – возлюбленный. Именно так, самый настоящий возлюбленный, хотя в жизни это словечко и не в ходу. Очень уж высокопарно звучит, да. Но слово не употребляют, а понятие есть. Короче говоря, Маринка в него была влюблена по уши, дружили по-взрослому больше года, собирались пожениться, уже наметили, когда пойдут заявление подавать, – и тут она на мотоцикле влетела… Тогда еще и разговора не было, что ее могут попробовать вылечить, считали, что ослепла навсегда…

Он швырнул окурок под ноги, сердито затоптал и тут же сунул в рот новую сигарету. В приступе мгновенного озарения Митя выдохнул:

– И этот хорь слинял!

– Угадал, – сказал Акимыч, зло кривя губы. – Слинял… (и употребил прилагательное и существительное, которые в устах заслуженного учителя РСФСР, пусть и пребывавшего сейчас не на рабочем места, звучали крайне некультурно). Слинял почти сразу же. Причем, падло такое, слинял хитро. Запудрил ей мозги обстоятельно и красиво: мол, он страшно ребенка хотел, для него ребенок – мечта всей жизни, да и Маринка хотела… но какой теперь может быть ребенок? Очень уж у ребенка была бы несчастная жизнь со слепой мамой. Очень убедительно ей всё это изложил, подробненько так… Сердце у него, мол, кровью обливается, но вынужден он уйти в туман: ребенка хочется страшно, а ему уж под тридцать…

– Она поверила? – помрачнев, спросил Митя.

– Поверила. Да и многие поверили. Хотя многие и не верили. Ты сам миусский, знаешь, что это, по большому счету, маленькая деревня… Кто-то его знал плохо, а кто-то – хорошо… Мы вот с Олегом – это Маринкин батя – ни хрена не поверили. Мать тоже. Попробовала с Маринкой поговорить по душам, да где там… Маринка другое твердила, что он – человек очень благородный и поступать иначе просто не мог, она понимает… Какой там ребенок… Он так и не женился, точно знаю.

– А что за хорь?

– Да бывают такие, встречал, может… Человек приличный, солидный, с хорошей репутацией, гнили на нем не видно… до первого серьезного жизненного излома, когда гниль как раз себя и проявит. Инженер, ударник коммунистического труда, облико морале на высоте, характеристика, как у Штирлица в СД… Папа – шишка в горкоме партии… а впрочем, это к делу отношения не имеет, гнили у любого найтись может немало, неважно, кто он тем… В общем, ситуация насквозь понятная: красавица жена его весьма бы устраивала, а вот слепая красавица жена ему явно была не нужна категорически. Да и родня, начиная с мамочки, начала оравой зудеть в уши, чтоб не вздумал нянькой при слепой жене становиться. Вот он и соскочил, причем, сволочь, надо признать, изящно. Не просто слинял, а красивое романтическое обоснование подвел…

Митя произнес смачную тираду слов из десяти, среди которых цензурных как-то не имелось, даже предлогов не было.

– Вот именно, – сказал Акимыч. – Оно самое и есть…

– Так она что, не допёрла?

– Пацан ты еще, Дмитрий… Ну хотя бы в книгах читал, что влюбленную – или там влюбленного – хрен переубедишь? Если она свой предмет лучшим в мире сокровищем считает?

– Читал, – буркнул Митя.

– Ну вот. А книги частенько многое из жизни берут… Маринка, когда вышла из больницы, резанула себе вены. Сглупа, сгоряча – не вдоль по вене полоснула, а поперек, а в этом случае порез быстро затягивается, уж я-то в ранах разбираюсь… Да и не планировала ничего – схватила в ванной отцовскую бритву и полоснула. Отец с матерью дома были, когда вбежали, она уже бритву бросила, сидела на полу и плакала.

– А потом?

– Суп с котом… Успокоилась понемногу, свыклась, что жить ей теперь такой, одной… Встретиться с этим хорем не пыталась, а он, сам понимаешь, и близко не появлялся. Теперь ясно, что она пережила? И чего я боюсь? Что если такое второй раз повторится – я про варианты будущего с твоим участием, – для нее это будет… Слов не подберу. Вот, наверно, из-за этой истории я на тебя поначалу так и оскалился, когда ты обозначился возле Маринки. Да и сейчас отношение к тебе, в отличие от точки зрения, переменилось мало. Кое-как успокоилась девчонка, привыкла к вечной темноте, стала в новой жизни осваиваться… а тут ты нарисовался, и начался индийский фильм, третья серия… Дмитрий… – произнес он чуть ли не просительно. – Теперь, когда все знаешь… Может, все же убьешься? Ради Маринки?

– Хренов, как дров.

– Я ж не говорю – прямо сейчас. Через месяц окончательно выяснится, что у нее будет со зрением. Мне точно сказали: не будет никаких «будем думать». Точно станет ясно: или – или. И если окажется, что зрения ей все же не вернуть…

– То и тогда убиваться не буду, – твердо сказал Митя. – Второй раз говорю и последний: я от нее не уйду, пока сама не выгонит. Ну, вот так приворожила. Обо всем вроде поговорили, Акимыч? Я тебе честно скажу: плевать мне на твое ко мне отношение, лишь бы Маринкино не переменилось. Хорошо хоть, что точку зрения изменил… Бывай!

Он поклонился, картинно приложив руку к сердцу, отвернулся и быстро зашагал к домику. Повернул ручку и вошел – Марина замок не защелкивала.

Она сидела в кресле в том же платьице. Услышав, как он входит и снимает туфли, поднялась и уверенно направилась к нему. Чтобы обозначить себя поточнее, Митя, остановившись у двери в комнату, громкого сказал:

– Я тут задержался немного, так получилось…

– Наговорились? – весело спросила Марина, почти так же уверенно, как зрячая, положила ему руки на плечи, подняла к нему лицо, к Митиной радости, беззаботное. – Значит, ты от меня не отстанешь, пока сама не прогоню? Как приятно слышать…

– Подслушивала?

– Необходимости не было, – сказала Марина. – Вы так друг на друга орали, что глухой услышал бы… – А с любопытством продолжила: – А потом вы о чем говорили, когда ушли?

– Да все о том же, – сказал Митя. – Читал мне мораль и вежливенько просил убраться к чертовой матери, чтобы не тревожил нежную девичью душу.

– А ты ему не сказал, что девичья душа ничего против не имеет?

– Зачем? – пожал плечами Митя. – Что он, сам не понимает? Мужик-то неглупый… В общем, стороны к соглашению не пришли. Так что придется тебе меня и дальше терпеть.

– С полным нашим удовольствием… – Марина прижалась к нему и шепнула: – Митька, я тебе дико благодарна за сегодня. Чудесно все было!

– Еще не вечер, – сказал Митя. – Мы с тобой еще на концерт сходим. «Самоцветов» любишь?

– Ага.

– Они к нам через пару недель приезжают. Билетами я озабочусь, и машина будет – Гошкина.

– Серьезно?

– Да уж куда серьезней.

– Но там же столько людей будет… Не то что на пляже. Как же я… И лестницы какие-нибудь наверняка…

– Вот это уже не твоя забота, – сказал Митя. – На пляже справился – и в концертном зале тебя аккуратненько к креслу доставлю. Учитывая, что нас с Гошей двое будет, а если еще и Рубенса взять…

– Это кто?

– Виталий, с которым ты на пляже познакомилась, – сказал Митя. – Уж втроем-то мы справимся в лучшем виде…

– Митя…

– А?

Ее голос звучал чуточку напряженно:

– Митя… а как твои друзья ко мне отнеслись?

– Чистую правду хочешь?

– Конечно.

– Завидуют, – сказал Митя. – Причем открытым текстом. Серьезно.

Она постаралась скрыть облегченный вздох:

– У тебя друзья хорошие…

– Как говорил дон Румата, у меня все друзья хорошие… Марин…

– Что?

– А если тебе повернуться градусов так на девяносто и сделать ровненько четыре шага…

Это был точный маршрут к ее постели, что Марина, судя по ее улыбке, прекрасно поняла. Но мотнула головой:

– Мить, я сначала ванну приму, ладно? Хоть и лежала на покрывале, а песок под купальник набился… Подождешь?

– Как скажешь. Вот только я могу случайно в ванную забрести, честно предупреждаю. Ты уж не пугайся, если что…

– Я не испугаюсь, – жарко шепнула Марина ему на ухо. – Вовсе даже наоборот…

Ну, и какой дурак сказал, что нет в жизни счастья?

Глава девятая
Коловращение жизни в четырех эпизодах

Эпизод первый: в цепких лапах закона

Первым, как обычно, на звонок в дверь среагировал только что выгулянный Пират – с лаем кинулся в прихожую. Митя, уже одетый в свою обычную почтарскую неофициальную униформу, направился следом, бормоча:

– У нас, знаете ли, все дома…

Время было раннее, он как раз собирался в утреннюю смену. Но и подобные визиты по утрянке случались не так уж редко: обычно это кто-нибудь из кодлы, хорошо вчера погулявший, заходил стрельнуть на пиво – или, возвращаясь поддавшим на рассвете от новой девочки, горел желанием поделиться впечатлениями. Митя и сам не раз так заглядывал к кентам ранней порой.

Здравствуй, попа, Новый год! Никого из кентов там не оказалось. На лестничной площадке было тесновато: там стояли сразу четверо, трое в штатском (один постарше, двое помоложе) и товарищ околоточный надзиратель, то бишь капитан Карпухин со своей неизменной планшеткой, выглядевший гораздо смурнее обычного. А физиономии остальных трех были вовсе уж хмурые и неприветливые, отмеченные чем-то неуловимо мусоранским.

Цыкнув на Пирата, Митя чуть приоткрыл дверь и наполовину высунулся на площадку, глянул вопросительно. Тот штатский, что постарше, уперся в него тяжелым взглядом:

– Гражданин Нестеров Дмитрий Иванович?

– Он самый, – сказал Митя.

Штатский привычно выдернул из нагрудного кармана пиджака красную книжечку с золотым тиснением, раскрыл и подержал у Мити перед глазами. Как прокомментировал бы великий знаток этих дел Катай: «…в раскрытой виде, на время, достаточное для прочтения». Прелестно. Майор Ганин хрен-бы-запоминать-его-имя-отчество, городской уголовный розыск. Вот теперь следовало изобразить присущее всякому законопослушному гражданину удивление, но не переиграть. Митя надеялся, что у него получилось в должной пропорции.

– Собаку заприте куда-нибудь, – сказал майор, буравя его взглядом. – Мы к вам с долгим разговором.

– Мне на работу пора…

– Мы вам справочку выпишем… – и улыбнулся уголком рта. – А может, обернется и так, что на работу вам идти не придется, пойдете совсем в другое место…

– А в чем дело-то?

– Ознакомьтесь. – Майор протянул ему казенный бланк, где там и сям было что-то вписано от руки. Митя его прочитал вдумчиво и с неподдельным интересом: впервые в жизни знакомился с ордером на обыск, к тому же выписанным на его квартиру и на него в качестве «проживающего». Вернув казенную бумагу, пожал плечами:

– С чего вдруг обыск-то?

– Прокуратуре виднее, – бесстрастно сказал майор. – Так как, будете подчиняться законным требованиям сотрудников милиции или сопротивление окажете?

Митя пожал плечами, решив проделывать это как можно чаще – пусть уж таков и будет сценический образ:

– Да нет, зачем сопротивляться… Только справочку напишете обязательно?

– Напишем, – пообещал майор. – Собаку заприте. Минуту! У вас ведь окна на обе стороны дома выходят?

– Ну.

– С обеих сторон под окнами стоят сотрудники. Так что выбрасывать что-то бесполезно.

Митя пожал плечами:

– А зачем мне что-то из окон выбрасывать? Я сейчас.

Он закрыл дверь, рявкнул Пирату команду, и тот привычно направился на кухню. Закрыв его там и опустив на стеклянную дверь занавеску, Митя быстро выглянул в окно большой комнаты. И точно, внизу, неотрывно глядя вверх, стоял человек в штатском. Ну, так. Четверо, да еще двое под окнами, да еще два водителя (вон они, два лунохода, «бобик» и «жигуль») – что ж, можно гордиться собой, неслабую командочку выставили против его скромной персоны, никто из кодлы до сих пор такого почета не удостаивался… Тики-так.

– Пожалте, – сказал он, распахнув дверь и отступив.

Трое прошли в большую комнату, мимолетно, цепко оглядываясь. Карпухин замыкал шествие.

– Паспорт предъявите, – распорядился майор.

Чего не сделаешь для хорошего человека? Митя достал из почтарской сумки свою паспортину, давно уже не краснокожую, как у классика, а темно-зеленую. Паспорт майор просмотрел бегло и преспокойно упрятал во внутренний карман пиджака. Без улыбки пояснил:

– Может быть, отдам по завершении визита, а может, и не придется отдавать. В общем, пока у меня побудет…

– Товарищ майор… – сказал Карпухин, такое впечатление, с легкими просительными нотками в голосе. – Договаривались…

– Да ладно, помню, – поморщился майор. – Давайте. Только не затягивайте особенно, что тут в психологию играть…

– Пойдем, Дмитрий, поговорим, – сказал Карпухин, кивая на дверь в Митину комнату.

Митя вошел первым. Карпухин (пару раз бывавший по пустякам в большой комнате, но ни разу не заходивший в эту) огляделся не без любопытства. В первую очередь зацепился взглядом за застекленные фотоснимки:

– Порнографию навесил…

– Ну какая ж это порнография? – пожал плечами Митя. – Кадры из фильмов советского кинематографа, до сих пор идущие в советском прокате. Как писали на дореволюционных книгах, дозволено цензурой. Это ж «А зори здесь тихие», не узнали?

Карпухин присмотрелся:

– Вообще да… Только я на него ходил, когда он шел уже недели две, и от бани остались одни огрызки… Тоже у киномехаников покупал?

– Да так, обменом досталось…

– А вторая что за голенькая?

– «Последняя реликвия».

– Не видел.

– Зря. Хороший фильм, приключенческий.

– Я приключенческие не люблю, – отмахнулся Карпухин. – У меня в жизни приключений выше крыши, из-за вас в том числе… Если ты такой кинолюбитель, что одних голых повесил? Есть же у нас актрисы – и красивые, и не заголяются. Наталью Варлей взять или Людмилу Савельеву…

– Эти как-то больше в моем вкусе, – сказал Митя безмятежно.

И подумал: мусор есть мусор. Вместо того чтобы сразу взять кота за яйца, психологические подходцы крутит, издалека начинает, комиссар Жуф аюканского розлива…

– Тариш капитан, – сказал он, в очередной раз пожав плечами, и кивнул на дверь: – А с чего бы это вдруг уголовка по мою душу, да еще в таком количестве? Им-то я где дорогу перешел? Мы, сами знаете, как-то по «хулиганке» в основном ходим, главным образом совершенно безосновательно…

– Выломился ты, обормот, за «хулиганку», – проворчал Карпухин. – Достукался, Змей Горыныч долетался, Соловей-Разбойник досвистелся, а ты вот допрыгался… Сам не догадываешься?

– А я что? – пожал Митя плечами. – Я ничего…

– Вот тебе и ничего… У тебя что, и сесть не на что?

– Да на диван разве что, – сказал Митя, усаживаясь и доставая сигареты. – Привык я как-то на нем обитать, без всяких стульев.

– Привык… – ворчал участковый, усаживаясь. – И дивен завел какой-то идиотский, сядешь – колени выше ушей… Ну ладно, раз ты тут дымишь вовсю, я тоже закурю. Наган где?

– Какой еще наган? – пожал Митя плечами.

– Которым ты вторую неделю перед всей кодлой хвалишься. Вот интересно, патроны, две штуки, еще не отстрелял? Поленился бы ты далеко за город отъезжать, в глухомань. А по сводкам, я смотрел, никаких выстрелов за последнюю неделю не отмечено. Выстрел в городе – ЧП нешуточное, мимо сводок никак не прошло бы… Полное впечатление, ты так и не понял, во что вляпался, придурок малолетний. Ордер читал?

– Ну, читал…

– «Нучитал», – передразнил Карпухин. – Читал, да плохо понял. Квартиру они сейчас обыщут так, что любую булавку найдут, не то что наган. А зная, что ты безалаберный, как вся ваша компания, зуб даю: наган у тебя сейчас лежит… – Он кивнул на старенький комод, Митин ровесник. – Вон там хотя бы. Или в шкафу где-нибудь. Не стал бы ты для него толковый тайник мастерить: вы ж, корявые, все недозволенное чуть ли не на столе держите. Типа финок, которые у каждого второго, не считая каждого первого. И у тебя ведь где-то валяется. Кстати, это будет еще одна статья. Благодушие такое у вас оттого, что никто, в общем, ради ножиков не станет огород городить и ордер выписывать – разве что в кармане найдут, когда по другому чему-нибудь задержат. Вот ты, могу поспорить, и привык, что дома можно чуть ли не на виду держать черт знает что. Вот только огнестрельное оружие – это уже совсем другой подход… И статья другая, потяжелее вашей любимой хулиганки. Сколько в прошлом году Тимохе влепили, когда после драки в парке повязали с обрезом под пиджаком? Хоть и незаряженным, но исправным? Не забыл ведь?

– Пятерик, – угрюмо сказал Митя.

– Пятерик строгого, – уточнил Карпухин. – А строгий – это не общий, на который ваша братия по «хулиганке» и идет, если статей потяжелее в довеске нет… Вот и тебе, Дмитрий, светит как минимум пятерик строгого. И не факт, что тебя под подписку о невыезде на свободе оставят. Майор взял «бобик» с арестантским отделением, а мог бы и простой «жигуль» взять. Неспроста… Как бы не уехать тебе в этом «бобике». Твою мать! – выдохнул он в сердцах. – Митька, у меня на тебя зла не хватает, когда я смотрю, как ты сам себе жизнь корежишь! – Он обвел взглядом книжную полку под потолок, пишущую машинку на столе. – Ты ж, обормот, другой жизнью жить должен. Не этой твоей нынешней. Вон сколько книг, полки ломятся. Стихи пишешь… Нет, влез в дурацкую местную блатату по самые уши и сидишь там, как свинья в грязи… Пятерик строгого, – повторил он с расстановкой. – После такого жизнь идет наперекосяк и рассыпается в мелкие дребезги. И хрен ты развяжешься потом с зоной. Катай вон сумел, так он один на тыщу… А у тебя стержень не тот, если вообще есть должный стержень, в чем я крепко сомневаюсь. – Он присмотрелся к Мите, хмыкнул: – Ты ведь ох какой не дурак, все понял. Притворяешься героическим партизаном на допросе в гестапо, а очко-то заиграло! Заиграло, чего там. Я в милиции двадцать два года, навострился определять, когда человек спокойный как удав, а когда у него очко играет… Ну ты понял, что влип крупно?

– Предположим… – вовсе уж угрюмо сказал Митя.

– А наганчик у тебя где-то здесь… – скупо усмехнулся Карпухин. – По лицу видно… Ну вот что, Митька. Я тебя, придурка жизни, могу и вытащить. Исключительно потому, что тебе, если рассудить по уму, другая судьба положена. Без всякой кодлы, ножиков в кармане и подломанных киосков. И для этой другой судьбы ты еще не накопал окончательно. Не поздно на другую тропку свернуть. Не будь я в этом уверен, я бы с тобой разговоры не разговаривал и не старался бы вытащить. Понял? Я не добренький, мне просто смотреть противно, как ты себя гробишь. – Он тщательно загасил окурок в фирменной Митиной пепельнице, крышке картера от первого Митиного мопеда, по неопытности угробленного три года назад. – Знаешь, не так уж редко случалось, что человек вовремя сворачивал с дурной дорожки после хорошей встряски. Авось для тебя эта история с наганом той самой полезной встряской и будет… Очень хочу надеяться. Добрые советы слушать готов? А то майор там может и терпение потерять.

– Чего ж не послушать, – сказал Митя.

Вся его поза выдавала тоскливую безнадежность: ссутулился, свесил руки меж колен, понурил голову…

– Слушай внимательно, – сказал Карпухин. – Есть такая штука – добровольная выдача. Слышал?

– Краем уха, – уныло отозвался Митя, не меняя позы.

– А теперь слушай в оба. Они, – Карпухин мотнул головой в сторону двери, – особо не горят желанием непременно тебя законопатить на зону. Ты, в конце концов, не уголовник – так, мелкая сявка, блатарек дворовой… я с майором поговорил, он мужик ничего… Натворить ты с этим наганом ничего не успел, может, еще и не стрелял даже, и те два патрона так и лежат… Короче. Он тебе оформляет добровольную выдачу. Ну, обыск все равно проведут, конечно. Но от зоны ты отвертишься, даю тебе честное слово. Совсем от суда не отвертеться – все же не ножик, а огнестрельное оружие… Но получишь условное, и поменьше пятерика. Я так прикидываю по своему опыту, года три. А это всяко лучше зоны – в особенности если будешь эти три года держаться тише воды ниже травы. В вуз, конечно, не пустят – да ты ж и не рвешься… Это у тебя первый такой залёт. Ничего за тобой нет, а что есть, то недоказуемо – хитрожопые вы все же, стервецы… Даже ни одного привода нет, на учете в детской комнате никогда не состоял. Биография чистая. Характеристику на работе тебе напишут хорошую, как думаешь?

– Напишут, – сказал Митя. – За три года ни прогулов, ни выговоров.

– Ну вот. Тоже в плюс. Получаешь хорошо, денежки на адвоката, помимо государственного, хватит. В общем, отмотаешься условным. И бросишь, я надеюсь, прежнюю дурь. Да, и продавца сдашь, само собой. Тоже в плюс пойдет. Вот такой расклад. Думай побыстрее, некогда рассиживаться, не у тещи на блинах. Они там могут и подумать, что я тебя долго уговариваю, ты упираешься, терпеж потеряют… Ты парень умный, решай быстренько.

Митя поднял голову и взглянул на участкового, сидевшего с хмурым, напряженным лицом.

– А точно условным обойдется?

– Слово офицера, – сказал Карпухин. – А я им не разбрасываюсь. Будь вместо тебя кто-то другой из вашей кодлы, я бы, честно признаюсь, не стал бы благотворительность разводить. А тебя вытащу. Не ради тебя, дурака, а ради того человека, которым ты можешь стать, если вовремя за ум возьмешься. Ну? Думай быстренько.

– Ну, если уж слово офицера… – сказал Митя. – Рискну поверить.

– Вот и порядок, – облегченно вздохнул Карпухин и неторопливо встал. – Пошли?

Он вышел в большую комнату первым. Троица мусоров уже успела там удобно разместиться: майор сидел в единственном стареньком кресле у столь же старенького столика, выложив на него рыжую папку из кожзаменителя и авторучку, двое разместились на диване, где прежде спал брательник. При их появлении, видно было, оживились.

– Вот, товарищ майор, – сказал Карпухин. – Гражданин Нестеров хочет сделать добровольную выдачу…

– Есть мозги у гражданина Нестерова, – кивнул мэнор. – Ну, делайте тогда.

Распахнув шкаф, почти пустой – брательник, понятно, увез в Шантарск все свои пожитки, Митя нагнулся, достал из-под старого ватника наган и, держа за ствол, рукояткой вперед протянул майору. Старенький был наган, вытершийся добела, деревянные щечки рукоятки изрядно выщерблены.

Майор сцапал револьвер, как собака кость, честное слово. Привычно, сразу видно, взвесил на ладони. Лицом он, как и положено опытному мусору, тем более из уголовки, владел отлично, но Митя все же отметил промелькнувшее удивление. И прекрасно знал, чем оно вызвано: наган был гораздо тяжелее обычного. Ничего удивительного для того, кто знал, в чем фокус: неведомый умелец, хорошо с этим наганом поработавший, отсоединил боковинку справа и залил внутрь, где раньше пребывали пружины (какие именно, Митя, в оружии не разбиравшийся, понятия не имел, знал только, что из-за них взводился курок и вертелся барабан), расплавленного свинца.

Майор попробовал провернуть барабан. Барабан не провернулся. Это было технически невозможно; в ствол был забит металлический штырь, проходивший через верхнее гнездо барабана и упиравшийся в то отверстие, через которое бил по капсюлю ударник.

Направив наган дулом вниз, майор попробовал взвести курок. Не получилось. Нажал большим пальцем сильнее – без толку. С чего бы курку взводиться, если ударник был аккуратно спилен и курок намертво приварен. Ну и для пущего изящества в стволе внизу были просверлены две дырки диаметром с полсантиметра каждая, сквозь которые можно было разглядеть тот самый металлический штырь.