Читать книгу "Темнота в солнечный день"

– Да знаю я уже, – сказал Митя. – Он и объяснил. Это мы, дубы, думали, что сто семнадцатая одна такая на свете, а там, оказалось, на нашу голову столько всяких разных…

– Ну вот. До трех лет. Говорил, Женькины родители заяву напишут в темпе вальса.

– Подожди, – сказал Митя. – Я тут, как услышал от него про все это поганое разнообразие, успел кое-что прикинуть. Мало, я так думаю, одной заявы от родителей. Нужно, чтобы и Женька показания дала.

– Так она и дала, – совсем уж уныло сказал Сенька. – Родители на нее насели, как медведи. А Женька… Она девка хорошая, только мягкая, как пластилин. Вот и сломалась. Этот волк позорный мне давал читать. Все, что мы с ней… Слушай! А тебя он подловил на чем? Юлька твоя – не тот характер, ее так просто не возьмешь, я думаю.

– А ее, очень похоже, и не взяли, – без всякого торжества сказал Митя. – Иначе не удержался, сунул бы мне под нос бумажку. Он меня на другом взял: на той справочке в военкомат, что Батуалина мать устроила.

– Во-от оно чего…

– Ну да, – сказал Митя. – Ему и стараться не надо, в случае чего – все по закону. И буду я за армией родной, как за каменной стеной. Чуть ли не семь лет еще может меня на крючке держать.

– Да и меня прилично, – сказал Сенька. – До Женькиного совершеннолетия, а там еще и срок давности должен выйти, не такой уж большой, но пока пройдет… Так что мне к Женьке и на километр подходить нельзя.

– Мне к Юльке тоже, – сказал Митя. – Этот шутить не будет… Ну что, провалился наш поход за романтикой?

– Как дядя Гриша в прошлом году по пьянке в прорубь… Мить, пойдем в ларь, возьмем еще чего-нибудь да нажремся? А то муторно что-то на душе…

– А пойдем, – сказал Митя. – Тут и осталось-то…

Он накинул куртку, сунул в карман деньги, и оба вышли из квартиры. Сюрпризы сегодня, похоже, шли чередой: на лавочке сидел Карпуха, при их появлении оживившийся так, что стало ясно: именно их и поджидал. Похлопал ладонью по доске с облупившейся краской:

– Сидайте, хлопчики, разговор будет…

– Ну, что опять стряслось? – спросил Митя как-то вяло, безучастно. – Вроде ни в чем не виноваты пока…

– Пока, – сказал Карпухин негромко. – Разговор будет чисто профилактический. Бросайте к чертовой матери эту вашу забаву – на девок охотиться, насильников изображать.

– Какую еще забаву? – так же вяло спросил Сенька.

– Сами знаете какую. Завязывайте раз и навсегда. Заявлений нет, а вот сигнальчик пошел. А такие сигнальчики чем только не оборачиваются…

– Например, – понурясь, спросил Митя.

– А например: идет себе ночью самая обычная девочка с нотной папочкой. Тут вы из кустов – и начинаете ей вкручивать, чтоб поверила. А девочка вынимает пушечку, и из кустов ей на подмогу летит орава бравых молодцов. И никому на свете вы потом не докажете, что шутковали… Ясно?

– Ясно, тарищ капитан, – сказал Митя.

И, несмотря на грызущую тоску, смог все же улыбнуться – опоздал Карпуха со своей профилактикой, забава умерла сама собой… напоследок забросив Батуалу в самую что ни на есть легальную и законную романтику, а вот их с Сенькой из оказавшейся предосудительной романтики вышибло напрочь, пусть и при других обстоятельствах…

Когда Карпухин отбубнил свои нравоучения, лишний раз посоветовав завязать раз и навсегда, они ни словечком не ответили – что вообще-то было у них не в обычае. Карпухин даже посмотрел удивленно, тоже прекрасно знал их манеру никогда не лезть за словом в карман:

– Вы что смурные такие?

– В тошниловке[43]43
  Тошниловка – столовая.


[Закрыть], похоже, отравились чем-то, – сказал Доцент. – С утра животы крутит.

Карпухин посмотрел на них очень внимательно – что-то он должен был знать, Митин с ним перетрещал, но ничего не сказал, похмыкал, погрозил пальцем и подался себе восвояси.

Митя хмыкнул:

– Ну вот, пусть потом думает, что это его талантливая профилактика подействовала…

– Мить, я тут подумал, прикинул…

– Что?

– Неспроста всё это.

– Что именно?

– Насчет Юльки с Женькой. Ну вот как они узнали? Млять буду, должен был заложить кто-то со стороны, кто знал. Дал зацепочку и родакам, и мусору. Очень уж они слаженно и уверенно за дело взялись. Очень похоже, по наводке шли.

– Ну, а какая теперь разница? – пожал плечами Митя. – Пошли в ларь.

На душе было невероятно тоскливо. Одно утешало: завтра из больницы выписывали Марину, и оставалась еще уйма приятных хлопот: отыскать на колхозном рынке подходящего цыплака, озаботиться шампанским, придумать еще что-то, как нельзя лучше подходящее для банкета на две персоны по крайне торжественному поводу. Глубоко прав был товарищ О. Бендер: вроде зебры жизнь, вроде зебры…

Этюд третий – в черных тонах

Привычно поставив мотоцикл на подножку, Митя пошел к крыльцу Марининого домика. Идти-то там было два шага, но дорога показалась очень долгой, и он почти плелся: пока он не дошел, всё как бы еще и не кончилось, осталось прежним…

Позвонил привычным почтарским звонком. Открывшая дверь Марина (в незабвенном алом халатике) в первый момент глянула – глянула! – чуточку удивленно, но Митя сказал сухо:

– Телеграмма вам, хозяйка…

Ее лицо мгновенно преобразилось, став радостным:

– Митька?! Так вот ты какой… бывший голос.

– Вот я такой, северный олень… – сказал он так же бесстрастно.

Марина, очень похоже, не обратила ни малейшего внимания на его тон: взяла за рукав куртки и буквально втащила в комнату – благо он подчинялся, как кукла. Взяла за локти, легонько повернула вправо-влево:

– Дай-ка на тебя посмотреть… А очень даже ничего, зря я боялась, что у тебя уха нет, глаз стеклянный или нога деревянная, как у Джона Сильвера…

Как ей было весело! Но понемножку все же до нее стала доходить некоторая неправильность происходящего: Митя не отвечал на ее улыбки, не делал ни малейших попыток ее обнять, стоял посреди комнаты. Наконец она недоуменно спросила:

– Митька, что с тобой? Вид – краше в гроб кладут… Случилось что-то? Непонятности?

– Никаких, – сказал он. – Вам срочная телеграмма, хозяйка. Из славного города Миусска.

И отработанным за эти годы до автоматизма движением выдернул из железной петельки ремешок (сложенный вдвое, как же, почтарский шик!), не глядя достал положенный в малое отделение сложенный вчетверо бланк с синей шапкой и большими белыми буквами СРОЧНАЯ.

Марина его спокойно развернула. Митя наизусть знал, что она сейчас читает.

МАРИНОЧКА, СОЛНЫШКО МОЕ! ТЫСЯЧА ПОЗДРАВЛЕНИЙ И ТЫСЯЧА ПОЦЕЛУЕВ! ВЫЕЗЖАЮ НЕМЕДЛЕННО. ТВОЙ ЛЮБЯЩИЙ ТОЛИК.

Ее очаровательное личико изменилось – радости, тепла, любви в глазах прибавилось невероятно – вот только все это неким образом текло мимо Мити, в сторону того, кого здесь не было. Он все прекрасно понимал – понял сразу, еще на Главпочтамте, когда вышел с телеграммами во двор и прочитал адресованную Марине. Что тут особенно понимать…

– Что, это и есть любовь всей жизни? – спросил он без малейшей язвительности, скорее равнодушно. Язвительность тут была совершенно ни к чему: глупо сердиться на жизнь за то, что она есть…

Затуманенный взгляд Марины стал самую чуточку виноватым:

– Митя, ну вот так получилось… Я с тобой не играла, нисколечко. Ты просто замечательный, я успела понять… Я бы себе другого, наверное, и не хотела, но вот так всё обернулось… – И добавила тверже: – Да. Это любовь всей жизни. С девятого класса. Я думала, ее лишилась навсегда, а оказалось, всё продолжается… Пойми меня, пожалуйста.

– С девятого класса? – усмехнулся Митя. – Солидный стаж… – И все ж не удержался: – Может, он тебе и целку ломал?

– Митя… – сказала Марина с легким укором. – Ну зачем ты так? От тебя совершенно не ожидала… Я же не виновата, что он есть. Да, кстати, он, в десятом…

А я бегал в школу в пионерском галстучке, зачем-то подумал Митя. И в ближайшем к дому киоске покупал «Пионер» с самым натуральным комиксом «Смехотрон и Полиглот попадают в переплет», с первыми повестями Крапивина. И плохо верил Пашке с Васькой, когда они расписывали, как здорово заниматься онанизмом – казалось невероятно глупым теребить эту штуку, что в этом приятного? А Марина в это самое время…

– Митя, – сказала Марина с некоторой тревогой. – Ты же не думаешь, что я плохая?

Улыбка у Мити получилась кривой:

– Что, тебе еще важно мое мнение?

– Важно, – сказала Марина, глядя ему в глаза. – Правда. А уж веришь ты или нет, не все равно. Мы ведь были не чужие, и было еще что-то кроме простого секса, пусть и не любовь…

– Не бери в голову, – сказал Митя. – Никакая ты не плохая. Так уж карта легла, что тут сделаешь? И ни хороших, ни плохих…

Один плохой всё же есть, подумал он. Коли уж с этим согласен повидавший жизнь Акимыч, рядом с которым Митя – щенок. Но разве объяснишь ей что-то, когда – любовь всей жизни?

– Митя, можно тебя попросить? Не рви мои портреты, пожалуйста. Не хочется думать, что от них остались клочки в помойном ведре. Просто запрячь куда-нибудь подальше и не доставай никогда. Но пусть они будут.

– Я и не собирался, – сказал Митя.

Он и в самом деле не собирался. Другое дело, если бы она блудливо изменила. Но ведь – любовь всей жизни. С которым она стонала в постели, когда Митя еще в ножички и в штандер играл…

– Спасибо. Я…

Звонок в дверь стал для Мити сущим облегчением. Тягостно было торчать вот так, перебрасываясь пустыми, в сущности, фразами – но и уйти не было сил.

Марина прошла в прихожую, щелкнул замок, и тут же раздался ее радостный возглас:

– Толька!!!

И короткое молчание – а потом столь же короткий быстрый шепот. Они вошли в комнату – Марина уже прижимала к груди роскошный пышный букет – ну да, знаменитые миусские георгины, сирень, разноцветные анютины глазки… Обнимавший ее за плечи человек уставился на Митю удивленно и чуть досадливо, как на неожиданную помеху.

Симпатичный, даже обаятельный молодой мужик лет тридцати, и не видно в нем ни малейшей гнильцы – у таковой внешних примет не бывает, вопреки иным шпионским, детективным книжкам или просто советским опусам под шершавым названием «производственный роман». Одет безукоризненно, как писалось в каком-то импортном романе – джентльмен с картинки в модном журнале. На пиджаке синий институтский «поплавок-технарик» и значок «Ударник коммунистического труда». Один из штампованных персонажей Пильчичаков и иже с ним – образцовый советский инженер, герой сугубо положительный…

Митя понял, что недоуменное молчание начнет непоправимо затягиваться – и по-прежнему не знал, как отсюда убраться, чтобы выглядело непринужденно. Марина выручила. Сказала, смеясь:

– Толя, ты чуть свою телеграмму не обогнал, – и показала бланк. – Почтальон буквально минуту назад позвонил…

– Понятно, – сказал Толик, сунул руку в карман брюк. – Вам, молодой человек… э-э, полагается что-то?

– У нас зарплата хорошая, – сказал Митя. – До свиданья.

Выходя, он понял, что для Марины его сейчас просто-напросто не существует – глаз не сводила с образцового советского инженера, а уж что было в этих глазах…

Спустившись с крыльца, он резко остановился – к нему поспешал Акимыч, а следом, на полшага отставая, целеустремленно пер верзила в черном халате, лет сорока, могучий мужик абсолютно непьющего вида. Ага, вот оно что… Вездесущий Акимыч в роли пожарной команды.

– Батальонная разведка, ты без дел бываешь редко… – продекламировал Митя с кривой улыбочкой. – Акимыч, вот объясни ты мне: как ты во второй раз ухитряешься оказаться в самый разгар пьесы? Колдун ты, что ли?

Рядом с Митиным мотоциклом стояли «Жигули» последней модели – «шестерка» с четырьмя фарами, сверкавшая никелированными полосками, бежевой краской, разве что запылившейся чуточку. Акимыч посмотрел на нее, потом на домик.

– Да успокойся, батальонная разведка, – сказал Митя с неизвестно откуда взявшейся усталостью. – Нет там трупов, и раненых нет, только голубки воркуют… Слышишь?

Действительно, в приотворенное окно слышалась веселая, беспорядочная болтовня на два голоса.

Облегченно вздохнув (и не скрывая этого), Акимыч повернулся к своему оруженосцу:

– Володь, все в порядке, иди…

И двинулся вслед за Митей, когда тот пошел к мотоциклу.

– Нет, как это у тебя получается? – спросил Митя. – Как старики говорят, слово какое знаешь?

– Да какое там слово… – махнул рукой Акимыч, показал на главное здание: – Видишь на втором этаже два окна, угловое и рядом? У меня там кабинет. Ну, увидел твою тарахтелку, а там и Толичек подъехал. Ну и подумал: мало ли что… Знаю я вас, нынешнюю молодежь, у каждого нож в кармане…

– Акимыч… – поморщился Митя. – У меня мозгов хватает понять: если любовь всей жизни, десять ножей не помогут…

«Шмайсер» в его руках загрохотал, затрясся, заплевался короткими язычками пламени – и образцовый советский инженер в испятнанном кровавыми пятнами бежевом (интересно, машину под костюм подбирал или костюм под машину?), нелепо скрючившись, осел на землю.

Видение вмиг налетело и так же моментально пропало. А смысл?

– Акимыч, – тоскливо сказал Митя. – Я против тебя щенок, понимаю, ты такую жизнь прожил… Что, ей ничего нельзя объяснить? Хоть это гниль, ты сам говорил?

– Пока сама не поймет – не объяснишь, – сказал Акимыч, вот чудо, со словно бы дружелюбными нотками в голосе. – Иногда так и не понимают никогда. Ну, всего тебе самого. Езжай, что тебе теперь здесь…

Он кивнул и отошел. Митя движок не включал, сидел, упершись в потрескавшийся асфальт подошвами офицерских хромачей, жадно глотал дым, и в голове вертелось как нельзя больше подходившее к случаю блоковское:

 
На дурацком колпаке —
бубенец разлук.
За плечами вдалеке —
семь речных излук.
И сидим мы, дурачки,
нежить, немочь вод,
зеленеют колпачки
задом наперед.
 

Вот так. В одночасье лишился и Юльки, и Марины – и неведомой силой отшвырнуло в прежний мир, начавший было всерьез надоедать. Как ни странно, к лютой тоске примешивалась еще и некоторая радость – оттого, что ничего не пришлось решать самому, не пришлось делать выбор, судьба все сделала за него. Означало ли это, что он еще не повзрослел окончательно? Митя не знал. И не мог определить, что такое эта радость – нормальное чувство или гаденькое какое-то. И решил не ломать над этим голову – что кончилось, то кончилось, прошлое нужно уметь оставлять за спиной, может быть, еще и в этом заключается взрослость…

…Он мчался не просто лихо – нагло, обгоняя, подрезая, нарушая и превышая. Никакой растрепанности чувств, Митя оставался спокойным, как удав, не потеряв ни капли прежнего мастерства. Он просто-напросто не мог побороть желание побыстрее выскочить за виадук, убраться к чертовой матери из этого района, без Юльки и Марины ставшего словно бы пустым. Будь он мотоциклистом похуже, вполне мог уже пару раз убиться или вылететь кубарем на обочину – но навыки выручали, а на раздраженные сигналы клаксонов, а то и маты в опущенные еще по теплому времени окна было глубоко наплевать.

Впереди он увидел два идущих навстречу друг другу длинных автобуса – встречный и попутный. Архызская здесь была узковата, и, окажись они рядом, меж ними не смог бы протиснуться и детский велосипедик. Но пока что меж ними, сближавшимися на приличной скорости, оставался интервал, в который можно было проскочить на газах, – на что решился бы далеко не каждый.

Можно было, конечно, притормозить, пристроиться за попутным автобусом, а уж потом обогнать и выйти на простор. Сто раз такое случалось – но сейчас отчего-то показалось обидным, даже унизительным. Митя за последние дни потерял слишком много – кроме верного «сто шестого», перебранного буквально по винтикам…

Он крутанул газ, «Минск» взревел и помчался вперед, прямехонько в быстро сокращавшийся просвет меж тупорылыми кабинами автобусов. Кажется, у летчиков это называется «время принятия решения». Решение принято, и ничего уже нельзя изменить. Дорога чистая и сухая, но тормозить на такой скорости поздно, бессмысленно: мотоцикл опрокинет вместе с седоком, либо шмякнет о попутный автобус, либо швырнет под колеса встречного – его водитель (а глаза у него уже квадратные) тоже не успеет ничего сделать. А дальше вариантов только два: либо он успеет проскочить в просвет (а тот все у́же и у́же), либо… не успеет. Или одно из двух.

Не было ни смерти, ни страха, и абсолютно никаких мыслей не было – в такие моменты ни до чего. Только злой, яростный, хмельной азарт и надежда, что «Минск» не подведет, что он успеет.

Крепко держа руль, Митя несся в сужавшийся просвет.

Красноярск, 2020