Читать книгу "Темнота в солнечный день"

Митя с трудом выбрался из-под заглохшего мотоцикла, при этом натурально взвыв от боли. Джинсы на левой ноге зияли большой прорехой от трения. Присел на бордюр, чуть подрагивавшими пальцами сунул в рот сигарету. Чутьем старого мотоциклиста определил, что перелома нет, иначе нога отозвалась бы. Но приложило здорово…

Ногу ломило от бедра до колена. И, как водится, тут же собралась куча зевак, во весь голос комментируя «этих самоубийц», «которые хорошо бы друг друга давили, так ведь и людей подавят». Обматерить их как следует не было сил, и он сидел, понурясь.

Помощь пришла с неожиданной стороны: в первый ряд протолкалась бабушка с хозяйственной сумкой, смутно знакомая, и напустилась теперь уже на комментаторов:

– У парня несчастье, а вы языки чешете! Это же Митя-почтальон, по нашему району работает, сколько раз мне телеграммы привозил!

Действительно, бабуся, как и многие другие постоянные клиенты, была ему знакома – жила в соседнем доме, и телеграммы ей шли часто, главным образом поздравительные. Русские бабушки, что на доброту заточенные, что на злобу, характером голубиным не отличаются: вот и эта в два счета заставила зевак рассеяться и отступить, легонько причитая, поинтересовалась:

– Митя, может, «Скорую» вызвать?

Митя кое-как поднялся, цепляясь за бордюр. Нет, перелома, слава богу нет – но нога болела адски. Так и стоял, пошатываясь. Подбежал шофер от мебельного – тот самый, с контейнеровоза, что привозил Марине вещи, покачал головой, поохал, помог поставить мотоцикл на колеса. Митя включил мотор – движок исправно заработал.

– Да нет, бабушка, без «Скорой» обойдусь, – сказал Митя уверенно. – Тут до дому два километра, дотяну…

– Ты смотри, – сказал шофер. – Сначала не чувствуется, а потом как стукнет…

Митя наступил на больную ногу – отдалось от пятки до бедра, но ступать на нее можно было.

– Обойдусь, – повторил он. – Для мотоцикла руки нужнее всего, а ноги как-то и не особенно…

Как он доехал до дома, как поставил мотоцикл в гараж, как доплелся до подъезда, два раза присаживаясь на лавочки – отдельная песня. Везет, так уж везет – во дворе оказался Инженер с «Победой» и двое ребят из кодлы. Совместными усилиями и доставили в больницу. Рентген. Полное отсутствие переломов и трещин в костях – зато вся левая сторона ноги уже стала затекать багровым кровоподтеком. Не обошлось без ворчания врача касательно лихих рокеров, которые однажды непременно сломают себе шею, а то и две. Главное, признаков опьянения не усмотрели, а узнав, что перед ними почтарь, немного унялись и больничный выдали на неделю, а там видно будет.

Вот и провалялся четыре дня дома, едва-едва ковыляя по квартире (ну, потом стало чуточку получше, хромал, конечно, но не так отчаянно). Нельзя сказать, что оказался позабыт-позаброшен – мать приходила выгуливать Пирата, приносила еду. Заходил трезвехонький Рубенс с бидончиком пельменей из ближайшей пельменной, довольно долго посидели и поговорили за жизнь. Заходили Батуала с Сенькой, заходили ребята из кодлы. Сенька, прекрасно знавший, что нужно человеку в столь унылой ситуации, и принес две бутылки «Шипучего». Так что лечился Митя, можно сказать, с комфортом – пригублял вино по чуть-чуть, слушал магнитофон, нога болела все меньше, и жизнь уже давно не казалась печальной.

…На звонок и лай Пирата он уже поковылял довольно сноровисто – правда, левой рукой все же за стеночку чуть придерживался. Открыв дверь, почувствовал себя на седьмом небе – на площадке стояла Юлька, в том самом вишневом плащике, с хозяйственной сумкой в руке, с лицом озабоченным, пожалуй, даже горестным. Впрочем, тут же прояснившимся чуточку.

– Фу! – скомандовал Митя, и Пират мгновенно заткнулся.

На этот счет он был выучен отменно – при виде девушки моментально затыкаться и убираться на кухню. Он и из кодлы многих знал – а вот Карпуху облаивал с особым удовольствием, должно быть, чуял телепатически отношение к нему Мити.

Для надежности Митя еще прикрикнул:

– Место!

Пират послушно убрался на кухню.

– Вот это сюрприз! – сказал Митя. – Джульетта, как ты меня нашла?

– Сенька рассказал Женечке и дал адрес… – на ее лице радость мешалась с тоской. – Женя сказала, ты весь поломался, лежишь пластом.

– Ну, это уж она от себя преувеличила, – усмехнулся Митя. – Не стал бы Сенька ее так пугать, да и тебя заодно… Так, ногу ушиб маленько… Заходи.

– А он не укусит?

– Он уже на кухне, – сказал Митя. – Механизм отработан – дверь внутрь открывается, как вошел, так и сам заперся… Проходи смело.

Она вошла, все еще боязливо озираясь, – но Пират в кухне дисциплинированно молчал. Митя помог ей снять плащик, и на этот раз у него вышло ловчее, чем в первый раз.

На ней была красная мини-юбка колокольчиком и белая атласная блузка с пышными рукавами – этого наряда Митя на ней еще не видел, но ей чертовски шло.

– Вот сюда, – показал он на дверь в свою комнату.

Юлька вошла, прихватив сумку. Присела над ней на корточки:

– Я подумала, ты голодный лежишь… Пирога тебе принесла. У нас пекли… точнее, вот этот, для тебя, я сама пекла. Я умею, меня мать хорошо научила. И варенье, клубника своя, – она достала пол-литровую баночку, стояла с ней с большим пакетом, завернутым в бумагу, чуть растерянно озираясь. – А куда поставить? На кухне собака…

– Поставь вон туда, на комод, – сказал Митя. – Он у меня для самых разных надобностей служит. Там, кстати, и обещанный подарок тебе лежит. Обещал я твоим успехам в инглише способствовать? Обещал.

– Ой, Мить! Это мне?

– Кому ж еще? Я инглиша подзабыл больше, чем знал…

– Спасибо… Я еще не читала, – она взяла белый том с черно-серым изображением горящей Бастилии. – Диккенс, «Повесть о двух городах». Ты по-русски не читал?

– Да не достал как-то.

– Начало красивое. – Она стала читать, запинаясь лишь самую чуточку: – «Это было самое прекрасное время, это было самое злополучное время, век мудрости, век безумия, дни веры, дни безверия, время света, время тьмы, весна надежд, мороз отчаяния, у нас все было впереди, у нас ничего не было впереди, мы то парили в небесах, то вдруг обрушивались в преисподнюю…»

– А где ты раздобыл?

– Не проблема, – сказал Митя. – Есть такая контора под названием «Книготорг». Хороших книг на русском от нее не дождешься… хотя когда-то были, а вот на иностранных – навалом. Я тебе еще кое-что выписал, скоро придет. Садись, что ли.

Она огляделась:

– Некуда…

– На диван, – сказал Митя, отодвигаясь к стене.

Юлька села на краешек… и тут же стала жертвой коварства дивана – точнее, Мити, диваны самостоятельно на коварство не способны. Еще полтора года назад Митя с помощью Батуалы и Сеньки старательно отпилил ножки чуть больше чем наполовину, постаравшись, чтобы диван не шатался. После чего диван стал ловушкой для юбок, особенно мини – колени у сидящей оказывались едва ли не выше ушей, и юбки, согласно закону всемирного тяготения, стремились к земле. Получалось не то чтобы неприлично, но весьма пикантно. Что с Юлькой и произошло.

– Ой, Митька! – она вскочила. – Что ты не предупредил, что у тебя диван такой! И сесть больше не на что.

– А ты ложись, – сказал он преспокойно.

– Ты что?!

– Юль, да ничего такого. Если не на чем сидеть, приходится лежать. Ну что ты, как маленькая? Можно подумать – только ляжешь, и тут же с тобой что-то страшное произойдет… Я отодвинулся, вон тебе сколько места…

Поколебавшись, она все же легла, правда, чуть отодвинувшись на краешек, так что их разделяло некоторое пространство – диван был широченный, в половину длины комнаты.

– А с чем пирог? – полюбопытствовал он.

– С белыми грибами. Свежими. Бабушка из Алтюфеево привезла, она их как-то хранить умеет…

– Пирог с белыми грибами сама пекла, – мечтательно сказал Митя. – Варенье тоже сама варила?

– Ага. Мама научила.

– Хозяйственная ты девушка, Юлька, – сказал Митя. – Жениться на тебе пора, вот что.

– Ну ты ляпнешь! Кто же нас распишет?

– Тебе ведь паспорт в феврале получать? А ты знаешь, в каких случаях шестнадцатилеток расписывают?

Судя по всему, она знала – легонько запунцовела, воскликнула негодующе, ничуть не наигранно:

– Митька, бросай свои пошлости, а то уйду! Мне еще и думать рано!

– С пошлостями покончено, честное благородное слово, – сказал Митя и добавил потише: – А поцеловать тебя – не пошлости? Столько дней не виделись…

Юлька молча опустила ресницы, что у нее частенько означало знак согласия. Митя повернулся к ней, во всем дальнейшем пошлости не было – только нежность. И снова, как всегда, Митю не тянуло предпринимать ничего взрослого – ну, самую чуточку, против которой Юлька ничего не имела, разве что глаза старательно держала закрытыми, сомкнув руки у него на шее.

Потом легонько уперлась ладошами в грудь:

– Митя, я задыхаюсь уже…

Он покладисто отпустил, положил руку ей под голову, и они долго лежали так.

– А стихи ведь я тебе написал, – сказал Митя. – То, что просила «Только Юльке».

– Правда?! А я думала, не соберешься…

– Зря думала, – сказал Митя. – Подай мне вон тот листок, справа от машинки, он там один такой. Ага. Сама будешь читать или слушать в исполнении автора?

– Слушать! Так интереснее. Мне пару раз стихи читали, но никогда – сам автор…

– Как скажешь. – Митя приподнялся и сел, опершись на подушку. – Только предупреждаю, я не Лермонтов, так что тапками не кидаться… Только Юльке. «Баллада о зловредных старухах».

 
Приманчивые губки,
вся жизнь пока игра.
Джульетта в мини-юбке
с нашего двора.
Просты, как две копейки,
(им брат – ползучий гад)
старухи на скамейке
привычно мечут яд.
«Мы все читали книжки!»
«У нас была Мечта!»
«А эти – как мартышки!»
«И юбки – срамота!»
«Одна дорога – в шлюхи!»
«Да нет, уже в тюрьму!»
Зловредные старухи
судя́т про Колыму.
«Ведь ужас, как одеты!»
«Поди, опять в кабак!»
А в сумке у Джульетты —
Асадов, Пастернак.
Ей весело, не тяжко.
Да будь старух хоть сто!
Джульетта – неваляшка,
но знал бы это кто…
 

Юлька долго молчала, глядя в потолок.

– Ну как? – спросил Митя.

– Классно… – прошептала она. – В точности про нас. У вас в городе на лавочке старух побольше на квадратный метр, но у нас тоже есть, иногда такого вслед наслушаешься… Ты мне отдашь стихи?

– Конечно. Только родителям не показывай, а то еще подумают черт знает что…

– Не беспокойся, упрячу подальше, а то и в самом деле подумают.

– А как там насчет премии? – шутливо спросил Митя. – Кто-то мне за стихи премию обещал…

– Но не подумай, что главную, – сказала Юлька, опустив ресницы. – Я как-то по телевизору слышала: главную премию решено не присуждать. Там, правда, о чем-то другом речь шла, но все равно, не подумай…

– И не думал, честное слово, – сказал Митя. – И не рассчитываю.

Юлька произнесла почти шепотом:

– Только это не премия. Премия – вроде вознаграждения или платы, а этого мне самой хочется…

Она взяла Митину руку и положила на вторую, застегнутую пуговицу блузки. Он сначала не поверил, но Юлькины пальцы настойчиво сжали его руку, и он решился. Расстегнул. Не встретив никакого сопротивления, расстегнул вторую, третью, все до одной. Осторожно распахнул блузку. Под ней ничего не оказалось, кроме Юльки. Юлька закинула голову, плотно зажмурилась, задышала чаще.

Такого он от скромницы Юльки никак не ожидал – и промедлил какое-то время, пока Юлька не шепнула:

– Ну что же ты, Митенька…

Вот тут рукам и губам открылись небывалые прежде вольности – давно знакомые, но никогда еще не исполненные такой нежности. В прошлые годы он представления еще не имел, что значит – быть первым, и теперь кровь стучала в виски, приходилось изо всех сил сдерживать себя, чтобы не пойти дальше – с ней так было нельзя, никак нельзя, Юлька ему доверилась, и нельзя было ее оскорбить неосторожным движением…

Сколько это продолжалось, он не знал – но определенно долго. Услышав легонький Юлькин стон, почувствовав, как ее ладошки вновь уперлись ему в грудь, он с превеликим трудом убрал руки. Не открывая глаз, Юлька застегнула блузку и долго лежала рядом с ним, часто дыша, а Митя любовался ее личиком. Юлька прильнула к нему, положила руку на грудь, голову примостила на плече, и они снова лежали так долго.

Наконец она заглянула ему в лицо и тихо, очень серьезно спросила:

– Митя, можешь честно ответить на один вопрос? Честно-честно.

– На любой, – сказал он чуть срывающимся голосом.

– Ты собираешься меня совращать?

– В смысле?

– В смысле секса. Мне очень нравится все, что ты делаешь… но на секс я не готова. И не знаю, когда буду готова. Еще долго, может быть. Я хочу, чтобы ты знал… Чтобы между нами была только правда… Митя, я боюсь, пойми. Девчонки рассказывают разное, одни так, другие этак… а я боюсь. Страшно – и все. Может, очень долго не решусь…

Митя обнял ее покрепче и сказал:

– А что, без секса нельзя? С чего ты взяла? Мне и этого хватает.

– Но ты же меня теперь бросишь?

– С чего бы вдруг?

– Потому что я не решаюсь на секс. Я же понимаю, ты взрослый, тебе нужно. Природа там или что… Ты к этому давно привык, тебе нужно… – Митя почувствовал, как Юлька улыбнулась ему в ухо. – Ты знаешь, отец и мать уже старые, отцу сорок, матери тридцать восемь, а они до сих пор… Как молодые. Пару раз я раньше приходила, чем собиралась, а во времянке дверь была изнутри на крючок закрыта. Ну, и ночью я пару раз поздно засыпала, слышала… Тебе тем более нужно. И вот как все это совместить – со мной ты дружишь без секса, но ведь не обойдешься без секса на стороне долго?

На серьезные вопросы нужно и отвечать серьезно. Так что Митя думал долго и старательно. Потом сказал:

– Юлечка, если честно, я не знаю, как это совместить. Вот хоть лоб себе разбей… Не могу поклясться, что мне однажды на стороне не захочется… И тебя терять не хочется. – Митя повернулся к ней, целовал и шептал на ухо: – Беда вся в том, что ты мне такая и нужна – невинная, нетронутая, чистая… Чистая, хотя многое позволяла. Ничего ведь в этом нет грязного…

Юлька прикорнула под его рукой, разнежилась. Даже залезла ладошкой под его рубашку и гладила по груди – что для нее самой означало крайнюю степень вольности с ее стороны. И наконец шепнула:

– Митя, а знаешь что? Можно попробовать как-то это все устроить. Чтобы и волки были сыты, и овцы целы. Главное, чтобы я ничего не знала, понимаешь? Хотя это не главное… Чтобы там у тебя не было никаких чувств, совсем никаких. Если так и будет, мне станет спокойно… ну, не совсем, не на сто процентов, но гораздо, гораздо спокойнее. Я буду ждать своего времени… оно ведь когда-нибудь обязательно наступит… Не хочу тебя терять, ты во мне что-то такое разбудил… чистое, не думай.

Вот тут уж нежность перехлестывала за все пределы. Мало кто из девчонок на такое способен – не соглашаться, бояться, но великодушно разрешать забавы на стороне, раз уж сама не согласна…

– Юлька, ты чудо, – сказал Митя. – Ты просто чудо. – И, не зная, как бы приласкать сильнее, спросил: – Как, по-твоему, когда девушке лезут под юбку и когда ей гладят коленки, это разные вещи?

– Совершенно, – не открывая глаз, сказала Юлька. – Первое – это не просто пошлость, а похабщина, а второе… – она замолчала и закрыла глаза.

Чуть позже она узнала, что девушкам коленки не только гладят, но и целуют, но и против этого не протестовала. «Разбудил»… Женщина в ней просыпалась, вот что. Пусть до окончательного пробуждения оставалось еще долго, но и без него Митя мог обойтись… Где бы взять машину времени, чтобы подтянуть ее до своего возраста? Но ведь нет такой машины и не предвидится…

Прощальный поцелуй в прихожей был недолгим – Митя, случайно задев бедром о стену, весь покривился от боли, и Юлька тут же заботливо сказала:

– Митя, ты ложись, тебе полежать нужно. А я тебя растревожила, поросюшка такая… Я еще приду. Послезавтра. Обязательно… – И, когда дверь уже открылась, шепнула на ухо: – Может, я и испорченная, но мне понравилось, когда целуют коленки…

Оставшись в одиночестве, Митя наконец-то откупорил нетронутое «Шипучее», налил себе стакан, но отпил немного. Осторожно улегся на диван, чтобы не потревожить ногу, и, пуская дым в потолок, решил, что пришла пора подумать о серьезных вещах, касавшихся исключительно его самого.

До этого он как-то жил, не заглядывая вперед, и над особенно серьезными вещами как-то не задумывался. Самые серьезные вещи были: покупать «М-106» или «Планету-трешку», бросить ли Галочку или еще подержать возле себя с месяц, удастся ли Батуалиной матери отмазать его от военкомата? И тому подобная мелочь.

Теперь предстояло, пожалуй, задуматься о жизни всерьез. Если конкретно, о Марине и Юльке. Третий вопрос касательно Марины, который он до сих пор от себя старательно отгонял, был не так уж и сложен.

Останется ли она с ним, став зрячей?

Сейчас, так уж получилось, они оказались в одной точке пространства-времени – но что будет потом? Пока она слепая, а дальше? Зрячая, она окажется в том, своем, другом мире. Абсурдно представить ее на лавочке в окружении кодлы – и не менее абсурдно представить Митю в ее прежнем кругу, куда она, несомненно, вернется, – учителя, технари, интеллигенты-доценты и прочие, и прочие, с которыми он до того не пересекался никогда. Ну, за исключением Рубенса – но Рубенс и сам в некотором смысле исключение из правил. Он сам повис, вспоминая название знаменитого фантастического романа, миров двух между. У Мити хватало ума, чтобы это понимать – Рубенс творческий человек, но обитает где-то на окраине их творческого мира, полноправным членом в него не вошел…

Постель? А не мало ли? Как будто постель его сближала с Лоркой, Дашей, Зинкой или даже со студенткой педа Светой, которую никак нельзя назвать глупой или примитивной? Ну, предположим, они с Мариной читали одни и те же книги (не все), слушали одни и те же песни (не все) – но и этого мало…

Он перегнулся с дивана, налил стакан до краев и осушил весь. Как ни хитри перед самим собой, вопрос встает ближе и ближе: Марина, став зрячей, может очень быстро с ним расстаться. Он сто раз слышал это в кино: «Милый, мы чересчур разные люди». А кино порой ведь тоже основано на жизни…

Предложить ей выйти за него замуж? А продержится ли долго этакая пара? Разница в возрасте тут ни при чем. Он может просто-напросто не прижиться в ее компании, которая у Марины, конечно же, скоро появится, а в его компанию она и не пойдет. Да и не представлял он себя как-то законным мужем – слишком многое пришлось бы в себе изменить в одночасье, и неизвестно, окажется ли он еще на это способен. Тоска, тоска… Но это и есть та самая настоящая взрослая жизнь, с которой он, будем откровенны, почти что и не сталкивался. И слишком легко наломать дров…

Теперь – Юлька. Умная, добрая, не влюбленная в него, но в каком-то смысле не способная без него жить. Конечно, и она может влюбиться по уши в кого-то другого – в ее возрасте это несложно – и дать ему отставку по всем правилам. Но она еще и девочка с характером, если согласилась на такие вот отношения. Готова ждать. И он готов ждать. В некотором смысле Юлька – чистая доска, на которой можно рисовать что угодно. Вот и вылепить из нее девочку под себя – в хорошем смысле, не в пошлом. Уж с ней-то не может быть никаких сложностей, никак нельзя сказать, что она в другом мире, она ни в какой еще мир не вошла, а тот, в котором сейчас существует, через два неполных года навсегда сбросит с себя, как бабочка куколку…

Как же быть и что делать? Посоветоваться с Рубенсом? А сможет ли он дать совет, и захочет ли дать совет, и поможет ли Мите его совет? Марина… Юлька… Голова раскалывалась от непривычно взрослых мыслей.

И он, решив, что утро вечера мудренее, поступил, как привык решать прежние жизненные вопросы. Достал из шкафа припасенную для визита к Рубенсу бутылку «Плиски», бросил на диван полотенце, на него положил в несколько раз свернутую газету, на нее – Юлькин пирог, старательно покромсав его ножом. Свернул голову «Плиске», нацедил четверть стакана, осушил одним глотком, чуть закашлявшись. Врубил магнитофон и долго слушал неизвестного барда:

 
Сегодня вижу завтра
иначе, чем вчера.
Победа, как расплата,
зависит от утра.
Тринадцатым солдатом
умру, и наплевать.
я жить-то не умею,
не то что убивать…
 

Но ни любимые песни, ни любимый коньяк, которого Митя заглотил уже со стакан, душевного спокойствия не принесли. На душе лежала тяжесть, и он не знал, как с ней справиться.

Быть может, он взрослел. Иногда с человеком это происходит очень быстро.

Глава двенадцатая
Этюды в разных тонах

Этюд первый – в белых тонах

За последние три года Митя накопил изрядный опыт общения со всевозможными вахтерами, вахтершами, разнообразными дежурными, даже стрелками военизированной охраны – и потому наловчился без особого труда проникать через те невидимые барьеры, куда обычным гражданам Страны Советов доступ закрыт. Далеко не через все, конечно, но серое удостоверение с золотым тиснением открывало многие пути. Тем обиднее было сейчас наткнуться на непреодолимою преграду не где-нибудь в военном городке или на серьезном заводе – в самой обыкновенной больнице. Правда, прежде у него не случалось таких вот казусов – потому что и ситуаций таких, как эта, насквозь им выдуманных из головы, не бывало…

Девица в белом халате, сидевшая за заветным окошечком «Прием посетителей и передач», шкидла белобрысая, уже, наверное, в пятый раз твердила:

– А я вам русским языком говорю, что день неприемный.

– А я вам пятый раз говорю, что у меня служебная необходимость.

Митя старался чрезмерно не обострять, но и просительным тоном говорить не собирался, чтобы не выходить из роли. Ни одна из сторон сдаваться не хотела. Достаточно разглядев эту уродинку, Митя пришел к выводу, что девка определенно страдает от хронического недотраха и потому еще злая, как цепная сука. А может, наподобие той больничной вахтерши, которую обессмертил Шукшин, упивавшаяся хоть крохотной капелюшечкой власти. А то и из деревни недавно сюда перебралась, и ей в кайф чморить городских. А то и все вместе – разные экземпляры этих бдительных стражей ему попадались на служебном пути. И всегда на них находилась управа…

– Я вам, кажется, все объяснил? – уже чуточку недобрым тоном спросил Митя.

– А я про такое сроду не слышала, сколько здесь сижу, – отрезала девица.

– И давно сидите?

– Сколько надо, столько и сижу. Гражданин, не мешайте работать! Людей задерживаете!

Кроме Мити, никаких таких людей у окошечка не имелось – а судя по девственно-чистому столу перед девицей, заниматься ей было абсолютно нечем. «Молодая еще, – подумал Митя с неприязнью. – Шкидла поопытнее вывалила бы на стол кучу бумажек и притворилась, что страшно занята ужасно важными медицинскими делами, и вообще на ней одной вся клиника держится. И не станешь же в ее бумажки заглядывать…»

– Дежурного врача позовите, – сказал Митя уже крайне холодным голосом Дракона Дорожного.

– Есть у меня время с вами заниматься! – фыркнула белохалатница.

– А я ведь могу…

– Ну, и что вы можете?

– Что за шум, а драки нет? – послышался сзади довольно веселый голос.

Обернувшись, Митя увидел человека совсем другого полета – солидного мужчину с проседью на висках, в безукоризненном белом халате, с какими-то бумагами в руке.

– Вот, Илья Львович, – пожаловалась девица. – Сто раз объяснила, что сегодня неприемный день, а он все лезет. Пьяный, наверно. Милицию бы вызвать…

– С милицией я и сам могу вернуться, – сказал Митя.

– Ого! – врач смотрел с веселым интересом. – А к чему такие страшные заявления, молодой человек?

Полностью переключившись на врача и уже не обращая внимания на что-то трындевшую насчет милиции девицу, Митя сказал вполне вежливо:

– Понимаете, тут такое дело, доктор… – и предъявил свое удостоверение в развернутом виде на время, достаточное для прочтения – в точности как мусора. – У меня телеграмма одной из ваших пациенток.

– Ну и отдали бы в регистратуру, – посоветовал врач вполне мирно.

– Не могу, – сказал Митя сокрушенно. – Порядок есть порядок. Вот, видите?

И предъявил для обозрения крайне солидно выглядевшую телеграмму: синяя шапка с белыми большими буквами «СРОЧНАЯ, Кошурникова, 28, клиника МПС, неврологическое отделение, палата 3, Казариной Марине Олеговне». А пониже: «Вручить лично, уведомление о вручении».

Телеграмма, разумеется, была изготовлена отзывчивой Надей за пару минут. Но кто бы здесь в этом разбирался?

– И что же?

– В отношении таких порядок у нас строгий, – сказал Митя. – Если написано «Вручить лично», я и обязан вручить лично. И привезти бумажку, что телеграмма вручена лично адресату.

Вот в этой части своей легенды он нисколечко не врал: «уведомления о вручении» встречались часто, причем, что смешно, сплошь и рядом относились к телеграммам вовсе несерьезным: скажем, внучка непременно желала знать, что ее телеграфный вопрос насчет того, благополучно ли доехала любимая бабушка, самой бабушке и вручен, а не какому-нибудь иностранному шпиону, которые за такими телеграммами, известное дело, охотятся, как бичи за пушниной. Ну а то, что пометка «Вручить лично» встречалась гораздо реже, здешним рассказывать не стоило.

– Вообще-то я и сам мог бы передать, – сказал врач, не выказывая, однако, никаких признаков недоброжелательства. – Казарина как раз в моем отделении…

– Все упирается в пометку «Вручить лично», доктор, – сказал Митя. – В таких случаях я в лепешку расшибиться обязан, но вручить лично. При такой пометке там, несомненно, есть что-то такое, что должен прочитать только сам адресат. А тайна переписки у нас охраняется не только Конституцией СССР, но и Уголовным кодексом. Дело серьезное. Уволить меня за нарушение порядка не уволят, но неприятностей у меня будет предостаточно. И уж в любом случае не видать мне как своих ушей значка «Отличник Министерства связи», а я его к Октябрю твердо должен получить. Ну, и выговор в личном деле мне совершенно ни к чему, у меня там за три года ни одного не набралось. И в институт на заочный могут хорошую характеристику не дать. – Чтобы не ограничиваться некоторым битьем на жалость, он добавил многозначительно: – В таких случаях мы с милицией возвращаемся – телеграмма-то срочная…

Врач озирал его задумчиво, с прежним интересом. Митя немало постарался, выезжая сюда, придать себе максимально полувоенно-службистский вид. Впервые в жизни распустил ремень сумки на всю длину и повесил ее через правое плечо, как матросы носили маузер. Уголки офицерской рубашки выпростал из-под воротника коричневой кожаной куртки так, чтобы эмблемы связи были на виду. Да вдобавок надел начищенные офицерские сапоги (его размерчик, купил по случаю у не старого еще подполковника из здешнего военного городка, вышедшего на пенсию по выслуге лет и собиравшегося с семьей в Краснодар, где, он похвастался, будучи чуть поддавши, уже прикупил домик с садиком. Судя по эмблемам на петлицах – не золотистого цвета пехотным, а таким же, но серым, подполковник служил то ли интендантом, то ли администратором – знаем мы, как они сколачивают на домик с садиком в Краснодаре, доводилось слышать от таких же, но настоящих поддавших вояк, которым он возил телеграммы в офицерское общежитие).

Одним словом, вид у него был внушительный – и весьма даже непонятный. Непонятное, как давно и не им подмечено, на людей неплохо влияет…

Чуть улыбнулся, с простецким видом развел руками:

– Доктор, не я же эти порядки придумал, я их просто соблюдать обязан от их и до сих…

– Сложно у вас всё… – покрутил головой доктор.

– Связь – такое уж дело, – сказал Митя с ноткой доверительности. – Иногда это не просто газетки по почтовым ящикам разбрасывать, все сложнее…

– Подождите. – Доктор словно спохватился. – А как же она телеграмму прочитает? Ее еще большую часть дня с повязкой на глазах держат.

– Я ей прочитаю, – безмятежно сказал Митя. – Нам с содержанием почтовых отправлений знакомиться можно, – он улыбнулся еще доверительнее. – Правда, в подписках по самые уши, так что молчать умеем, – улыбнулся еще шире. – Подписки нынче не расстрельные, но уголовная ответственность поминается…

– Ну, пойдемте, раз такое дело… – сказал врач. Подвел Митю к двери без вывески, распахнул. Возле двух высоких белых шкафов сидела пожилая белохалатница, судя по облику, санитарка. Привычно распорядился: – Агафья Петровна, выдайте молодому человеку халат. Тут, понимаете ли, серьезная служба…

Судя по всему, на эту самую Агафью Петровну Митя произвел гораздо большее впечатление своим обликом, чем на доктора. Она даже спросила чуточку испуганно:

– Опять милиция?

– Ну что вы, не все так мрачно… – успокоил доктор. – Вот, возьмите, в рукава надевать не обязательно, просто накиньте на плечи. Вас проводить?

– Не стоит, доктор, спасибо, – сказал Митя. – Я у вас уже не раз бывал… кроме инфекционного отделения – туда и с нашими подписками не пускают, да я и не стремился бы… Спасибо.

– Не за что, раз служба… На третий этаж, налево по коридору, там и будет неврологическое. Только постучите сначала – там все-таки девушка…

– Не беспокойтесь, – сказал Митя. – Вежливости мы обучены…

И преспокойно стал подниматься на третий этаж, придерживая полы халата. Цель была достигнута – к Марине он прорвался. Акимыч – а все же есть в нем что-то хорошее – позвонил вчера утром. Митя уже уехал на маршрут, но, когда вернулся, Лорка сообщила:

– Звонил какой-то Константин Акимыч, сказал: Марина просила передать, что ее послезавтра выписывают.

– И всё?

– Ага. Сухо так проговорил и трубку бросил… такое впечатление, что бросил.

Должно быть, он не смог скрыть радость на лице, потому что Лорка с любопытством спросила:

– А что за Марина?

– Тетка моя двоюродная из Манска.

– А что же он тогда ее по отчеству не назвал? – У Лорки явно включились подозрения. Впрочем, они у нее включились уже давно – Митя последние дни от вечеринок во времянке откровенно уклонялся.

– Молодая еще тетка, твоих лет, – сказал Митя. – Ты не ревнуй, меж двоюродными родственниками кое-какие отношения не дозволяются. Не то что в старые времена.

– Очень надо! – фыркнула Лорка, но губы поджала сварливо.

В дискуссии Митя вступать не стал – себя не помнил от радости. Первым делом помчался в соседнее здание, междугородный переговорный пункт – там, благодаря тому, что улица была центральная, обком в двух шагах, и милицейских патрулей на квадратный метр было больше всего в Аюкане, телефоны-автоматы висели нераскуроченные, на зависть своим окраинным собратьям.

Увы, сегодняшний приемный день уже кончился, а следующий, как ему вежливо объяснили, состоится только завтра. Сначала Митя чуточку приуныл, но очень скоро, памятуя о прежних почтарских проказах (а их хватало, всяких разных), придумал беспроигрышное средство проникнуть в клинику в неурочное время. Что блестяще и осуществилось. Телеграмму – нельзя же вовсе без текста? – он попросил Надю напечатать самую безобидную: «Поздравляю с выздоровлением… Тетя Маша». Узнай начальство о подобном использовании служебного положения, шум поднялся бы адский и втык Митя получил бы грандиозный, но ни разу не было случая, чтобы подобные проказы становились известными начальству…