Читать книгу "Братья Гракхи, внуки Сципиона"

Но близились новые выборы, и сенаторы открыто говорили, что едва закончится год полномочий народных трибунов[96]96
  10 декабря.


[Закрыть], и Тиберий Гракх станет обычным гражданином, как новые «народные защитники», дружественные Сенату, отменят все законы Тиберия. А следом и его комиссия прекратит работу, аграрный закон станет восковой табличкой, запись на которой легко стереть обратной стороной стиля. Повторно избираться в народные трибуны было нельзя, не было такой уловки, чтобы получить второй трибунат, да еще подряд два года.

И тогда Блоссий предложил Тиберию выдвигаться снова в народные трибуны на следующий год – чтобы принять новые законы и успеть раздать землю беднякам. Такое запрещено? Ну и что?

– А почему бы нам не поменять закон? Ты отстранил Октавия, ты начал раздавать землю, так доведи важное дело до конца. Если Народное Собрание проголосует, то можно и второй раз стать народным трибуном. Всё можно. Народ и есть высшая власть. Консулом избираются повторно, значит, и тебе получить должность трибуна нельзя помешать.

Блоссия охватил азарт, он был уверен, что Народное Собрание всегда будет стоять за Гракха – такого народного трибуна еще не было у римского народа. И никогда не будет.

И Тиберий объявил о своем выдвижении. Он обещал плебсу новый закон, новые выплаты на инвентарь, а всадникам – места в судах наравне с сенаторами, и, конечно же, прежде всего – продолжить только что начатую раздачу земли. Прежняя осторожность была отринута, Тиберий шел напролом.

– Рассказывать дальше? – спросил Философ, прерывая сам себя.

– Непременно, – с жаром воскликну я, а Сенатор кивнул и, как ни странно, нигде не поправил рассказчика и ни в чем ему не возразил.

Продолжение рассказа Философа о повторных выборах Тиберия Гракха

За три дня до смерти Тиберия Гракха

– Что с тобой? Ты не болен? – спросил цензор Аппий Клавдий Тиберия. – Ты весь осунулся и стал походить на жердь. Моя Клавдия морит тебя голодом?

– Я плохо сплю, – признался Тиберий. – И порой кусок даже не проглотить, будто кто-то набил мне горло сукновальной глиной[97]97
  Этой глиной обрабатывали шерсть, чтобы ткань становилась плотнее.


[Закрыть].

– Ну, сегодня я накормлю тебя так, что сразу потянет в сон от сытости. Только не засыпай за обедом: повар приготовил нежнейшего поросенка в шафранном соусе.

Аппий Клавдий не обманул, блюда подавались великолепные, а поросенок оказался выше всяких похвал.

После обеда все перешли в сад. Перистиль в доме Клавдия был довольно просторный и густо засаженный зеленью, в кустах самшита прятались две мраморные статуи греческой работы. Поговаривали, что статуи эти привезли из Коринфа и должны были быть установлены в храме, а как они попали в перистиль Аппия вместо римского храма, о том боги умалчивают.

Двадцать лет назад, нет, уже двадцать один Тиберий играл в этом перистиле с маленькой Клавдией, что была его ровесницей. В перистиль привезли чистого речного песку, янтарный сыпучая гора посверкивала на солнце, Тиберий строил из песка крепостную стену, а Клавдия – большой дом с пристройками. Кеал, раб-прислужник, старше Тиберия тремя годами, черпал деревянным ведерком воду из бассейна и поливал песок, чтобы тот не пересыхал. Клавдия обрывала цветы с роз и засаживала ими двор внутри песчаной крепости. Потом они все трое ели кашу с вкуснейшим оливковым маслом в дневной комнате Антистии, жены Аппия. А когда Тиберий уходил домой, Клавдия внезапно чмокнула его в щеку. Он растерялся, захлопал пушистыми ресницами. Малышка Клавдия засмеялась и убежала. В этот день родился его брат Гай, и Тиберия отправили в дом к Аппию Клавдию, чтобы он не мешался под ногами.

Вернуться бы в тот день. Ни перепалок на Форуме, ни злобного Назики, ни предателя Октавия там еще нет. Там еще жив отец, и маленький брат Публий еще жив… А Гай только-только родился. Тиберию сделалось почти дурно от какого-то отчетливого страшного предчувствия.

– Те, кто подался в батраки, не придут, – прервал его воспоминания голос Аппия. – Понимаю, работу потерять боятся, у таких каждый асс на счету.

– Богам мертвых! – выругался Тиберий, злясь на неблагодарных и на то, что его дивные воспоминания прервали. – Вот дурни! Они же знают, что именно для них наша комиссия должна работать. У них появится надел, будут деньги на инвентарь.

– Для них. Но ждать придется долго, а надежды на помощь призрачны. Один из прежних сторонников мне сказал: «Твои тридцать акров без плуга и волов мне без надобности. Я себя как-нибудь прокормлю, рабыню прикуплю для утех, и на всё остальное мне плевать, сам буду выживать». Другой, может, и готов получить землю, но уйти на голосование не может – ему не заплатят за прежнюю работу. Бедность изъязвляет людей.

Рассказ Аппия удручал. Как будто Тиберий воплощал свои замыслы ради себя самого, и просил голоса у бедноты как милостыню тоже для себя. На миг его охватил бессильный гнев. Он вскочил, ударил кулаком по колонне.

– Инвентарь будет, я же обещал!.. Когда они только поймут, когда поймут… – Но гнев его быстро угас. – Ты прав, Аппий, бедность чинит обиды. – Он протянул неведомо к кому дрожащие руки. – Если сельские трибы не дадут нам большинства…

– Неважно, сколько народа придет, главное, чтобы наши люди оказались в большинстве, – напомнил Аппий простой расчет.

Раб снова наполнил их серебряные чаши вином с горячей водой. Тиберий опустился на ложе, сделал глоток и немного успокоился.

– А сторонники оптиматов? Они явятся?

– Придут, – заверил Квинт Фульвий, младший брат сенатора Марка Фульвия Флакка, по виду – Геркулес в юности, широкоплечий, румяный, только недавно начавший брить бороду. – Но наших обязательно будет больше, – заверил с воодушевлением.

– Наши все непременно придут! – воскликнул Публий Клавдий. – Мы сегодня с Квинтом на Марсовом поле были, тренировались. Так все, кого мы встретили, клялись, что явятся на Капитолий, и голоса их будут за Тиберия.

– Ах да, Эмилиан прислал сообщение, что наконец взял Нуманцию. Почти все жители погибли, – сообщил цензор Аппий. – Гонец прискакал буквально только что, перед самым нашим обедом. Будет пятьдесят пленных на триумфе. Консул Сцевола передал мне записку со своим вольноотпущенником.

При этом Аппий искоса глянул на Тиберия. Как он отнесется к такому известию.

– Стало быть, только пятьдесят и выжило… – Тиберий постарался казаться невозмутимым.

Про себя подумал:

«Плохо…»

Плохо, потому что сторонники Эмилиана на каждом углу начнут восхищаться его победой.

Плохо, потому что враги Тиберия тут же припомнят ему договор Манцина.

– Пиррова победа, – сказал он вслух. – Рим мог бы превратить Нуманцию в союзника, а мы взяли и уничтожили ее.

Одно хорошо: если Нуманция пала, Гай должен вот-вот вернуться. Он обещал, что как только непокорный город сдастся, так сразу помчится домой. Скорее бы. Не надо было ему уезжать. Отказался бы. Остался бы с Тиберием. К голосованию не успеет. А вдруг? Гонец примчался. Значит, и Гай может прибыть…

* * *

Тиберий возвращался домой уже в темноте. Впереди шагал раб с фонарем, освещая путь, сзади о чем-то спорили юный Публий Клавдий и младший Фульвий. Они несколько раз произнесли «Нуманция». Тиберий вдруг вспомнил, как в большом доме, который принадлежал Авару, они обсуждали условия сдачи войск Манцина. Он ел с кельтиберами, он пил с ними вино. Теперь все эти люди из Совета воинов уже мертвы. Живым остался только он, Тиберий. Надолго ли? Ему вдруг почудилось, что он тоже мертв. И вокруг него – мертвецы…

Он был уже подле своего дома, когда из темноты выступили двое.

– Просим! Землю! – выкрикнул один из них – невысокого роста, в каких-то вонючих тряпках.

Настолько вонючих, что Тиберий уловил мерзкий запах за несколько шагов и невольно сморщился. Дубильщик кожи, не иначе… Тиберий остановился.

– Просим земли, – прорычал второй, лысоватый, с редкими черными волосами на макушке и неровно остриженной бородой.

В вестибуле Гракхова дома слегка раскачивался фонарь. Привратник вышел, прихватив с собой факел. Сера потрескивала. Пес гавкнул рассерженно – тоже учуял мерзкий запах. Но вперед не пошел, напротив, спрятался за ногой старика. Помощник привратника, шустрый беловолосый галл лет десяти, недавно купленный Тиберием, выскочил вперед. И вдруг отпрянул, взвизгнув, – чернявый с силой оттолкнул его так, что мальчишка упал и едва не сбил с ног привратника. Качнулся факел в руке старика, замелькали отсветы на фигурах в грязном тряпье. Раб с фонарем, что шагал впереди, метнулся в сторону – почуяв недоброе, спасал свою шкуру.

Коротышка ринулся к Тиберию. Тот отпрянул и инстинктивно оттолкнул его, с силой ударив двумя руками в грудь. Коротышка опрокинулся. Что-то звякнуло о камни мостовой.

– Меч! – крикнул Тиберий застывшему в дверях привратнику, хотя был уверен, что старик не успеет принести меч из атрия, где висела спата отца. Да и в уличной драке спата совсем не с руки.

В следующий миг чернявый нанес Тиберию удар кинжалом в шею. Вернее, попытался нанести. Тиберий сделал «нырок», уходя от атаки, и попытался выхватить собственный кинжал. Ножны оказались пусты. Тиберий сорвал плащ и обмотал им левую руку. Успел – подставил под новый удар укутанное в ткань предплечье. И сам ударил следом кулаком в челюсть.

Удар был такой силы, что чернявый отшатнулся и едва не упал. Тиберий успел проскочить мимо него и рвануться к двери. Обернулся. Сейчас главное – не получить удар в спину. И увидел, как Квинт Флакк левой рукой обхватил чернявого сзади. По тому, как сработало правое плечо Флакка, было ясно, что Квинт нанес чернявому удар в спину. Тело чернявого выгнулось, дернулось в судорогах, ноги заскользили, ища опору. Флакк разжал руку, и убитый стек на мостовую. Привратник завопил – а голос у него был будь здоров, низкий, рыкливый. Тиберий выхватил из рук привратника факел и осветил поле боя. Отблеск огня сверкнул на металле кинжала, что валялся на мостовой. Кинжал Тиберия. Значит, тот, первый, успел выхватить у трибуна кинжал из ножен на поясе. Ловкач. Наверняка, уличный вор, что срезает кошельки и срывает с запястий браслеты. Народный трибун оглянулся. Коротышка мелькнул на миг в створе соседней улицы и скрылся. Тиберий поднял кинжал.

– Кто их послал? – спросил Флакк, озираясь.

В руке блеснул обнаженный короткий клинок. На лезвии – кровь.

– Теперь вряд ли узнаем. Один сбежал, второй прожил.

Тиберий наклонился, осветил факелом тело убитого. Смуглая кожа, приплюснутый нос, толстые губы. Как минимум половина африканской крови. Наверняка раб. Но не гладиатор – нет видимых шрамов и на плече нет гладиаторского клейма. Скорее всего, куплен недавно на рынке именно для этого дела. И обещана ему в случае успеха свобода. Никто его не опознает, не укажет, из чьего дома он пришел.

– Уверен, это проделки Назики, – предположил Квинт Флакк. – Мне передавали, будто он боится нашей победы. Вот и решился нанести удар.

– Мы непременно победим, – заявил Публий Клавдий со смехом.

Его трясло. Наверняка прежде смерть никогда не подходила к нему так близко.

Тиберий провел ладонью по левому боку. И нащупал прореху в ткани – коротышка успел ударить кинжалом Тиберия, но лезвие лишь вспороло ткань в тот момент, когда трибун его оттолкнул.

Смерть оскалилась и прошла мимо. На миг Тиберию показалась, что та мерзкая вонь, что исходила от лохмотьев убийцы, на самом деле было дыханием самого Кроноса.

Тиберий затряс головой, отгоняя тяжелое предчувствие. Они прошли в дом. В атрии горело несколько светильников. Тиберий сбросил плащ и следом тунику прямо на мозаичный пол, оставшись только в набедренной повязке. Попытался оглядеть себя. Вроде бы цел.

– Я не ранен? – спросил у вбежавшего следом привратника.

– Н-нет… вроде. – У старика стучали зубы.

Тиберий снова провел ладонью по левому боку. Нет, на коже ни царапины. Спешно поднять тунику. Привести себя в порядок, пока не вышла Клавдия! Стал одеваться. Страха не было.

– Хозяйке ни слова! – предостерег привратника.

Тот не успел ответить, как в атрий выбежала Клавдия, едва успевшая накинуть поверх туники старую домашнюю накидку.

– Что случилось? – Она кинулась к мужу, прижалась всем телом.

– Да как всегда, просители… поджидали с обеда. Чего хотели, не знаю, потому как были сильно пьяны.

Он погладил ее по волосам.

– Как малыш? – спросил, целуя в макушку.

– Толкается, – отозвалась Клавдия.

– Стало быть, герой будет…

«Только бы увидеть, дожить…» – мелькнула мысль.

– Что случилось? Кто-то страшно крикнул у дома.

– Это привратник. Воров прогонял. Пойдем спать, малышка, завра у нас дел невпроворот.

За день до смерти Тиберия Гракха

В доме народного трибуна не должны закрываться двери – даже в эту ночь они были открыты. Но в вестибуле улеглись спать пять человек – так что незамеченным мимо них пройти никому не удалось бы. Добровольные стражи проснулись первыми, кто-то отправился на кухню, кто-то – в латрины. Вынесли еще два зажженных фонаря из дома, и в их мутном свете видны стали укутанные в плащи фигуры.

– Я не опоздал! – запыхавшийся Гней Муммий нырнул в атрий.

Двоюродный брат народного трибуна, избранного благодаря протекции Тиберия на место Октавия всегда и во всем торопился услужить. С ним вместе примчалось двое клиентов их тех, кого Квинт Помпей называл отбросами.

Тиберий поджидал здесь своих клиентов, как полководец – посланных на разведку всадников.

– Народ за нас, у меня списки. Вот смотри, сельских триб тридцать одна штука, а городских только четыре. Сельские все за нас. Еще с вечера в город пришли. Никогда столько не было. Негде помещать было на ночь.

Муммий все время суетился – в этот раз его брата не было в числе кандидатов в народные трибуны (два кандидата повторно – будет явный перебор, одного бы Тиберия провести, как задумывалось!). Но Гней Муммий надеялся, что сможет получить магистратуру в будущем, как раз при поддержке Тиберия, клиентом которого вместе с братом являлся. Он все время поддергивал спадающую с плеча тогу, или нарочно поворачивался так, чтобы было видно, что под тогой на ремне у него висит солидный кинжал в ножнах. Тиберий пытался слушать, что говорит клиент, но не мог, уши как будто заткнули кусочками льняной ткани.

Муммий стал перекидывать вощеные таблички, скрепленные кожаными ремешками. Записи шли вкривь и вкось. Тиберий подивился, как юркий клиент может хоть что-то в своих табличках разобрать.

– Вот отчет посыльных, твои клиенты два базарных дня торчали во всех трибах, скликая людей. Вот тут восемьдесят человек, тут еще сорок обещались… – Муммий что-то пометил в табличках металлическим стилем, который носил на поясе рядом с кинжалом.

– Что у нас по Городу? – спросил Тиберий.

Странный был день накануне. Вчера чем больше говорил народный трибун, тем больше кричали, топали и хлопали люди внизу у подножия Ростр. Все это были клиенты оптиматов. Боязливость охватила прежде дерзких бедняков – стало им казаться, что заступник и патрон из богачей – надежнее, нежели предложенные законы, законы, которые они же сами и станут блюсти. Многим крикунам на Форуме наверняка выдали по паре монет – так в судах иногда нанимают бездельников, чтобы хлопали, отбивая ладони, после каждой вычурной и малопонятной фразы. Отчего бы и на Форуме не покричать за деньги? Бедняка легко купить. Постоял, послушал в пол-уха, покричал и пошел домой. На выборы ему идти незачем. Возможно, среди собравших были люди пришлые, вольноотпущенники или даже рабы, отправленные оптиматами помешать Тиберию выступать с трибуны, чтобы у граждан создалось впечатление, будто народ против его повторного избрания.

Это было вчера, а сегодня…

– Субура за нас, – объявил Муммий.

– Субура за тебя, Гракх, – подтвердил худощавый темноволосый парень, чем-то внешне похожий на брата Гая. Он бесцеремонно вторгся в атрий и даже потеснил Муммия, чтобы пожать Тиберию руку. – Я – Гай Биллий. Собрал двенадцать человек. Субура за тебя…

Двенадцать человек – маловато. Вон, Муммий обещал восемьдесят. Что Субура будет голосовать за Тиберия, это не новость. И что Палатин, это обиталище аристократов, – против, тоже не вызывало сомнений. Но как выскажутся остальные?

– От Клавдиевой трибы никого не прибыло? Они за нас? И сколько?

Муммий начал мямлить, перекидывать пластины табличек, те щелкали деревянными окантовками.

– Не ищи, не трать время попусту, это уже не важно. Сколько граждан придет, столько и придет. Уже ничего не поправить. Пусть голосуют, пусть народ решит, кого облечь честью.

Вновь в разговор вмешался Гай Бибий:

– Надо убить Назику. Не будет Назики, все сложится прекрасно. Все трибы проголосуют. Один удар – и всё!

– Нет, – сказал Тиберий, – я не стану никого убивать, даже того, кто чинит мне обиды.

– Боишься?

– Мы должны победить без крови.

* * *

Они вышли к Капитолию, где на площади перед храмом Капитолийской триады должно было проходить голосование. Мрачный торжественный храм, созданный этрусскими архитекторами и построенный римлянами. Терракотовые ярко раскрашенные статуи богов взирали с крыши храма на собравшихся внизу римлян. Бронзовая квадрига[98]98
  Первоначально квадрига была тоже терракотовая, но в 296 г. до н. э. она была заменена на бронзовую. В I веке н. э. храм был построен заново, отделан мрамором и украшен мраморными колоннами. Так что храм Юпитера времен Республики и времен Империи – это два разных здания.


[Закрыть], венчавшая крышу, недавно начищенная, горела в лучах солнца.

Сципион Африканский приходил в этот храм насладиться прохладой и тишиной. Говорят, он беседовал в целле храма с богами. Теперь с богами никто не говорит, только кричит толпа на улицах. И гневно выпучив глаза, указуют отцы-сенаторы.

Тиберий поднял голову, глянул на фронтон.

– Мне всегда казалось, что боги над нами смеются, – прошептал Гракх.

– Людей слишком мало, – суетился Муммий, – не все еще добрались из деревень. Если перенести выборы на завтра, то опоздавшие успеют приехать. Вот, смотри…

Муммий снова стал переворачивать свои таблички. Ремешок оторвался, и одна из пластин упала на землю. Муммий спешно поднял. Глядя на суетливого клиента, Тиберий отчетливо понял, что эти его сторонники существуют только на табличках. Может, кто-то из них что-то и обещал. Может быть, кто-то даже придет сюда, на Капитолий или уже пришел. Но, скорее всего, Муммий выдумал все эти десятки и сотни сторонников, что должны были явиться их поддержать, желая угодить патрону и получить десяток золотых в награду.

– Судя по всему, придется отменить сегодняшнее голосование. И без всякого счета видно, что народу мало, – решил Тиберий. – Сейчас голосования не будет. Вечером надо идти в городские трибы и звать сторонников к Капитолию на завтра.

Он поднялся на подиум храма, как на ораторскую трибуну, и, возвысив голос, обратился к тем, кто этим утром удосужился явиться:

– Богачи хотят убить меня, растерзать, уничтожить всю мою семью. И только вы, квириты, в силах меня спасти! Охранять ночью дом – это вам по силам. Но это мера малая и временная. Спасти меня вы способны завтра на голосовании, приняв решение облечь меня честью нового трибуната. Только тогда мы сможем защитить друг друга: вы – меня, чтобы священная неприкосновенность народного трибуна стала моей эгидой еще на год, а я – вас, проведя справедливые законы! Проиграем – явятся в Рим неисчислимые беды! Я уже выводил перед вами жену свою и детей, моля вашей защиты, будто бездомный скиталец, ибо только римский народ может щитом своей власти дать слабым надежду. Я прошу завтра, – он сделал паузу, перевел дыхание, – прошу завтра подумать обо мне и моих детях и подумать о себе и о своих детях. Только придя на Капитолий, здесь, вместе, мы сможем добиться справедливости.

Толпа зашумела. Тиберий впитывал ее гневливый шум, как горькое, но сильное лекарство. Они придут, должны прийти, каждый передаст его слова соседу. Тот – другому. Рим восстанет от этой мерзкой душной спячки, в которую день ото дня погружается все глубже.

В стороне у края площади стояло три десятка человек: нарядные тоги, большая свита. Это явно собрались люди Назики. Но самого его не было видно. К богачам подходили все новые и новые. Группа сторонников оптиматов росла, но и плебеев собиралось все больше.

Тиберий сбежал вниз со ступеней храма, консуляр Флакк с сыновьями и младшим братом его окружили, и они толпой пошли вниз, на Форум. Гай Биллий шагал последним, демонстративно положив ладонь на рукоять кинжала.

– Голосование будет завтра! – кричал всем встречным Гней Муммий.

Кто-то подходил к Тиберию пожать руку. Кто-то поднимал руку в приветствии. Кто-то выкрикивал: «Придем!» Но большинство спешило по своим делам.

– Приду, приду… – отозвался какой-то мужчина лет тридцати, поправляя короткий плащ, который он носил вместо тоги. – Земля нужна, приду… – И он поспешил дальше.

– За что голосуем-то? – спросил какой-то скрюченный человечек лет пятидесяти.

– За Тиберия Гракха, второй раз его в народные трибуны избираем.

– Второй раз? Надо ж… на чо люди готовы пойти, шобы во власть вцепиться.

Биллий метнулся к нему:

– Нравится выпрашивать подачки у нобилей? – глаза юнца сверкали от гнева.

– Все змеи из одного гнезда, – хохотнул старик, демонстрируя один-единственный желтый зуб во рту. – Твой Гракх такой же.

Биллий схватил старика за шкирку. Ткань его веткой одежки затрещала.

– Оставь его, – окликнул Биллия Тиберий. – Ему уже поздно учить буквы.

– Из-за таких как этот тип мы и проиграем! – взвился Биллий.

– В его жизни было мало благодеяний, – предположил Тиберий. – Ему некого благодарить.

– Мне тоже некого! – огрызнулся Биллий, но старика отпустил. – Но я иду за тобой. В надежде, что повод благодарить явится.

День смерти Тиберия

Всему виной был порог – слишком высокий, а в последние дни выпиравший из земли с какой-то особой наглостью, будто невидимая рука выталкивала его вверх, как руки сенаторов – никчемного Октавия. Тиберий ударился об него ногой, да с такой силой, что надорвал ноготь на пальце. Гракх ахнул от боли и поддернул полу тоги. Меж прорезей в башмаке выступила кровь, несколько капель упало на порог. Пес, мирно дремавший у привратницкой, приподнял голову и гавкнул. Привратник зажег фонарь – солнце еще не поднялось, и предрассветные сумерки только-только стали разбавлять ночную тьму призрачным намеком на свет где-то за Эсквилином. Тиберий встряхивал ушибленной ногой, раздумывая, стоит ли позвать раба Фавна, чтобы перевязал ногу, или идти так? Первая боль уже прошла, и он решил не тратить время на перевязку – он и его спутники уже и так опаздывали.

Странно будет, если он опоздает на собственные выборы. Хватит и того, что аристократы вчера сорвали Собрание, народу было мало, из бедняков и торговцев всаднического сословия – почти никого. Зато патриции со своими клиентами собрались перед Капитолием. А ведь все предложения Тиберия либо в пользу всадников, либо плебса. Первым делом он собирался, коли будет избран, сократить срок службы в войске – кому как не обычному землевладельцу с его маленьким наделом от этого выгода – не бросать дом и поле на много лет, а вернуться к еще не старым родителям и принять из ослабевших рук хозяйство? Пускай пехотинец служит не шестнадцать лет, как теперь, а десять, как положено всадникам. Опять же суды – сейчас рядят только сенаторы, а Тиберий предложил ввести судей-всадников да еще дать право обжаловать решение суда в Народном Собрании. Народ милостив к проступкам, всегда можно смягчить приговор, или вовсе оказаться оправданным, коли доказательства вины сомнительны, а защитник – умен и ловок. Кто, скажите по совести, не жаждет возможности избежать жестокого преследования, изгнания и конфискации имущества, имея право воззвать к гражданам? Сенаторы твердят про алчность всадников-публиканов. Тут есть опасность, это правда… Надо будет придумать, как не давать откупщикам наживаться сверх меры. Может статься, кроме цензорского контроля ввести еще контроль народных трибунов. Почему нет?.. Пусть трибуны по очереди следят за честностью сделок. Все всадники-торговцы жулики? А разве сами сенаторы не ищут в любом решении себе выгоду?

Он строил планы, понимая, что им уже не сбыться. Завтрак из хлеба и запеченных в золе яиц, запитый холодной водой с вином (слуги еще не успели вскипятить воду и толклись, бестолковые, на кухне), колом стоял в желудке.

Клавдия в серой домашней тунике, не причесанная, связав наскоро в узел волосы на затылке, стояла в атрии, держа расплакавшегося малютку Гая на руках. Но даже в скромном наряде, даже в тягости чудо как была она хороша – ореховые миндалевидные глаза, вьющиеся волосы, полные губы. Слуги зажгли три светильника в темном атрии. Старая служанка Мата, нянчившая еще самого Тиберия, зевала, прикрываясь кулачком. Тиберию вдруг захотелось молока – наверняка уже привезли из подгородного имения, теплое в глиняном кувшине, парное, с пенкой, но пить молоко взрослому мужчине, народному трибуну, было неловко. Тягость Клавдии уже сделалась заметной. Не надо было выводить ее на трибуну перед толпой – в день, когда он надел черные траурные одежды на себя и домашних и стал призывать народ защитить его от богатеев-сенаторов. Не для женщины такое испытание; опытный в ораторских сражениях муж, и тот теряется, в первый раз выйдя перед толпой, готов бежать, будто перед атакой македонской фаланги, ибо каждый взгляд – как острие сарисы, направленное тебе в грудь. Сейчас Клавдия ничего не говорила, просто смотрела на него, и Тиберию вдруг помстилось, что глаза ее огромны и черны, состоят из одних зрачков. Тьма ночи смотрела на него глазами жены и пророчила беду. Тиберий моргнул, и понял, что глаза Клавдии просто красны от слез. Он хотел повернуться, обнять ее, прижать к себе, и ее, и малютку Гая, ощутить, как толкнется не рожденный малыш у нее в животе. Кликнуть няньку, пусть разбудит старшего, Тиберия. Потом увидел – Тиберий уже проснулся, и тоже топчется в атрии в стороне. Гракх поднял руку, и сын со всех ног, босой, кинулся к нему, обнял отца, спрятав голову под мышкой, сминая складки тщательно уложенной тоги.

– Я с тобой.

– Нет, только те, кто во взрослых тогах. Жди. Ты – теперь старший. – Тиберий взъерошил отросшие темные кудри на затылке мальчишки.

«А ведь не увижу его во взрослой тоге», – мелькнула мысль.

Вчера вечером, вернувшись с Форума, захотел он подарить сыну свой шлем – нарядный, греческой работы. Тиберий всегда надевал его в битвы, пускай этот шлем и делал Тиберия слишком уж приметным. Всю осаду Карфагена проносил, ни одной вмятины, лишь царапина от стрелы. И близ Нуманции камнем попали, а следа от того камня нет. Шлем почему-то висел не на деревянной стойке вместе с боевым доспехом, а лежал на полке в таблинии меж футлярами со свитками, и когда Тиберий взял его в руки, из него вдруг посыпались вместе со змеиной скорлупой мелкие только что вылупившиеся змейки. А следом выпала и сама мамаша. Тиберий отшвырнул шлем, схватил деревянную скамью и размозжил змею, а потом передавил мелюзгу подметками кальцей. На сложенном из сероватых и синих плиток полу остались черные растерзанные шкурки и скудная змеиная кровь. Несколько мгновений Тиберий стоял, тяжело дыша, глядя на истоптанные змеиные трупики и размышляя над тем, что змеи эти могли быть чьими-то гениями, может быть, не рожденных еще детей. И теперь, едва народившись на свет, малыши перемрут, потому что некому будет их опекать и защищать от бед. Так умирали один за другим его братья и сестры. Не было у них защиты от темных сил богов мертвых. Мысль эту Тиберий отогнал от себя, как оголодавшего волка.

Он так испугался вчера дурной приметы, что не отдал шлем сыну, а повесил на стойку с доспехом.

Сегодня с пробуждением тяжесть легла на грудь. Не ходить никуда, остаться. Эх, если бы брат Гай стоял рядом. Вот тут сейчас, в этом атрии. Вдвоем пошли бы они на Капитолий плечом к плечу. Сильнее Гая в схватке нет никого, яростнее – нет. Вот не вовремя все. Его отправка в Нуманцию – как оплеуха Тиберию, похожа на ссылку. Бессмысленная война, а ведь так просто было заключить договор. Но не нужны Риму мирные договоры и уступки. Пока не дожмет, не сгрызет противника – не успокоится. Но наступит час, когда и его земли вот так же начнут терзать и грызть. Будет час…

Не успел дорогой брат Гай примчаться из Нуманции. Где-то сейчас в дороге, погоняет взмыленную лошадь. Можно было подождать и день, и два, заявить, что знамения не благоприятны для выборов, отложить. Гай бы приехал. Но сельчане махнут рукой и разъедутся по домам. И так уже откладывали… Дольше тянуть нельзя. Всё не сходится, не соединяются судьбы, не совпадают пути… Фортуна вращает колесо и смеется щербатым ртом.

Тиберий отстранил сына на расстояние руки. Сжал локоть. Тот сжал в ответ. По-мужски.

Аппий Клавдий не даст в обиду дочь, да и братья встанут вокруг нее стеной. Правда, младшие еще совсем дети. Опять мысль тенью, вскользь, и кто-то будто толкает в спину: «Иди!» Шепчет: «Надо!». Бросить все? Бежать? А дело? А распределение земли? Люди ждут. Каждое утро приходят на порог, молят, когда же очередь, когда… Хоть бы десять югеров, вон Минуций получил, а мне когда надел отмерят? А деньги на инвентарь? Когда начнут делить сокровища пергамца этого Аттала? Сколько там у него злата, а нам – ничего! И ценз какой теперь запишут?

Ну, и где же они, эти бесчисленные просители? Почему сейчас не толпятся на улице, почему не выкликают имя Тиберия, почему нет их в Городе? И вдруг сильнейшее желание, аж горло сдавило: не ходить сегодня никуда, уехать из Рима, все бросить, вот что нужно. Спасаться самому и семью свою забрать. Уехать в поместье – там растить хлеб и сыновей. Не пойдет Тиберий сегодня на Капитолий – не изберут. Пусть Назика, сколько влезет, орет в Сенате, пусть другие предлагают новые законы. Рим огромен, жаждущих должностей хоть отбавляй. Надо всего лишь оставить поле боя и уйти.

Не сражаться? Так можно? Дед Сципион мог бы? Да, бежал, чтобы потом победить. И ты беги. Отец Семпроний мог бы? А сам Тиберий разве бежал схватки? Тогда под Карфагеном первым на стену поднялся… Нет, не хотел он сегодня вспоминать Карфаген, а вспомнилось. Горящий город, крики умирающих в огне. А вот в Нуманции сплоховал, не осмелился, как дед, выдернуть из ножен спату и заставить павших духом легионеров ринуться на прорыв. И что же теперь – опять праздновать труса? Народ спас его тогда от позора. Он должен теперь за них биться. И не важно, сколько придет народу на Капитолий. Он будет биться за всех…

Тиберий шагнул к двери.

* * *

Клавдия смотрела на него, будто издалека, будто не в дверях он стоял, а уже на Капитолии, на самой вышине в лучах утреннего солнца. Хотела кинуться к нему, но замерла. Он был отделен от нее невидимой стеной. Он уже открыл в дверь в этой стене, скрипнули невидимые крюки, злобно скрипнули, насмешливо. Она крикнула:

– Тиберий!

Он оглянулся. И сказал:

– Я хочу к тебе. Домой.

И ушел. Внезапно нестерпимая боль пронзила ее. Боль – а за ней пустота. Смерть прошла сквозь нее и скользнула за Тиберием в невидимую дверь, сверкнул в лучах нездешнего свинцового солнца остро отточенный серп. Тиберий был еще жив после этого несколько часов, но уже вне мира живых.