Читать книгу "Темнота в солнечный день"

– Так я, выходит, на розыгрыш купилась…

– А я что тебе объясняю?

– И что делать? – спросила Юлька чуть растерянно.

– Вот уж никак не уходить, – уверенно сказал Митя. – Если уйдешь, получится, что она тебя обыграла, оконфузила зеленую малолетку. Я сейчас пойду ее немножко воспитаю, ты пока на лавочке посиди – я ее простыми русскими словами воспитывать буду. И вот что… Совсем было бы хорошо, если бы ты, пока я там ей мораль читаю, сама придумала какую-нибудь реплику поядовитее и поубойнее. Вот тогда уже Лорка будет по уши в конфузе. А ты покажешь, что никакая ты не зеленая малолетка. Сумеешь что-нибудь придумать? В пошловатом взрослом стиле? У тебя ж язычок острый, я давно убедился…

– Попробую, – с многозначительной решимостью пообещала Юлька и села на лавочку, положив плащик на колени.

Митя пошел во времянку. Все тут же уставились на него.

– Что за непонятно что? – недоуменно спросил Батуала.

– Лорка, душу твою… – сказал Митя. – Я потом хрен горчицей намажу и в попку тебя отжарю. Горчицы у нас еще две баночки… Ну на хера ты Юльке такое ляпнула?

И в точности повторил для всей честной компании, что именно.

– Очень даже неумно… – покрутил головой Батуала, и Сенька согласно кивнул. – Зря ты с ней так. Хорошая девчонка, моментально в компанию влилась, да вдобавок Митькина лирическая симпатия… Может, точно насчет горчицы подумать, и в три смычка?

– Ну, ребята… – сказала Лорка покаянно. – Ну, не удержалась. Такая забавная у Мити целка, сразу начала взрослую строить… Я и не утерпела.

– Можно подумать, сама целкой не была… – проворчал Батуала. – Что, убежала?

– Да нет, на лавочке сидит, – сказал Митя. – Я ей сказал, что буду Лорку на матах таскать, так, чтобы не слышала. Короче, я ей дело предъявил так: у нас, мол, есть обычай новичков испытывать всякими розыгрышами, а Лорка, подбухав, влезла от большого ума, когда никаких розыгрышей уже и не нужно было.

– Толково, – сказал Батуала и посмотрел на Лорку с каким-то нехорошим интересом. – Веди Юльку, а я уж подыграю…

Когда Митя вошел, пропустив вперед Юльку, взял у нее плащ и снова повесил за петлю для пуговицы, увидел, что Батуала взялся за дело всерьез. Первая от кухни занавеска была отдернута, на кровати ничком лежала Лорка, а Батуала грозно возвышался над ней с наполовину намотанным на кулак солдатским ремнем.

– Такие дела, Юлечка, – сказал он, поигрывая ремнем. – Накосячила Лариса Федоровна по полной программе…

– Я нечаянно… – пискнула Лорка, не поднимая головы.

– За нечаянно бьют отчаянно, – сообщил Батуала. – Не знала? Юль, как скажешь: задрать подол и влепить пяток горячих, чтобы в следующий раз шутки поумнее выбирала? И долго сесть не могла? У нас законы суровые, но справедливые: она не тебя обидела, она всех нас обидела. Еще подумаешь теперь, что мы все тут сексуальные уроды какие-то…

– Ой, ну не так уж жестоко! – воскликнула Юлька искренне. – На первый раз и простить можно.

Батуала с неудовольствием отступил, сматывая ремень с кулака:

– Вставай уж… прощенная.

Когда Лорка встала с нешуточной радостью на лице (от Батуалы и в самом деле можно было очень даже свободно получить ремнем по заднице, числились за Лоркой и до того разные мелкие косяки, не тянувшие пока на серьезную экзекуцию), Юлька подошла к ней почти вплотную и с ангельским взглядом, ангельским голоском сообщила:

– К сведению некоторых… У нас с Митей кровать получше, чем эта развалюха. И халатиков я чужих не ношу, только свои.

И смотрелось это, и прозвучало крайне эффектно – еще один прием из богатого женского арсенала (пусть эта женщина пока и не женщина). Батуала за спиной Юльки показал Мите большой палец, потом распорядился:

– Прощенная! В темпе одна салатики крошить. Пора рассказать обстоятельно, как меня в гестапо пытали…

Салаты объявились на столе с поразительной быстротой. Разлили по новой. Батуала особо не чванился и нос не задирал, но сидел с нескрываемой гордостью на лице.

На что у него были все основания. С этого дня Батуала стал легендой аюканской хулиганистой молодежи, о чем, правда, многие еще не знали, но такие вести по городу разлетаются лесным пожаром.

Ни один нормальный парень не станет хвастать, что попал на учет в детской комнате милиции или заработал привод, а то и пятнадцать суток. Дело это настолько обыденное, что хвастуна тут же обсмеют и припомнят длиннющую вереницу его предшественников – кое-кто из которых и под условный срок попал, а то и на зону.

С Батуалой произошло нечто уникальное – его таскали в КГБ. В том мире, в котором они жили, главным, неотвязным и опасным врагом была именно что милиция. А КГБ для них был примерно тем же, что снежный человек – все про него слышали, но никто никогда не видел. Обитали в параллельных мирах, как выразился однажды Митя, сроду не пересекаясь.

А вот Батуала ухитрился пересечься, не будучи ни шпионом, ни диссидентом, – и тех, и других в Аюкане сроду не видели. Решив недавно, что его в августовской зарплате малость обсчитали на ночных сменах, отправился цапаться с Клавой Шертыгашевой, инженером из отдела труда и зарплаты. Чистокровнейшей сагайкой – из-за чего весь сыр-бор и разгорелся, спор получился долгий и накаленный, и Батуала сгоряча обозвал Клаву «сарликом». «Сарликом» зовется обычный як, каких на юге Сагайской области разводят немало, и для сагайцев это словечко отчего-то (никто толком не знает почему) считается в сто раз более оскорбительным, чем «чурка» или «чучмек» для среднеазиатов. Клава, девушка исключительно красивая (среди сагаек встречаются сущие Василисы Прекрасные), но вредная и склочная, тут же накатала на Батуалу заяву в КГБ, указав всех трех присутствовавших при склоке свидетельниц из того же отдела. Что она там накалякала, так и осталось неизвестным, но через два дня Батуале пришла повестка.

Вот он и живописал теперь свое посещение загадочного учреждения. Очень похоже, ему хотелось изрядно приврать, но он не знал, как это искусно сделать – с милицией все было бы гораздо проще. В итоге повествование оказалось довольно скучным: сидевший в довольно простеньком кабинете под портретом Железного Феликса мужик в штатском то напускал на себя суровость, то, по выражению Батуалы, «мягкие подходцы стелил, чекист хренов». Больше всего, по мнению Батуалы, это напоминало школьную политинформацию или комсомольское собрание с проработкой: мужик прочитал ему длиннющую лекцию о равенстве и братстве равноправных советских народов, о недопустимости оскорбления национальных чувств в эпоху развитого социализма, пусть даже и безобидным вроде бы словом «сарлик». Ну, еще мягонько намекал, что Батуала может вступить на скользкую дорожку, так что лучше бы заранее остановиться. Мимоходом поинтересовался, слушает ли Батуала зарубежные клеветнические голоса (в каковом занятии, все знали, Батуала никогда не был замечен за всю свою сознательную жизнь).

Батуала, закаленный общением с милицией, оказался на высоте. Словца лишнего не обронил, старательно изображал сибирского валенка, сгоряча ляпнувшего что-то не то. И в заключение с простецким видом поведал, что лично он к сагайцам относится именно так братски, как учат партия и лично товарищ Леонид Ильич Брежнев. Протокола, в отличие от мусоров, чекист не вел. Батуала сообщил еще, что у него есть и кент-сагаец, а год назад крутил роман с красивой сагаечкой из педагогического техникума (и то и другое была чистая правда). В общем, у него создалось впечатление, что чекисту попросту скучно заниматься всей этой ерундой, но он умело скрывает. Все репрессии свелись к тому, что гэбист подсунул Батуале на подпись бумажку, где говорилось, что с ним проведена профилактическая беседа. После чего распрощались.

Одним словом, если разобраться, не бог весть что, но все же, как ни укрути, только один Батуала мог похвастать, что его тягали в КГБ, и на почетном пьедестале ему явно предстояло долго еще оставаться в гордом одиночестве.

– Одного побаивался, – признался Батуала. – Вдруг возьмут да вербанут, как в кино. КГБ все-таки, столько про него плетут… А потом подумал: ну вот на хер мы КГБ, чтобы кого-то из нас в стукачи вербовать? Это Карпухе насчет нас стукачи жизненно необходимы, а чекистам глубоко плевать, кто ларек с арбузами подломил и кто тот «запор» в лес укатил….

Доцент с Сенькой согласно кивнули. Правда, Юлька, слушавшая с большими глазами, чуть поежилась:

– Страшноватенько… КГБ все-таки…

– А ты знаешь кого-нибудь, кому бы они хвост оттоптали? Или слышала хотя бы? – спросил Митя.

– Неа… – созналась она.

– Вот то-то. Я тут подумал… Мы, мужики и леди, получаемся как чукчи. Очень уж в разных местах они живут, и нет у чукчи рефлекса какую-нибудь кобру бояться. Медведь – другое дело. Вот мы и есть вроде чукчи, а милиция – вроде медведя… Выпьем, что ли, за КГБ? Кто, кроме нас, за них выпьет? Совершенно по Высоцкому: давайте ж выпьем за тех, кто в МУРе, за тех, кто в МУРе, никто не пьет…

– А выпьем, – сказал Батуала, разливая. – Так-то он мужик не вредный, статьями не пугал, не то что наши мусора, в основном коммунистическую мораль читал. Тоже «Опал» курит…

И они выпили за КГБ, за который никто не пьет. Вполне возможно, в КГБ, узнав об этом, тихо умилились бы, но откуда ж они узнают?

Ну а потом началось обычное веселье. Передавали друг другу гитару, Сенька спел по заказу Лорки «Проходит жизнь, проходит жизнь, как ветерок по полю ржи», Митя по заказу Юльки – «Кудрявый клён». Потом врубили магнитофон, периодически отходя к столу, чтобы оросить душу вином, танцевали шейк и медляк. Немного подискутировали, не купить ли сюда дешевенький телевизор, но большинством голосов решили, что не стоит – раз в сто лет увидишь что-нибудь интересное. Хотя, вообще, подумать надо – пару раз посиделки пришлось переносить как раз из-за того, что в программе объявлялось что-то завлекательное.

К нешуточному Митиному удовольствию, Юлька в компанию прекрасно вписалась. Танцевала она хорошо – гимнасточка! Анекдотов знала много, рассказала даже пару «с картинками», из относительно приличных. Во время игры «в бутылочку» не жеманилась и не отнекивалась, когда горлышко указывало на нее, а вот донышко – не всегда на Митю, часто и на Батуалу с Сенькой. Ну, к этому следовало относиться спокойно – поцелуи в «бутылочке», в общем, и не настоящие, мимолетные, несерьезное чмоканье, из-за которого никто ревновать не будет, – игра такая. Уж никак не «девятка», про которую они были наслышаны и с удовольствием бы сыграли, да вот случая не подворачивалось, хотя надежды они не теряли…

Что до алкоголия, Митя поначалу следил за Юлькой зорким соколом, но понемногу убедился, что беспокоиться нечего – Джульетта пила осторожно и понемножку, да и курила редко. С этой стороны все было в порядке.

В какой-то момент он перехватил выразительный Юлькин взгляд, посмотрел на часы и решительно встал из-за стола, и следом встала Юлька. Времени оставалось как раз на культурную программу, которую они на этот вечер себе отвели. Батуала с Сенькой смотрели понимающе и уговаривать посидеть еще не стали. Митя подал Юльке плащ – это с ней, судя по всему, тоже проделывали впервые в жизни, она не сразу попала руками в рукава. Попрощались (Митя проигнорировал циничную Лоркину улыбку – она-то успела хорошо поддать), вышли во двор, а там и на улицу.

Митя уже привычно обнял Юльку за плечи, она его за талию, и они очень неторопливо пошли по плохо освещенной улице, сплошь застроенной частными домами, как почти весь этот район. До их любимого детсада не так уж и далеко, но гораздо приятнее пройтись вот так, в обнимочку, неторопливо, а не нестись как на пожар или чтобы успеть к закрытию винного ларя.

– Ну, как тебе наша компания? – спросил Митя с любопытством.

– Знаешь, мне так понравилось! Совсем взрослой себя почувствовала. И парни у вас приличные, никто ни разу не сматерился, ничего такого…

– Будешь теперь к нам ходить?

– При любой возможности! Вот только… – Она замялась. – С Лоркой как-то не складывается. Она меня подкалывает постоянно, я быстро поняла…

– Ну, это уж ваши женские тонкости, – усмехнулся Митя. – Ревнует немножко, или как там это у вас называется. Пока тебя не было, она в нашем замке была единственная дама, а тут – трах-бах! – появляется неизвестная красавица… И Прекрасных Дам становится две. Не всякая спокойно примет. Вообще, если подумать, это не только к такой вот вечеринке относится. Я-то помню: в школе у девчонок то же самое, даже в младших классах цапаются за авторитет, за звание первой красавицы и все такое прочее. Чем старше класс, тем больше поводов для соперничества. Сама наверняка знаешь.

– Еще как! Столько можно порассказать, и про наш класс, и про всю школу…

– Ты, главное, не давай ей тебе на шею сесть и ножки свесить. Сама не заедайся, но не спускай. Она подколку – ты ей подколку. Сумеешь ведь?

– Сумею, – заверила Юлька. – С богатым школьным опытом…

– Ты ее с самого начала хорошо подколола, – сказал Митя. – Насчет кровати и халатов. Я тебе мысленно аплодировал, правда. Высший класс получился.

– Класс-то класс… Но она ж теперь наверняка будет думать, что мы с тобой и в самом деле…

– Ну и пусть думает, – безмятежно сказал Митя. – Плюнь и разотри.

– Митя… – Юлька явно замялась. – Скажи по правде: ты своим не хвастал, будто мы уже… Я ж знаю: мальчишки любят хвастать, когда было и когда не было.

– Ты ваших школьных мальчишек имеешь в виду?

– Ага. С другими я и не общалась пока… кроме вас.

Митя искренне рассмеялся:

– Юлечка, я ж свои старшие классы помню. Говорю тебе авторитетно: из таких вот трепачей хорошо если один из десяти уже попробовал. Остальные мульку гонят, солидности придают.

Юлька спросила медовым голоском:

– А вот лично ты, интересно…

– Ну каюсь, и я пару раз насвистел. Хотя, если уж откровенно, невинность потерял на выпускном, в родной школе, в родном пустом классе. Ну, дело житейское – такая трепотня. Скажешь, у вас нет девочек, которые с важным видом пургу несут, что они уже сто раз, да не с мелкотой-одноклассниками, а с людьми взрослыми и солидными? Которые их на машинах катают и в рестораны водят? А на самом деле один известный предмет только на картинках видели? В мое время таких хватало, наверняка и сейчас, а?

– Ну конечно, – засмеялась Юлька. – Любила бы посплетничать – столько бы про таких рассказала, только я сплетничать не люблю… Так как, Митя?

– Не бери в голову, – сказал Митя. – Понимаешь, у нас такое совершенно не в ходу – врать, будто уже было, когда еще ничего не было. Поколение другое. Ты уж извини за вульгарность, но у нас и без того девочек было столько, что нет нужды еще и вымышленные подвиги придумывать.

– Ах, вот оно в чем дело… – хмыкнула Юлька. – Не в высоких моральных принципах, а просто в том, что вы уже сытенькие?

– Знаешь… Если подумать, дело, наверно, и в том, и в том. Жизнь наша такая: что ни возьми, простого мало, все сложно… А ты, значит, совсем не боялась, что наша лихая братия, когда набухается как следует, возьмет и… обнаглеет?

– Нет, – сказала Юлька без малейшей рисовки. – Ты только не задавайся, не зазнавайся, гордостью не пыжься, но я вот что скажу… Я как-то сразу поняла, что тебе можно доверять, а потом убедилась, что и другим тоже. Вы все – нормальные парни, девушке с вами не страшно, даже с пьяными.

Естественно, после таких ее слов ничего другого не оставалось, кроме как остановиться у штакетника, притянуть ее к себе и поцеловать так, чтобы у нее дыхание перехватило и из объятий выскользнула полузадушенной – в хорошем смысле слова. Когда они пошли дальше, Митя спросил:

– Может, теперь и Женьку уговоришь с тобой пойти? Поручишься за нас за всех. Видела ведь, как Сеньке без нее было скучно?

– Попробую, – сказала Юлька. – Понимаешь, она девочка домашняя, робкая, да еще эта история с Инной…

– Что за история?

– Инка – наша подруга, мы с ней за одной партой сидим. Она в июне познакомилась через кого-то со взрослыми парнями вроде вас и пошла к ним на вечеринку, когда пригласили. Из девочек она там была одна, а парней – четверо. Причем заметь – все не работяги, а студенты политеха. Инка – девочка начитанная и далеко не дура, но разговоры там иногда шли такие, что она и половины не понимала. Сама рассказывала: сидела и радовалась втихомолку, что познакомилась с такими культурными ребятами: стихи читали, о разных научных проблемах спорили. Ага… Когда они немного подбухали, начали приставать, чтобы Инка с ними занялась групповым сексом. И ведь не так уж и набухались, вполне были в разуме. Это у них философия такая оказалась: весь просвещенный и цивилизованный Запад давным-давно занимается групповым сексом, значит, и мы не должны отставать. Очень подробно это Инке изложили, с умными учеными словами… Объяснять стали, чему именно научат…

– И чем кончилось? – с любопытством спросил Митя.

– Обломом, – фыркнула Юлька. – Инка – девочка решительная и резкая, когда надо, это не Женечка-тихоня… Схватила какой-то графин, встала у окна и спокойненько так сказала: сейчас разобьет окно и будет орать на всю улицу, что ее насилуют. А этаж был второй, улица людная, времени всего-то пятый час дня… И разбила бы, будь уверен. Ну, философы струхнули и дали ей спокойно уйти. Только на прощанье обругали по-своему: отсталой, дунькой деревенской, всякими такими словечками. А Инка за словом в карман не лезет, и язычок у нее острый. Она им, когда уже открыла дверь, сказала примерно так: на этом вашем цивилизованном Западе, давно известно, и мужики друг друга в попу понужают. Вот вы сначала эти просвещенные традиции освойте, друг на друге потренируйтесь, а потом к девочкам с групповым сексом лезьте. Рассказала нам потом – вот Женька теперь и боится взрослых вечеринок панически. Ну, я ее попробую убедить, что и приличные компании есть…

– Да уж попробуй, – сказал Митя. – Сенька рад будет.

– Приличные-то приличные… – каким-то загадочным тоном сказала Юлька. – Вот только занавесок у вас там три. Значит, и кроватей три? Вы туда девочек водите, да? Нет, я не сомневаюсь, что по согласию. Но водите? Молчишь? – Юлька засмеялась. – «Адъютанта его превосходительства» помнишь? «Пал Андреич, вы шпион?» – «Видишь ли, Юра…»

– Ну ладно, – сказал Митя. – Водим. Не извращение же, в конце концов. И люди мы взрослые. И девочки совершеннолетние, и никто их не принуждает. – Он решил согласно правилам честной мушкетерской дуэли ответить ударом на удар. – Я ж тебя не спрашиваю, как получилось, что ты довольно умело целоваться научилась…

– А я могу рассказать, если хочешь, – спокойно сказала Юлька. – Ничего тут стыдного нет. Весной, в последней четверти, я с одним мальчиком задружилась. Из десятого. Месяца полтора дружили. Мне даже завидовали некоторые, а одна его одноклассница из ревности даже мое пальто в раздевалке мелом сплошь исчертила. Я потом в школе полтора часа торчала, мел счищала, но все равно пришлось пальто в химчистку отдавать. Вот… Видный такой был мальчик, в футбол за школьную команду играл, читал много, мне стихи читал. Полтора месяца все шло отлично, а потом… – Ее голос зазвучал грустно. – Он мне стал под юбку лезть. В самом прямом смысле. При каждом удобном случае, со страшной силой… И чуть ли не открытым текстом стал твердить, чтобы я с ним спала. Иначе бросит. Не думай, я в него не влюбилась, – торопливо добавила Юлька. – Просто он мне очень нравился. Но все равно, я была не готова… я и сейчас не готова. Так ему и сказала. Он не сразу отстал, где-то через недельку, когда понял, что я не уступлю. Но отстал. Да еще на прощанье мне пару гнусностей сказал. Не матом, но лучше бы матом….

– Это как?

– Ну, понимаешь… Повторять не хочется. Примерно так: таких, как я, дешевок, в школе три этажа. Хоть я из себя и строю принцессу, а все равно в конце концов дам какому-нибудь блатарю в подвале после бутылки портвейна…

– Сучонок… – покрутил головой Митя. – Это он от обиды, ты разве не поняла?

– Да поняла… И все равно неприятный осадок остался. Ты не думай, все давно забылось и не колышет. – Она помолчала и с некоторой тревогой спросила: – Митя, я в твоих глазах не сильно упала?

– Да чепуха, Юлька, – искренне сказал Митя. – Даже приподнялась чуточку: оказалась умницей и не стала на эту дешевую приманку ловиться: «Или дай, или брошу». А ведь некоторые дуры ловятся…

– Значит, ты ко всему этому спокойно отнесся?

– Ну а как же иначе? – пожал плечами Митя. – Юль, мы с тобой не вчера на свет вылупились. У каждого было прошлое, ошибки какие-то… Да они у всякого, если покопаться.

– Спасибо, ты хороший, – сказала Юлька, чуть теснее прижавшись к нему. – Я тоже понимаю: у тебя прошлое, да ты и постарше. Так что не думай, я к этим вашим занавесочкам спокойно отношусь. Взрослая жизнь, что скажешь… Митя…

– Да?

– А вот такой нескромный вопрос: почему ты мне ни разу стихов не читал? Не обязательно тех, что сам пишешь, вообще…

– Как-то не подумал, – сказал Митя. – Вот честно, как-то не было такой привычки.

В некотором смысле он ничуть не врал. Первый раз в жизни он читал стихи девушке недели три назад – Марине посреди очередной жаркой приятнейшей ночи. А вот после этого стихов друг другу они не читали, убедившись в полнейшем несовпадении вкусов. Это любимые фантасты, вообще многие писатели у них оказались общие, а вот с поэзией, быстро выяснилось, обстояло с точностью до наоборот. Митя тащился – вульгарное выражение в применении к поэзии, но что поделаешь – главным образом от Киплинга, Марина прямо-таки млела от Ахматовой (которую Митя терпеть не мог, ахматовские стихи ему казались какими-то неестественно вычурными, тщательно слепленными так, чтобы было красивше). Так же обстояло и с остальными. Устроив как-то своеобразный вечер поэзии (истины ради, опять-таки в постели) и перебрав каждый свою дюжину любимых поэтов, выяснили, что общий любимец у них один – Вознесенский. И после этого больше друг другу стихов не читали, зато о прозе говорили много.

Вообще-то, точности ради, у Мити раз десять бывали этакие «поэтические вечера», но это было совсем другое дело. Когда, собравшись немаленькой компанией, охмуряли телочек, с которыми только что познакомились, для ускорения процесса, чтобы дать понять новоснятым девочкам, что они не какая-то тупая блатата с окраины, а ребята культурные и интересные, кто-нибудь, чаще всего Батуала, гордо заявлял:

– Девчонки, мы не что-либо где, а где-либо как! У нас даже свой поэт есть!

И торжественно предъявлял публике Митю, уже к этому привыкшего и державшегося без всякой робости. Ну, и Митя читал стихи, в основном свои, реакция была разная: попадались девицы, которым и любые стихи, и любые поэты были до лампочки, попадались, наоборот, тащившиеся от того, что вдруг оказались в компашке, где есть самый настоящий поэт, пусть пока нигде и не напечатавшийся. (Правда, встречались и такие, что заявляли, будто Митя все врет и попросту надергал откуда попало чужих стихов. А как им доказать, что они глубоко заблуждаются, если у него ни одного напечатанного стихотворения нет?) Словом, «поэтические вечера» – это нечто совсем другое, чисто утилитарное и, по большому счету, к высокой поэзии вряд ли имевшее отношение.

– Митя, – сказала Юлька. – А ты бы мне стихи почитал, если бы я попросила? Или тебе поперек души?

– Да нет, что ты, – сказал Митя. – Я для тебя и звезду с неба… Что там стихи читать…

– И свои можешь?

Он сказал честно:

– Вот свои было бы чуточку неудобно.

– Ой-ой-ой! Какие вы, поэты, скромные!

– Да какой я поэт, – сказал Митя. – Так, бумагу пока пачкаю… Хорошо, почитаю. После горячего поцелуя я и не на такие подвиги способен…

– Будет тебе горячий поцелуй, – пообещала Юлька. – И даже не один. И даже не только он… – Она засмеялась. – Я же сто раз читала: вас, поэтов, вдохновлять надо. Если прекрасная дама вас не будет вдохновлять, вы и застрелиться можете или там уксусу выпить… А потом лет через сто будут меня всякие критики ругать: загубила на взлете великого поэта, стерва такая, не вдохновила вовремя… А тебе тем временем памятник будет стоять рукотворный…

– На фига мне памятник? – искренне сказал Митя. – Чтобы голуби на голову гадили? Большое удовольствие…

Юлька помолчала, потом спросила словно бы осторожно:

– Митя, а мне ты можешь стихи написать? Я не говорю про меня, просто – мне. Не знаю ни одной девчонки, которой бы стихи писали. – Она засмеялась. – В прошлом году, правда, Оле Карагановой стих принес один обормотик, который за ней хвостиком ходил. Только Жанка уже через неделю раскопала, что он не сам написал, а из журнала «Молодость» стянул. Причем из свежего номера, думал, никто, кроме него, журнала этого не читает. Жанка смеялась: ему бы, дураку, взять какую-нибудь старую книгу, которую все забыли, никто б и не разоблачил. Жанка стихи любит и хорошо знает. Ох и обсмеяли мы его потом, по всей школе разнеслось…

– Нет уж, – сказал Митя с некоторой законной гордостью. – Меня разоблачать не придется, мы и сами могем собачью конуру сколотить… Заметано. Почитаю. И чужие, и свои. А потом и написать попробую, только уж честно предупреждаю: что получится, то и получится…

– Да что бы ни получилось. Лишь бы это было мне. Так и напиши сверху: «Только Юле». Ладно?

– Да я много чего могу написать, – усмехнулся Митя. – Скажем: «Очаровательной Юлечке с жаркими губками». Как?

– Не надо этих всяких красивостей, – серьезно сказала Юлька. – Просто «Только Юле». Мне и так будет очень приятно.

– Сделаем, – сказал Митя.

Вот и пришли. Далеко не в первый раз привычно открыли калитку, прошли по темному двору мимо качелей и прочих малышовых забав, устроились в беседке, которую уже как-то привыкли считать чисто своим личным владением. И действительно, только раз за пару недель они натолкнулись на посторонних, однако не на конкурентов по амурному фронту. Едва войдя в калитку, увидели в беседке пару сигаретных огоньков и пьяный бубнеж на два голоса. Юлька схватила его за рукав и зашептала, что лучше уйти, но как раз моросил дождик, и не хотелось под ним таскаться в поисках крыши над головой – он вообще-то знал парочку подходящих мест, но они были слишком далеко, а время уходило. И Митя решил отступить не раньше, чем убедится в превосходстве противника. И фонарик по въевшемуся почтарскому рефлексу был при нем, и подаренный брательником на последний день рожденья маленький транзистор…

Так что он действовал быстро и решительно. На ощупь покрутил колесико, отыскал диапазон, где не было ничего, кроме громкого треска-шороха разрядов, вывел на максимальную громкость, шепнул Юльке, чтобы оставалась у калитки, а в случае чего убегала со всех ног, – и решительно, стараясь шуметь ногами, направился к беседке. С порога включил фонарик, поймал лучом двух персонажей, удобно расположившихся за столиком. На столике стояли две бутылки портвейна «Кавказ», лежала на газетке краюшка хлеба и разодранный прямо в обертке плавленый сырок. Стакана Митя не заметил – наши люди, братья-славяне, из горла лопать приучены. Но главное – эта парочка никак не годилась в достойные противники, вообще в противники – два потрепанных хлипких ханыжки с пропитыми напрочь ряшками. С подобными питекантропами ребята из кодлы разделывались на раз, а уж сейчас, с замышленным Митей планом…

– Э, ты чего? – недовольно проворчал один, закрываясь ладонью от яркого света.

Подпустив в голос как можно больше металла, Митя осведомился:

– Значит, распиваем, граждане?

И выдержал театральную паузу. Транзистор в левом внутреннем кармане куртки трещал, ухал и скрипел, что крайне походило на работу портативной милицейской рации. Ханыги помаленьку стали осознавать, что, похоже, влипли в историю. Хорошо слышали, как трещит «рация», ну а люди в их положении, особенно такие вот ханурики, обычно не шумят о нарушении гражданских прав и не требуют предъявления документов. Митя и сам на их месте сидел бы тихой мышкой.

– Да мы это… – неуверенно пробормотал второй, выронив недокуренную сигарету.

Митя отчеканил:

– Да вы это распиваете спиртные напитки на территории детского учреждения. Вещественные доказательства на столе.

– Оно ж закрыто…

– И от этого общественным местом быть перестало? – язвительно спросил Митя. – Детские уверточки, гражданин… Ну что? Факт налицо. Со мной дружинница, вон там, у калитки, свидетель есть. Да и свидетеля никакого не надо, вон у вас на столе нехилый банкет. Ну что, вызываем воронок, едем на Щепочкина? Или проще сразу в трезвяк, кому вы на Щепочкина нужны?

– Начальник! – воззвал один исполненным неописуемой надежды голосом. – Мы ж ничего такого, сидим просто… Досточку на три копейки не сломали, едва первую раскупорить успели… Может, мы уйдем просто, и все? Начальник, будь человеком!

У Мити не было никакого желания устраивать долгие садистские забавы, и Юлька ждала в тревоге, и, признаться, он и сам пару-тройку раз оказывался на их месте.

– Ладно, алконавты, – сказал он помягче. – Ваше счастье, что у меня смена кончается, а с вами еще черт знает сколько возни… Сдернули быстренько подальше, пока я добрый!

И посторонился. Ханурики, схватив бутылки, ринулись наружу, позабыв скудную закуску на газетке, вспугнутыми зайцами промчались мимо Юльки, свернули вправо, к нефтебазе, и в мгновение ока исчезли из виду. Ручаться можно, остановятся и переведут дух где-нибудь очень далеко отсюда – как и Митя бы на их месте.

Юлька так смеялась, что целоваться смогла очень не скоро.

Ну а сейчас они оказались в тишине и одиночестве.

О стихах больше не говорили, вообще долго ни о чем не говорили. Юлькин плащик очень быстро оказался расстегнут и распахнут. В последние дни в их отношениях обозначился приятный прогресс – теперь, кроме поцелуев, Мите позволялись вольности руками, правда, с оговоркой «не особенно пошлые». Поскольку Юлька категорически отказалась словесно сформулировать это понятие, пределы, за которыми начинались «особенные пошлости», Мите пришлось устанавливать экспериментально, что оказалось, понятно, процедурой долгой и, что греха таить, исключительно приятной. Жалко даже, что она в конце концов закончилась и установилось некое подобие строгого воинского устава: ниже талии – абсолютно никаких вольностей, выше – с известными ограничениями, не такими уж и обременительными. Со своей стороны он предложил и Юльке чуть-чуть повольничать руками – чтобы не заходить далеко, самую чуточку. Юлька согласилась.

Вот и сейчас ее левая ладонь лежала у Мити на груди под расстегнутой рубашкой как приклеенная, там, где легла сначала, на большее Юлька не решалась, хотя он сначала и подначивал легонько. Ну а его ладони такой неподвижностью не страдали – не приближаясь к пределам «особенных пошлостей», конечно.