Читать книгу "Темнота в солнечный день"

Прогресс… Юлькина ладонь переползла к нему на шею и робко погладила. Потом опять застыла. Юлька оторвалась от его губ, убрала руку, шепнула чуть задыхающимся голосом:

– Посидим немного, ладно? Времени куча…

Юлька положила голову ему на плечо, и они сидели, обнявшись, посреди легкой сентябрьской прохлады – сентябрь в этом году выдался теплым, синоптики обещали еще и теплую зиму, но кто же верит цыганским гадальщицам и синоптикам?

– Мить, почитай стихи, – тихонько попросила Юлька.

Митя немного покопался в памяти. Устроил ее голову у себя на груди (тем, что его рубашка была расстегнута чуть ли не до пупа, она как-то пренебрегла, и это тоже был прогресс).

 
Собирались наскоро, обнимались ласково.
Пели, балагурили, пели и курили.
День прошел, как не было, – не поговорили.
Виделись, не виделись, ни за что обиделись,
помирились, встретились, шуму натворили.
Год прошел, как не было, —
Не поговорили.
 

Юлька не шелохнулась, прильнув щекой к его груди, не обремененной рубашкой, прикрыв глаза, – глаза давно привыкли к полумраку, Митя хорошо видел ее лицо и мог бы поклясться, что выражение на нем мечтательное, словно она сейчас пребывала в каком-то другом мире, – вполне возможно, лучше и добрее нашего.

 
Так и жили наскоро, и дружили наскоро,
не жалея тратили, не скупясь дарили.
Жизнь прошла, как не было, – не поговорили…
 

Опустил голову, коснулся губами ее волос и тихо сказал:

– Всё… Как?

– Красиво, – сказала Юлька, не шевелясь. – Только грустновато чуточку… Вознесенский?

– Левитанский. Юрий.

– Никогда не читала.

– А зря. Я тебе потом книжку дам. Там всё практически, все сборники. Еще что-нибудь?

– Митенька, мне правда очень хочется твое послушать…

На сей раз он в памяти копался гораздо дольше: то одно приходило на ум – и отбрасывалось, то другое – с тем же результатом. Но все же отыскал, как ему казалось, нечто не самое плохое.

 
Рысью ли, галопом ли —
ничего хорошего.
Запоздало хлопали
выстрелы из прошлого.
Что ж грустите вежливо
над цветными снами,
тусклыми надеждами
в порыжевшей раме?
 

Юлька по-прежнему не открывала глаз, ее лицо оставалось таким же мечтательным – и он прямо-таки цепенел от незнакомой прежде нежности. Митя не обманывал себя, это была никакая не любовь, но и нежности такой прежде не знал, когда совершенно не хочется ее как женщину, а просто хочется сидеть в полумраке, держа ее в объятиях, тихую, покорную, и чтобы это как можно дольше не кончалось…

 
Барабаны грохали
«Марш энтузиастов»,
только входят соколы
в штопор слишком часто.
Входят в штопор соколы,
шелестят измены…
чем вокруг да около,
лучше б откровенно.
Лихо и непрошено,
метко и уныло
наповал из прошлого
будущее било…
 

– Всё, Юлечка, – сказал Митя, вновь склонившись к ней. – Называется «Выстрелы из прошлого».

– Красиво, – заключила Юлька. – Совсем как настоящие, я имею в виду те, что печатают. А почему ты не печатаешься?

– Долго объяснять, – сказал Митя.

– Только грустные, еще больше, чем у Левитанского. Погоди-ка…

Юлька заботливо застегнула ему рубашку до самого верха и совершенно женским взрослым голосом дала совет из тех, который у женщин звучит приказом:

– И куртку застегни, простудишься. Уже не лето.

– Да не холодно мне…

– Не ври и героя-полярника не изображай. Я ж и щекой, и ладонью чувствовала, что тебя познабливает. Ну?

Митя, посмеиваясь про себя, куртку все же застегнул: когда женщину тянет на заботу, остановить ее не легче, чем танк, когда у тебя нет гранаты…

– Митя, – сказала Юлька. – А стихотворение у тебя про любовь, правда? Девушка героя бросила, а он ее до сих пор любит… Я правильно поняла?

– В который раз убеждаюсь, Джульетта, что ты умница, – усмехнулся Митя. – Читал у меня этот стих знакомый студент, давал парочке друзей – так вот, они этого не поняли. Сказали, красивые стихи, и все.

– Так у меня же женское чутье. И женская интуиция, – сказала Юлька. – Митя, нескромный вопрос можно? Конечно, если я сглупила и тебе будет неприятно, ты не отвечай…

– Ну-ну, валяй, – с любопытством сказал Митя.

– А ты это не про себя писал?

Митя рассмеялся совершенно искренне:

– Мимо, Джульетта. Вот как-то так получилось, что не было у меня в жизни ни счастливой, ни несчастной любви. Школьные влюбленности не в счет – это такая детская болезнь вроде кори. А вот во взрослые года не было ни счастливой, ни несчастной. Одна личная жизнь – как тут еще назовешь. Интересно, это хорошо или плохо?

Немного подумав, Юлька заключила:

– Если не было несчастной – это, наверно, хорошо. А вот то, что не было счастливой, – наверно, плохо. Я думала, уж в твои-то годы счастливая любовь у всех бывает…

– Романтичное ты все-таки у меня создание, – сказал Митя и добавил вкрадчиво: – А может, и хорошо. Будь у меня счастливая любовь, мы бы с тобой сейчас здесь не сидели…

– Ой, и правда! – воскликнула Юлька чуть испуганно. – Я и не подумала… В самом деле…

С Юлькой он расставался на их обычном месте, в начале квартала, в конце которого стоял ее дом. Не стоило светиться. Он сам вырос в Миусске в таком же квартале и знал, насколько он похож на деревню – вроде и окна не горят, и на улице никого не видно, а потом оказывается, вся улица знает, кто проходил и с кем (по этой причине в светлое время они встречались вообще на соседней улице, на автобусной остановке). Предварительно скормил Юльке мускатный орех и пару мятных конфеток: хотя родители и смирились с бокальчиком вина на торжестве вроде мнимого сегодняшнего «дня рождения», могли вызвериться из-за запаха табака – такая уж у родителей непостижимая логика, отнюдь не только у Юлькиных.

Оставшись в одиночестве, в самом благодушном настроении, он призадумался, что делать дальше. Хмель почти выветрился, и не мешало бы догнаться еще немножко. Но возвращаться во времянку, где долго еще не угомонятся (завтра всем во вторую смену), означало бы непременно рано или поздно оказаться в очереди к Лорке, а после сегодняшнего вечера с Юлькой этого совершенно не хотелось. Такое ощущение, что этого вообще больше не хотелось – после ночей с Мариной.

Вот только Марина второй день лежала на обследовании в клинике МПС и должна была там провести еще дней несколько – Акимыч сказал, ждут то самое шантарское светило, именитого глазнюка, наконец-то собиравшегося сюда на гастроли, или как там это называется у медицинских светил.

Дома – никаких забот. Перед тем как поехать во времянку, он Пирата выгуливал не меньше часа, пес терпеть привычен.

Оставалось одно – взять бутылочку винца, но не просто так, а с серьезной мыслью…

Времени было без десяти двенадцать. Ночи, естественно. Все магазины закрылись в одиннадцать, но Митино знание города простиралось на самые разнообразные области аюканской жизни – в том числе и кое-какие сугубо местные секретики…

Свернув налево и пройдя четыре квартала, он вышел к «магистрали» – ярко освещенной и асфальтированной Архызской улице (таких «магистралей» на три десятка здешних улиц было всего три). Чуть отступив от тротуара по сравнению с соседними домами, стоял маленький, в два окошечка, продуктовый магазинчик. На двери, понятно, красовался косой накидной засов (в точности такой, как на подломленном ими ларьке), а в окошечке над дверью тускловато помигивала желтая лампочка сигнализации. Для человека несведущего магазин был закрыт ровно в одиннадцать, как и предписано правилами советской торговли.

Так то для несведущего… Из-за магазина, весело и громко перебрасываясь пьяными шуточками, вышли два мужика. Судя по тому, что они несли по две бутылки портвейна каждый, были как раз из сведущих. Вот только повели себя как дети малые – присели на лавочку тут же, почти под фонарем, явно собравшись оприходовать один пузырь, не отходя от кассы, а потом уж идти, куда им нужно.

Точно, дети малые. И ведь явно не новички в литроболе, и на хануриков не похожи – обычные работяги. Но уж таким-то следовало бы знать, сколь опасно пристраиваться распивать на ярко освещенной Архызской «магистрали», как и на любой здешней «магистрали» вообще. С одной стороны, машины спецмедслужбы в столь позднее время и в самом деле редко колесили по окраинам, держась ближе к центру. С другой – сегодня был день аванса, так что трезвяковские и здесь могли рассчитывать на хороший улов. Чего мужички определенно недоучли, размякнув соображаловкой после уже принятого…

Пройдя той дорожкой, которой мужики вышли, Митя оказался на заднем дворе магазина, возле закрытого изнутри доской широкого горизонтального проема – по нему туда по косому стальному листу сгружали лотки с хлебом, ящики с вином и все прочие продукты, не требовавшие особо деликатного обращения.

Умудренные жизнью люди знали: если громко постучать в эту самую доску шпионским стуком «тук-тук, тук, тук-тук», изнутри очень быстро неприязненно рявкнет женский бас: «Какого рожна?» Нужно было сказать: «Родной племянничек, тетя Фая». Доска моментально поднималась, открывая вид на тускло освещенную подсобку и дородную тетю Фаю, уже выглядевшую добрее некуда, родной бабулей. После чего очередной «племянничек» получал любой алкоголии из имевшегося в ассортименте и в любом потребном количестве – всего-то за двойную цену. Продолжалась эта лафа часов до двух ночи, после чего тетя Фая уходила спать, справедливо полагая, что всех денег не заработаешь, а жадность фраера губит.

Словом, едва минутка прошла, а Митя уже выходил со двора с бутылочкой «Агалины» во внутреннем кармане куртки. Едва свернув за угол магазина, ухмыльнулся с нескрываемым превосходством: ну да, вот так и стебут гундосых… На обочине стояла «Спецмедслужба», и в нее сноровисто загружали давешних неосторожных мужичков. Как водится, те пытались качать права, но с «трезвяками» при таких обстоятельствах не поспоришь… Можешь и сразу по почкам получить, не дожидаясь, когда в трезвяк попадешь.

Митя с независимым видом прошел совсем близко от машины, куда уже запихнули обоих. Вытрезвительские орелики привычно сделали на него стойку, но не доскреблись, поводов не увидели. Он не шатался, не шел зигзагом, так что выглядел вполне благонадежно.

Пройдя квартал по Архызской, он свернул вправо, в неширокий проход между двумя высокими деревянными заборами складов. Несведущему человеку неосвещенный проход показался бы сейчас тупиком, но Митя знал и эти лабиринты. Прошел метров десять, а там проход сворачивал направо и еще метров через десять упирался в невысокую калитку. Открыв щеколду с ловкостью старого бывальца, Митя оказался на детской площадке, как две капли воды напоминавшей облюбованную им с Юлькой. Ничего удивительного – явно детские садики строили по одному типовому проекту: те же качельки-карусельчки, песочницы, беседки. Да и сам детсад, где сейчас, понятно, ни одно окно не горело, как две капли воды напоминал тот, где Юлька тянула срок. А вот зачем и почему к задней калитке детской площадки вел этакий вот проход, никто не знал: в городе хватало подобных мелких архитектурных загадок, над которыми никто и не думал ломать голову, – не стоили они того. Главное, некоторые из них были весьма полезны, как вот эта – уж сюда-то «трезвяки» не полезут, да и обычные мусора объявятся, только если услышат вопли, что здесь кого-то убивают, да и то если окажутся достаточно близко.

Митя удобно устроился на лавочке в беседке. Совсем недавно здесь явно побывали такие же сведущие, причем не в одно лицо – в уголке под лавочкой стояли аж шесть пустых бутылок из-под «Кавказа». Точно, понимающие люди: не стали пушнину ни разбрасывать, ни бить – аккуратненько дали косвенным образцом взяточку дворнику. Утром дворник ночной урожай хозяйственно соберет, пустит в личный доход и шума поднимать не станет, не пойдет ябедничать заведующей, что ночью на площадке гулеванят алкаши.

Привычно откупорив бутылку, Митя сделал несколько добрых глотков, закурил и откинулся на спинку скамейки. Самое время было подумать о жизни. Занятие для него новое и незнакомое – до сих пор все его раздумья о жизни касались исключительно мелких бытовых проблем. А вот теперь речь впервые зашла о вещах посерьезнее.

Три с лишним года личная жизнь тянулась шаблонно, незатейливо и в общем без неприятных сюрпризов: ну, пару раз получал по морде из-за девчонки, так это ж селяви, и самому по тому же поводу пару раз чавки бить приходилось. А все эмоции, если вдуматься, сводились к одной-единственной: «Даст – не даст?»

И вдруг нежданно-негаданно, как гром с ясного неба, – Джульетта и Дея. Вот тут без малейшего его хотения и кое-какие чувства обозначились, прежде не испытанные, и несомненные сложности…

С обеими были именно что отношения. Он самокритично признавал, что ни в одну не влюблен, но отношения налицо и чувства налицо. Нешуточная нежность к Юльке (без всякой сексуальной подоплеки), а вот что он испытывал к Марине, Митя так и не смог определить словами. Безусловно, что-то испытывал, причем высокого накала, но что? Поди пойми… Жалость? Безусловно, но не такую уж сильную, чтобы грызла душу. Страсть? Безусловно, и какую! Привязался к землячке, читавшей те же книги, – ну, очень многие, – так что тем для разговора хватало: писатели, книги, фильмы, памятный обоим Миусск, четыре года назад покинутый без всякого сожаления, а теперь частенько мучивший ностальгией… И это присутствует в изрядном количестве. Но все равно остается что-то еще, никак не ловившееся на крючок из осмысленных словес…

Сложности, быть может, добавляло еще и то, что они чертовски разные, форменным образом из разных миров, прямо-таки нематериальные относительно друг друга, как человек и марсианин из знаменитого рассказа Брэдбери. Нет, все чуточку иначе: Марине и Юльке попросту негде соприкоснуться, даже оставайся Марина зрячей. Взрослая опытная женщина, научившая Митю такому, о чем он прежде и понятия не имел (первая такая в его жизни), и старшеклассница-неваляшка, которую Митя ничуть не стремился затянуть в постель, достаточно было и того, что она, покорно замерев в его объятиях, позволяла всякие вольности, понемногу расширяя их круг (тоже первая такая в его жизни). Человек и марсианин…

Нужно, пожалуй, набраться смелости, коли уж ты себя считаешь взрослым человеком, и задать себе непростые вопросы: вот, например, то, что он поддерживает отношения с обеими, умалчивая одной о другой, – измена или нет? А если измена, то кому? Марине? Юльке? Обеим сразу?

Когда в бутылке оставалась половина, он пришел к твердому выводу: нет, не измена. И он вовсе не лицемерил перед самим собой, он действительно так считал. Вот если бы он спал с обеими, это, безусловно, была бы измена, тут и гадать нечего, причем двойная, но очень уж разными были отношения с Юлькой и Мариной. Так что вопрос следовало закрыть – прения в одной отдельно взятой голове закончены, все обдумано, вердикт вынесен. Не измена.

Однако из этого вопроса вытекал другой, а из него – еще и третий. И вот они-то представлялись настолько серьезными и сложными, что Митя – наедине с собой можно называть вещи своими именами – попросту откровенно боялся в них углубляться. Стыдно признать, но боялся…

Вопрос номер два: как себя вести, что делать, вообще как обернется ситуация, этот не вполне классический треугольник, где только один из углов знает о существовании всех трех, если Марине вернут зрение? Спросите что-нибудь полегче… Ну, скажем, сколько звезд на небе? Или сколько чертей может уместиться на острие иглы? Как там у любимых авторов? Вот так вот думаешь, думаешь – и в итоге выдумываешь порох. Но он как раз не хотел выдумывать порох! Если совсем честно, он боялся выдумывать порох.

Как боялся не то что обдумывать, а вообще формулировать в четкие слова вопрос номер три, хотя прекрасно знал, что способен без труда это сделать. Но ведь, как только сформулируешь, придется над ним думать, а это тоже пугает не на шутку…

– Ой, а там сидит кто-то… – послышался рядом чуточку испуганный девичий шепоток.

Митя обернулся. Совсем рядом стояли парень с девчонкой его лет, а то и чуток помоложе. Углубившись в нешуточные раздумья, прослушал, как они подошли. А впрочем, они наверняка крались тихонечко, как совсем недавно они с Юлькой. Такие же бесприютные, ага. Посочувствовать можно с полным пониманием. И мысленно поблагодарить: сами того не ведая, своим появлением дали отличный предлог завязать пока что с глубинными раздумьями о жизни…

Парочка неуверенно топталась. Логично, мало ли что можно ждать от человека, ночной порой сидящего в уединенном месте с бутылкой в лапе…

Митя одним длинным глотком прикончил то, что оставалось в бутылке, аккуратно поставил ее под скамейку. Встал, вышел из беседки, сделал приглашающий жест и сказал вполне дружелюбно:

– Прошу, молодые люди, резиденция свободна…

И, отбросив всякие мысли, пошел к калитке.

Эпизод четвертый. Десница великого мастера

Митя смирнехонько сидел в уголке, наблюдая за Рубенсом с нешуточным уважением. Всегда уважал тех, кто хорошо, а то и отлично умел делать то, чего не умел он сам. Рисование в списке его достоинств никогда не числилось, так что предмет сей для него в школе был мукой мученической, с двойки на тройку перебивался и тройку в четверть едва вытягивал (даже с ненавидимыми им алгеброй-геометрией-физикой обстояло чуточку полегче).

Он впервые видел, как рисует Рубенс, и уже понял, что художник он настоящий. Два карандашных этюда (лицо Марины, шея, едва намеченная линия плеч) лежали тут же, на столе, и Митя с посещения Рубенса успел их как следует рассмотреть. Там было не просто хорошо переданное сходство, но и еще что-то, чему Митя не мог найти названия. Вполне возможно, оно было, но Митя его не знал. Возможно, это и называлось – Мастерство.

Сейчас Рубенс ваял кое-что посерьезнее: уже не беглый набросок, а, сказал бы Митя (но промолчал, дабы не обнаруживать невежество, – вдруг в живописи это называется как-то иначе?), самый настоящий портрет. Только не красками, а цветными карандашами, не вполне похожими на обычные, потолще и какого-то другого вида. (Митя уже знал от Рубенса же, что они называются «пастель».) Получалось быстро, ловко и красиво. Митя даже позавидовал, что он так не умеет.

Марина позировала старательно – сидела, как статуэтка, хотя Рубенс с самого начала предупредил, что застывать истуканом вовсе не обязательно. Сказала с улыбкой:

– А вдруг что-нибудь не получится? Никогда в жизни не позировала, боюсь напортить…

Рубенс сказал еще, тоже сразу, обращаясь в первую очередь к Мите:

– Вы разговаривайте, если хотите. Только, старый, постарайся девушку не смешить, чтобы выражение лица резко не менялось…

Однако Митя помалкивал. Отнюдь не из боязни что-то напортачить – никак не мог найти тему для разговора. Все прежние, обычные, не годились, он маялся от желания узнать, что Марине сказали в больнице, чем кончилось дело, осматривал ли ее сам светило-глазнюк, и если да, то какой прогноз сделал; какой приговор вынес. Но он приехал вместе с Рубенсом, при нем заводить такой разговор было бы как-то неудобно, и уж тем более не стоило закрываться в кухне и шептаться там. Так что он старательно накачивал себя терпением, молчал и ждал.

Одно прибавляло душевного спокойствия и даже радости – Марина казалась откровенно веселой. Не притворялась – он все же успел ее узнать, – а в самом деле веселая. Люди, которым в больнице сообщают нечто неутешительное, выглядят совсем не так. Что-то ей должны были сказать хорошее, обнадежить не на шутку. Акимыч наверняка знал, но по телефону говорить не стал. Он вообще, позвонив Мите на Главпочтамт, с самого начала изрек чрезвычайно сухо:

– Марина просила передать, что ее завтра выписывают.

Словом, недвусмысленно дал понять: если бы не просьба Марины, сам он в жизни бы не позвонил, хотя это Митя, узнав, что Марину кладут на обследование, оставил ему свой телефон. Пусть отношение к Мите он и в самом деле чуток изменил в лучшую сторону, но дружелюбия к нему не преисполнился ни на капельку. Митя заикнулся было, что может организовать машину (имея в виду, конечно, Инженера), но клятый Песталоцци аюканского разлива так же сухо вбросил:

– Машина будет.

И повесил трубку. Приехав с Рубенсом, Митя первым делом собрался зайти к Акимычу, но вахтерша сказала, что тот в городе по делам. Так что оставалась полная неизвестность, но ведь Марина явно веселая, не может быть ничего плохого!

– Уф! – наконец шумно выдохнул Рубенс, полюбовался портретом, держа его перед собой на вытянутых руках, показал Мите: – Как тебе великий труд, Дмитрий?

– В самом деле, как получилось? – с нешуточным любопытством спросила Марина.

– Отлично получилось, – сказал Митя. – Ты на портрете очаровательнее, чем в жизни, правда.

Рубенс раскланялся по всем правилам старинного политеса, описав полукруг рукой от сердца так, словно держал мушкетерскую шляпу с пышным пером:

– Глубоко благодарен, ваше сиятельство, за столь высокую оценку скромных способностей ничтожного мазилки, вашими милостями приглашенного в дом прекрасной дамы…

Митя подумал, что Рубенс неплохо должен был уметь вешать лапшу на уши девушкам, а может, и сейчас умеет – талант, в отличие от фисгармонии, не пропьешь…

– А серьезно, Митя? – спросил Рубенс.

– А если серьезно, по-моему, отлично получилось, – сказал Митя. – Я не знаток живописи, я по принципу «нравится – не нравится». Лично мне очень нравится. Десница великого мастера…

– Ну, ты уж меня так-то не навеличивай, – то ли шутливо, то ли серьезно сказал Рубенс. – Мне бы хоть в мастера выбиться, куда там в великие…

– Да нет, это я пошутил, – сказал Митя. – Книгу вспомнил. Читал как-то исторический роман про грузинского художника. Средневекового, кажется. Он так и назывался – «Десница великого мастера».

– Интересно, – сказал Рубенс. – Средневековый, грузинский. Великий. Почему не знаю? Уж мне-то полагается великих знать… Ты имя не помнишь?

– Нет, – сказал Митя и смущенно добавил: – Я его вообще-то бегло пролистал да и отложил. Скучноват был…

– Митька, ты все перепутал! – засмеялась Марина. – Книгу я не читала, а фильм такой был. В Миусске шел году в семидесятом. Не видел?

– Не помню что-то.

– Я его плохо помню, но речь там шла не про художника, а про архитектора. Хотя, вообще, великого. Он там построил какой-то великолепный собор, памятник архитектуры. Класса Василия Блаженного или Нотр-Дам.

– Слава те господи, – картинно перекрестился Рубенс. – А то я уж испугался, что не знаю какого-то великого художника. Хорош был бы виртуоз кисти… А если архитектор – тогда ничего. Художнику не знать великого архитектора не зазорно. В рамках узкой специализации. Марина, что вы смеетесь? Я в Москве общался с одним архитектором, говорили, не великий, но большой мастер. Так вот, он Джона Тернера не знал. Специализация…

– Я, предположим, тоже Джона Тернера не знаю, – хмыкнул Митя.

– И я, – поддержала Марина.

– Ну, вы непрофессионалы, вам не стыдно, – сказал Рубенс. – А вообще Джон Тернер – прекрасный художник, никто лучше его в Англии, а может, и во всей Европе закаты не рисовал. У меня есть роскошный альбом, дядька из Лондона привез. Я вам как-нибудь привезу, чтобы посмотрели…

Спохватился и сконфуженно умолк. Наверное, второй раз в жизни (первый – тогда на пляже) общался со слепой и еще не научился избегать иных реплик. Однако, к Митиной радости, Марина не погрустнела (как первое время иногда случалось после его подобных неосторожных фраз, не учитывавших ее слепоту). Наоборот, улыбнулась, пожалуй что весело:

– А что? Вполне вероятно, вскоре и смогу вашего Тернера посмотреть. И много чего еще…

– Что, обещают? – вырвалось у Мити.

– И даже очень серьезно, – нараспев сказала Марина. – Очень-очень серьезно…

– Поздравляю… – сказал Рубенс.

– Давайте пока не будем из суеверия, ладно? – сказала Марина. – Ну, а теперь, я так понимаю, другой маэстро хочет другими талантами блеснуть?

– Уж это непременно, – сказал Митя. – Вы тут пока перекурите минут несколько, а я дастархан накрою…

Он прошел в кухню, вынул из духовки все, что минут пять назад поставил подогреть. Разложил по трем тарелкам три половинки жареных цыплят собственного изготовления, гарнир, выставил на середину бутылку «Плиски». Оказалось, насчет алкоголия вкусы у них с Рубенсом совпадают полностью: оба пили вино, водку только по необходимости, когда ничего другого не оказывалось под рукой, а из коньяков – только «Плиску». Для Марины он купил отысканный в одном окраинном магазинчике «Токай». Чем и хороши окраинные мелкие магазинчики: народ там обитает незамысловатый, со вкусами простыми и незатейливыми, в первую очередь сметает водочку подешевле, бормотуху и все к ней близкое, а вот хорошие вина, тот же «Токай», который в центре еще поискать придется, там застаивается.

Поставил стакан для Марины. Им уже не раз случалось выпивать вместе, и процедура отработана: Марина получала один-единственный стакан легкого вина, вполне достаточно, чтобы и завеселеть чуток, и избежать связанных со слепотой неприятных последствий вроде потери ориентации в собственной квартирке. Для них с Рубенсом, естественно, предназначались пузатенькие коньячные рюмки, вмещавшие грамм пятьдесят. Митя их купил по дороге сюда. К сожалению, продавались они не поштучно, только наборами по шесть, но, как со многими вещами обстояло, при его зарплате цена ломовой не выглядела.

Выглянул в комнату и позвал голосом Василия Алибабаевича:

– Кушать подано, идите жрать, пожалуйста!

Они вошли. Рубенс восхищенно вытаращился:

– Вот это да! Митрий, неужели ты сам такую красоту делаешь? А запах какой правильный…

– Да вот, сам, – сказал Митя с наигранной скромностью. – Кулинар из меня никакой, но парочку блюд освоил… – и уже привычно помог Марине сесть.

– Это он прибедняется, – сказала Марина. – Он недавно меня та-акими картофельными оладышками кормил и та-акой тройной ухой… С этой стороны даже хорошо чуточку, что мы вместе не живем. А то у меня очень быстро от стройной фигурки остались бы одни воспоминания, облопалась бы его вкусностями…

Действительно, две недели назад она всерьез предлагала Мите жить у нее. Заманчивое было предложение, конечно, но помешало одно-единственное, весьма существенное препятствие: Пират. Оставить его одного было никак нельзя, о том, чтобы отдать кому-нибудь, и речи не было. Марина ничего не имела против того, чтобы Митя взял Пирата с собой, но увы… С Мариной, учитывая несколько специфический курс дрессировки, который он прошел у Мити, Пират наверняка быстро поладил бы. Но получил бы нешуточный стресс, оказавшись в новом, непривычным месте, состоявшем из одной-единственной комнатушки, без тех собратьев по породе, с которыми давно приятельствовал во дворе… Марина все правильно поняла и более не настаивала.

– Нет, серьезно? – недоверчиво вытаращился Рубенс. – Настоящая тройная уха имеется в виду?

– Ну конечно, – сказал Митя. – Классика: сначала варятся ерши и выбрасываются, потом омуль – и вынимается до поры до времени, ну а уж потом таймень.

– Фантастика, – растроганно сказал Рубенс. – Столько читал и слышал, но в жизни не ел, как-то не рыбак по натуре, и не было знакомых рыбаков…

– Ничего, – сказал Митя. – Чует мое сердце, это у нас не последний банкет, так что к следующему тройную уху гарантирую.

– Век не забуду, благодетель! – истово выдохнул Рубенс. – А вот это вот что такое? Я понимаю, что гарнир, но не пойму, что. Хотя такое впечатление, знакомое что-то…

– Еще бы, – сказал Митя со спокойной гордостью профессионала, глядя на горку крохотных, меньше сантиметра, золотисто-поджаренных кубиков. – Это, Рубенс, обыкновенная жареная картошка. Картохиум вульгарис. Режется толстыми ломтиками, потом эти ломтики режутся на такие вот малехонькие кубики, а потом – как обычно.

– Уважаю, Митрий, – серьезно сказал Рубенс. – А вот у меня кулинарных талантов ни малейших. Обычный холостяцкий набор: яичница-пельмени-котлеты магазинные. Ну, еще куру с грехом пополам в духовке запеку. Уважаю, маэстро… и завидую искренне.

Что греха таить, слышать это Мите было приятно: его умению завидовал человек, владевший умением, которому завидовал сам Митя.

– И «Плисочка»… – жмурясь, как кот на сметану, сказал Рубенс. – Две маленьких слабости у меня в жизни: «Плиска» и… – Он смущенно замолчал. – Пардон, Марина, чуть пошлость не сморозил…

– Ничего, – весело сказала Марина. – Я девочка большая, у меня даже любовник есть, и вы сами понимаете кто. Не сказали бы вы никакой особенной пошлости, мне кажется. Что-нибудь вроде «…и доступные блондинки». Да?

Она была не просто весела, прямо-таки в игривом настроении – да, эскулапы должны были ее обнадежить очень серьезно… У Мити душа за нее радовалась заранее. Но в подсознании прочно угнездился вопрос номер три…

– …и доступные шатенки, – признался Рубенс. – Есть у меня такая маленькая слабость… Это ж никакое не извращение, правда?

– Конечно, – сказала Марина. – У меня вдруг тоже вот обнаружилась маленькая слабость – лихие аюканские почтари. В одном-единственном экземпляре, но мне больше и не надо… Митя… ты сегодня мне что купил?

– «Токай».

– Мить… – В ее голосе явственно прозвучали умоляющие нотки. – А можно и мне сегодня «Плиски»? Чуть побольше обычной винной порции. Не бойся, я надираться не собираюсь, но хочется принять на душу чуть побольше обычного. Всё ведь будет под твоим чутким присмотром, Митенька…

Конечно, эти умоляющие нотки были в какой-то степени наигранными, но все равно было приятно, что она просит у него разрешения, как у хозяина, к тому же в присутствии мужика старше Мити на десять лет, самого настоящего художника.

– Будет тебе «Плиска», и не наперстком, – сказал Митя. – Как только скажешь наконец подробно и внятно, чем закончилось в клинике. Я ж как на иголках сижу. Рубенс – мужик свой, при нем можно, это ж, в конце концов, не о гинекологии речь идет…

– Подробно не смогу, – сказала Марина. – Я ж не видела, что со мной проделывали, знаю только, что исследовали какими-то приборами, но не больно. Ничем не кололи, ничего такого. Расспрашивали много, но все это не повторить, да я и не запомнила многого… А вот внятно – пожалуйста. – Она старательно выговорила, явно повторяя чьи-то слова: – «Конечно, стопроцентной гарантии нельзя дать никогда и ни для чего, но шансы вернуть вам зрение огромные». Вот так сказали в заключение.

– Профессор этот? Светило?

– Митька, ну какой ты… – рассмеялась Марина. – Они не представлялись, откуда мне знать, кто был кто? Но санитарка, когда меня потом провожала в палату, сказала: «Там и шантарский профессор был, большущий спец по глазам, на Запад лекции читать ездил». С таким почтением это у нее прозвучало… У меня еще больше надежды прибавилось. В общем, послезавтра положат на операцию.