Читать книгу "Братья Гракхи, внуки Сципиона"

Авл принес несколько ведер воды, и они омыли тело, вытерли куском старой туники, потом обрядили в привезенную Гаем одежду. Младший Тиберий наломал с растущего неподалеку кипариса ветвей. За сараями они сложили хворост, потом соорудили носилки и принесли на них мертвое тело. Обезображенное лицо накрыли куском белой шерсти. Если бы семья Семпрониев Гракхов хоронила своего главу, то с бюстов бы предков-магистратов из атрия сняли бы слепки и изготовили маски. Эти маски положено было надевать участникам похоронной процессии, чтобы казалось, будто предки провожают своего потомка в последний путь. Отец Тиберий Гракх, и отец отца, и дед отца, все бы проводили несчастного Тиберия в последний путь. В конце концов, он первым поднялся на стену Карфагена, а погиб, защищая римлян.

– Твой сосед на нас не донесет? – Гай кивнул на соседний дом, чья черепичная крыша поднималась за высокой каменной изгородью.

– Не донесет. Его убили вместе с Тиберием на Капитолии. Но его тело Тибр не вернул.

Авл принес из очага горящих углей, и они разожгли костер. Хворост поначалу дымил, а потом разом вспыхнуло пламя, затрещали сухие ветви. Заплясали языки пламени, подбираясь к складкам тоги народного трибуна.

– Он как-то сказал мне… «Не уставай благодарить»… – прошептал юный Тиберий. – «Кого?» – спросил я. – «Римский народ», – ответил отец. Скажи, Гай, за что теперь я должен благодарить римский народ?

Гай молчал, стискивая зубы, чтобы не закричать от боли.

– В Городе говорят, – внезапно подал голос Авл, – что каждое утро кто-то приносит цветы на Капитолий и первины плодов, туда, где убили Тиберия. Народного трибуна убили у главной святыни Рима. Этого не забыть. Я тоже принесу цветы. Их потом убирают служители храма. Но каждое утро появляются новые. И кровь между камнями еще видна.

– Народ отомстит… – сказал Гай. – Я отомщу.

* * *

На другой день в дом Тиберия Гракха пришел Блоссий. Лицо его было в засохшей крови, одежда разорвана и грязна. От него воняло.

Корнелия очнулась от своей обычной окаменелости, обрадовалась освобождению философа, кликнула слуг. Послали за Гаем, чтобы тот срочно явился.

Блоссия долго отмывали от грязи – потому что все дни ареста провел в той одежде, в какой был схвачен. Теперь он наконец переоделся.

– Как тебе удалось спастись? – спросила Корнелия, когда все они уселись за стол, где Гай Гракх занял место хозяина, а Блоссию отвели самое почетное гостевое место рядом.

Явилась и Клавдия – в надежде узнать что-то новое о последних мгновениях жизни своего мужа.

Уроженец из Кум с жадностью принялся обсасывать заячьи косточки, запивая почти неразбавленным вином.

– Меня допрашивал сам Корнелий Назика, – начал свой рассказ Блоссий, не переставая жевать. – Я ответил, что выполнял указания Тиберия и как римский гражданин явился на Капитолий голосовать. «Выполнял указания? – передразнил меня Назика. – А если бы Тиберий приказал тебе сжечь Капитолий и верфи? Ты бы выполнил его приказ?» Ах, злодей, запомнил слова Тиберия на Рострах. Теперь ловко ввернул. На что я сначала возражал, что Тиберий ничего подобного не стал бы приказывать, ведь он назвал такого трибуна плохим. Но Назика все повторял: «А если бы приказал?» Тогда я дал такой ответ: «Если бы он распорядился, я бы счел для себя честью исполнить. Ибо Тиберий не отдал бы такого распоряжения, не будь оно на благо народу».

– Ответ и глупый, и дерзкий! – возмутился Гай. – Как могло пойти на пользу римскому народу сожжение главной святыни? Храма, где наш дед советовался с самим Юпитером, прежде чем отправиться на войну с Ганнибалом? К тому же такой ответ выставил сторонников Тиберия безмозглыми исполнителями. А моего брата – самодовольным тираном, которому они поклонялись как рабы.

От таких упреков Блоссий на миг онемел.

– Мне уйти? – спроси он в растерянности и даже перестал жевать, отложил кусочек жирной зайчатины.

– Ты всегда был желанным гостем в этом доме, таковым и оставайся! – ответила Корнелия. – Гай еще не принял потерю и потому в крови его кипит гнев. Он готов обрушить его на любого, не различая вины. Твой ответ Назике был горяч из-за боли, что переполнила твое сердце. И он свидетельствует лишь о том, что твоя преданность моему сыну Тиберию была безгранична.

Корнелия сделала знак, виночерпий наполнил бокал Гая неразбавленным вином с пряностями. Затем налил философу.

– Ты должен остаться с нами, Блоссий, – кажется, Клавдия сказала чуть ли не первую фразу с тех пор, как узнала, что Тиберий мертв.

– Мой дом всегда открыт для тебя, Блоссий, – уточнила Корнелия. – Но тебе лучше уехать в Азию или в Афины, не дожидаясь конца разбирательства. В Риме для тебя слишком опасно. Незачем добавлять новую кровь к жертвенной крови Тиберия. Я дам тебе денег на дорогу.

– Благодарю, домна! – Блоссий залпом осушил кубок, тогда как Гракх к вину не притронулся. – Я думаю не медлить и уехать завтра, пока Назика не передумал и не послал за мной своих псов.

– Ты можешь вернуться позже, когда ядовитая буря, поднятая сенаторами, уляжется.

– Я слышала, – чуть слышно проговорила вдова Тиберия, глядя в свою тарелку, на которой разрезанные кусочки пирога остались нетронутыми. – Что кто-то нарисовал очень искусно профиль Тиберия на стене дома Назики и подписал: «Я жду, приходи!»

– Нет, они не встретятся, – предрек Гай. – Тело Назики после смерти поглотят ледяные воды, как предателя. А место Тиберия – в Элизии.

– Он не попадет туда… – Клавдия спешно смахнула рукой слезы. Тут же служанка подала ей салфетку, смоченную в душистой воде. – Его не погребли. Его душа сто лет будет томиться на берегу Стикса.

– Должность народного трибуна создана священным обрядом, – ответил Гай, и странная улыбка тронула его губы. – Его душа войдет в любой небесный чертог.

Клавдия внимательно посмотрела на деверя:

– Да благословят тебя боги, брат мой…

– Помнится, этот Блоссий ненадолго пережил Тиберия Гракха, – не смог промолчать Сенатор. – В Пергаме он примкнул к восстанию Аристоника, который не смирился с переходом Пергама под власть Рима. Аристоник выдавал себя за настоящего наследника царства, заявил, что он новый царь Пергама, освободил рабов и пообещал беднякам, что они будут жить в прекрасном Городе солнца.

– Пергам… – задумчиво произнес Философ. – Я бывал в Пергаме. Его алтарь с изображением Гигантомахии можно смело назвать чудом света. А вот философ Панетий прожил еще немало. Он оказался хитрее: уехал в Афины и основал там философскую школу, и даже получил афинское гражданство…

– Если мы будем рассказывать историю каждого участника тех событий, то будем сидеть в этой хижине до следующей зимы, – оборвал я Философа довольно грубо.

В этот момент я вспомнил, что мои отлучки уже заметили домашние и мне надобно вернуться до темноты. Пока идет дождь, я могу отговориться, что пережидал непогоду в одном из летних укрытий, но как только непогода утихнет, выглянет солнце, мне придется уйти.

– Прошу тебя, продолжай, но именно о Гае Гракхе, – добавил я более мягко.

– А… понимаю, домашние за тобой следят, – кивнул Философ и даже не стал язвить. – Я постараюсь быть кратким…

Продолжение рассказа Философа о Гае Гракхе

На другой день после разговора с Блоссием Гай отправился в гости к Муцию Сцеволе Авгуру. Та первая встреча по возвращении запала в душу Гая. Сегодня они снова обнялись. Молча.

Сцевола пригласил Гая пройти в небольшой уютный перистиль. К своему изумлению вместо бюстов философов Гай увидел среди зелени бронзовую фигуру фавна. В перистиле имелся также выложенный разноцветными камнями грот с полукруглой скамьей, посреди него стояла большая мраморная чаша, наполненная водой. О, если бы эти роскошества узрел Катон Старший, несдобровать было бы Муцию! Но Катон, завещав потомками разрушение Карфагена, уже отправился в мир теней.

– А мраморных колонн у тебя нет? – поинтересовался Гай.

– Мрамором положено украшать храмы, – потупил взор Муций. – Если кто и поставил мраморные колонны, то не в Риме.

Гай усмехнулся. Всякие роскошества римляне старались устроить в загородных виллах, дабы не попасться на глаза суровому цензору. Не станет же цензор разъезжать по всей Италии и заглядывать в каждый дом.

Раб принес мульс – напиток из воды и меда, в этот жаркий день сильно охлажденный.

– Что мне делать далее, подскажи, Сцевола.

– Сейчас для тебя главное – осторожность. Я бы на твоем месте уехал из Рима. Опасаюсь, что тебя могут убить однажды ночью, и никто не найдет убийц, чтобы сбросить их с Тарпейской скалы.

– Я спрашиваю, что мне делать, а не куда бежать, – довольно резко огрызнулся Гай.

– Добродетельный человек, преданный философии, всегда найдет для себя полезное занятие. К примеру, мой двоюродный брат Публий, консул и великий понтифик[104]104
  Жреческая должность в Древнем Риме. Многие термины проникли в современную жизнь, изменив значение. Теперь великий понтифик – этот Папа Римский.


[Закрыть], следит за тем, как постановления великих понтификов переносят с белых скрижалей[105]105
  То есть с деревянных досок, отбеленных гипсом, на которых эти постановления были записаны, вернее, вырезаны.


[Закрыть] на папирусные свитки. А таких свитков должно набраться чуть ли не восемьдесят штук.

– Скучнейшее занятие, – заметил Гай.

А про себя подумал, будь консул Публий Сцевола более решителен, не позволил бы Назике расправиться с Тиберием.

– Ты – один из трех, включенных в аграрную комиссию твоим братом, – напомнил Сцевола Авгур. – Комиссию не осмелились распустить. Вот тебе и занятие на благо Республики, и возможность забыть печали в трудах.

В перистиль выбежала девчушка лет шести, неся в руках серый пушистый комочек.

– Смотри, мне мамочка подарила щенка! – Маленькая Муция протянула отцу живую игрушку.

– А ты смотри, как бы он тебя не укусил, все же это пес.

– Ничего ты не знаешь! Это игрушечный пес, и он не вырастет, он всегда будет такой. – И она убежала.

– Старшая? Младшая? – Гай припомнил, что у Муция было две дочери.

– Старшая.

– Еще один вопрос. Что за человек Гай Фанний? Он, кажется, тебе свояк.

– Да, женат на младшей сестренке, а я на старшей. Он себе на уме. Все говорили, что он дуется на Гая Лелия за то, что тот помог сделаться авгуром мне, а не ему. Но что поделать, если старшую дочурку Лелий любил куда больше младшей, как и я. Однако Фанний любезен всегда и со мной, и с тестем. Вот только с должностями ему пока что не везет.

– Так ты можешь за него поручиться?

– Ручаться я могу лишь за себя, – отозвался Сцевола. – Он сделает то, что ему выгодно. Если ему будет выгода от твоих действий – он тебе союзник. Встанет за тобой и примет часть твоей славы.

* * *

После гибели Тиберия Гай долго жил так, как будто ничего не случилось. Как будто не хоронил он тайком изувеченное тело брата, не навещал угасающую день ото дня его вдову. Гай опасался, что Клавдия долго не протянет, особенно после того, как ушел в мир теней кроха Публий, родившийся после смерти отца раньше положенного срока.

Однажды Гаю довелось выступать в суде в защиту своего друга, но приветственные вопли плебса оглушили его и встревожили, а главное, встревожили Сенат, так что в суде он более не появлялся.

За доброе имя Тиберия в одиночку сражался Фульвий Флакк. Он даже попытался привлечь Назику к суду. Но тот выворачивался ужом, дерзил и отшучивался. Выступая в Сенате, Флакк предложил в предстоящем деле назначить судьей Муция Сцеволу, известного своими знаниями законов и своей справедливостью.

– Клянусь, я против, – заявил Назика. – Он несправедлив.

На такую нелепицу даже сенаторы ответили возмущенным гулом: уж в чем-чем, а в несправедливости Сцеволу никто обвинить не мог.

– Ага! – хохотнул Сципион Назика, – значит, он не справедлив не только ко мне, но и ко всем вам!

Кто-то из сенаторов рассмеялся, найдя уловку смешной. Но шуточки не помогли Назике. Если в Сенате его действиями и восхищались, то с осторожностью. Многие напоминали, что действия Назики (слишком уж энергичные) раскололи Рим на две части. И большинство явно было не на стороне сенаторов. Нобилям это было совсем не с руки. Они бы предпочли менее энергичные меры – например, изгнание Тиберия.

Куда бы теперь ни шел Назика, особенно по вечерам, его всегда преследовали человек десять. Выкрики «убийца» чередовались с бросками камней. Однажды с крыши на него обрушилась тяжелая черепица, и он едва уцелел. После этого случая он выпросил у Сената назначение в Азию и уехал в Пергам. Как до этого сделал Блоссий.

* * *

Почти четыре года Гай был занят работой в комиссии по наделению граждан землей. Работы было много – хлопотной, неблагодарной, с постоянными скандалами. После смерти Тиберия в комиссию ненадолго вошел Публий Красс Муциан. Но он был вскоре избран консулом[106]106
  Публий Красс Муциан – консул 131 года до н. э.


[Закрыть] и после вступления в должность отправился на войну, где и погиб. Аппий Клавдий вскоре умер, так и не оправившись после гибели сына и зятя, на которых он возлагал такие надежды! Так что комиссия пополнилась двумя новыми людьми – в нее вошли Фульвий Флакк, теперь самый преданный друг молодого Гракха, и Папирий Карбон. На Флакка Гай мог положиться, хотя его неуживчивость и дерзость зачастую мешали делу, а вот Карбон был человеком сомнительным. Известие о скорой кончине Назики в Пергаме Гай воспринял с внешним равнодушием. Однако, придя домой, он разразился яростным криками.

– Вытащили! Вытащили за ноги! – вопил он, и слезы бежали по его лицу.

Придя в себя и наскоро умывшись, Гай кинулся в дом матери.

Но здесь уже знали о смерти погубителя Тиберия.

– Эринии иногда настигают быстро, – Корнелия назвала богинь мести на греческий манер и улыбнулась.

Гай навсегда запомнил ее улыбку.

Когда смерть забирает тех, кого мы любили, мы надеемся, что за серой стеной существует второй мир, где начнутся вторая жизнь и новое счастье. Когда смерть настигает ненавистного, мы уверены, что наша ненависть растворит его навсегда, как яростный жар в жерле Этны. Без права на посмертие.

Но в анналах останутся все имена.

* * *

Несмотря на то, что сокровища Пергамского царя Аттала пошли на выплаты плебсу, как и предлагал Тиберий, – на приобретение волов, ослов, упряжи и другого инвентаря, комиссия Гракха вскоре начала испытывать трудности: происхождение многих участков было неясным и уточнить права на землю не было никакой возможности. Владельцы упорствовали, утверждая, что земля ими выкуплена и теперь находится в частной собственности, а потому отчуждаться не может. Но при этом никаких подтверждений своим словам не предоставляли. Беднота сходилась на площадях городков и кричала, что наделы общественной земли были попросту захвачены. Но даже если отобрать все излишки, земли для раздачи все равно получалось не так много, если строго следовать закону Тиберия. Но что было самым неприятным – так это то, что наделы новых владельцев оказывались подле земель тех, у кого она была только что отторгнута. Что никак не могло способствовать добрым отношениям соседей. Да и силы были не равны: с одной стороны хозяин большого поместья, а с другой – бедняк, богатый только даровым скотом и подаренным плугом. Гай, чтобы избежать споров, приказал ставить межевые камни, дабы прежние владельцы не захватили изъятую землю снова. Их можно видеть во многих местах и сейчас.

В этом была какая-то злобная дикая насмешка Фортуны – Гай, младший брат убитого народного трибуна, занимался распределением земли согласно закону убитого, за который Тиберия в конце концов и убили. Но так вышло, что работа комиссии свернулась сама собой – владельцы земли старательно подкладывали ей камни под колеса и сообща навалили целую груду. Уже в консульство Гая Семпрония Тудитана и Мания Аквилия[107]107
  129 год до н. э.


[Закрыть] землю раздавать перестали. Гай в это время находился в Лукании, где возникли яростные споры с местными общинами по поводу земли. Союзники не хотели отдавать общинное поле, Гай настаивал и пытался забрать землю силой, ставя межевые камни. Местные послали жалобу в Рим, стали искать защиты у Сципиона Эмилиана. Послами прибыли старики-ветераны, служившие прежде во вспомогательных отрядах. Эмилиан внял их просьбам и без труда все проблемы решил, но решил по-своему, в убыток Гракху. Он предложил, чтобы вопрос о том, кому принадлежит земля, решался консулами. А консулы попросту не стали принимать по этому вопросу никаких решений[108]108
  Как это было оформлено с точки зрения законодательства, не установлено.


[Закрыть]. В итоге конфискации прекратились сами собой.

– Обирать союзников в пользу римских граждан, – не самое лучшее решение народного трибуна, – заметил я.

– А у твоего деда землю не оттяпали? – с ехидцей спросил Философ.

– Дед выкупал землю у наших соседей, у тех, кто разорился. И всегда заключал договора на покупку. Так что нет, всё осталось за нами.

– Повезло, – хмыкнул Сенатор. – А вот мой дед лишился десятка отличных наделов.

– Что сталось с той землей? – поинтересовался Философ.

– Я выкупил ее назад и отдал в аренду. А теперь вольноотпущенники Суллы продают ее за бесценок. Как вспомню об этом… – Лицо Сенатора исказилось от бессильной ярости. Но в следующий миг он взял себя в руки и вновь сделался невозмутим. – Ты хотел рассказать про убийство Эмилиана, – напомнил Сенатор. – Сейчас самое время.

Рассказ Философа о смерти Сципиона Эмилиана

Надеялся Гай или нет на содействие со стороны Эмилиана в работе аграрной комиссии, неведомо. Но он быстро понял, что от этого Сципиона ждать помощи бессмысленно.

По возвращении из Испании Эмилиан насладился триумфом, которым Сенат наградил его за Нуманцию, после чего философы-греки и просвещенные римляне из «Кружка Сципиона» наперебой стали называть его наилучшим римлянином.

И все же Гай Гракх решил начать сражение за память брата.

Гай намеренно в Народном Собрании задал вопрос об убийстве народного трибуна, чья личность считалась неприкосновенной. В прежние времена, напомнил Гай, допускалось убийство граждан, которые мешали народному трибуну пройти по Форуму, а теперь, выходит, получается, разрешено убивать самих трибунов, и наказания за это нет.

– У вас на глазах Тиберия насмерть били дубьем, а потом с Капитолия волокли его тело по Городу и швырнули в реку, у вас на глазах ловили его друзей и убивали без суда! Но разве не принято у нас искони, если на человека взведено обвинение, грозящее смертною казнью, а он не является перед судьями, то на заре к дверям его дома приходит трубач и звуком трубы еще раз вызывает его явиться, и лишь тогда, но не раньше, выносится ему приговор?! Вот как осторожны и осмотрительны были наши отцы в судебных делах! – Чем дольше говорил Гай, тем больше распалялся.

На его слова собравшийся плебс ответил грозным ревом, но сторонники оптиматов стояли молча, плотно сжав губы, как будто решили походить на мраморные тщательно раскрашенные статуи.

Эмилиана было сложно смутить. На эти слова он ответил тоном судьи, выносящим приговор:

– Если Гракх имел намерение захватить государство, то он убит по праву.

На что Гай издевательски воскликнул, пародируя ответ спартанцев Македонскому царю Филиппу:

– Если! – Он был молод, и ему явно не хватало самообладания.

В отместку Эмилиан фактически парализовал работу аграрной комиссии после того как к нему обратились послы союзников. Об этом уже было сказано достаточно, так что я продолжу.

Любовь к Эмилиану среди плебса постепенно начала таять, но недостаточно быстро. Стоило кому-нибудь напомнить, что Эмилиан разрушил ненавистный Карфаген и искупил позорный мир с Нуманцией, как плебеев вновь охватывал восторг – мысли о величии Рима заглушали урчание пустых желудков.

– За что нам его любить! – восклицали плебеи из тех, кого включили в списки на получение земли, но кто ее так и не получил. – За то, что он заморил голодом несколько тысяч испанцев и заставил их глодать кости друг друга? Я не стал от этого богаче, и я даже не знаю, где находится эта самая Нуманция.

Возможно, Гай надеялся, что народная любовь превратится в ненависть к Эмилиану. Но нет, время работало слишком медленно. Золото победы тускнело, но не стиралось. Разрушение ненавистного Карфагена пришлось римлянам куда больше по сердцу, нежели снисходительное великодушие Сципиона Африканского Старшего. Так что не ошибались льстецы, когда называли Эмилиана наилучшим римлянином.

– Надо было давно разрушить этот проклятый город! – не уставали повторять на Форуме, забывая о той громадной контрибуции, что Карфаген после поражения при Заме выплатил Риму и которая пошла в римскую казну.

– Карфаген разрушен! – радовался народ, следуя на Форум за своим героем.

– А мог бы заплатить еще одну контрибуцию и продолжать торговать. Карфаген и Коринф стерли с лица земли, чтобы они не мешали наживать состояния богатеям из всадников. Теперь только римские купцы получают барыши, – язвил Фульвий Флакк, но его мало кто слушал. – Только с вами эти жирные кабанчики не станут делиться доходами.

* * *

– Твои мысли звучат убедительнее, когда ты вкладываешь их в чьи-то уста, а ближе всех тебе по духу Фульвий Флакк с его язвительностью, – перебил Сенатор Философа. – Прошу, теперь про смерть Эмилиана.

Продолжение рассказа Философа о смерти Сципиона Эмилиана

Тот, кто поднял руку на Эмилиана, был равнодушен к его заслугам на поле боя и забыл о победах. Убийца помнил другое – одобрение Эмилианом расправы над Тиберием. Убийца выбрал время для нападения, когда молодого Гракха не было в Городе, чтобы никто не посмел обвинить Гая в этой смерти.

Убийца был не один – у него имелись сообщники.

Все знали, кто организовал убийство, но молчали.

* * *

Двое мужчин и женщина вышли из инсулы, когда стемнело. Стоял конец апреля, ночь выдалась прохладной, в такие весенние ночи обитатели бедных районов не ищут ночлега, а ложатся спать в колоннаде храма, накрывшись толстыми плащами и прижавшись друг к другу. Но эти трое имели средства. Поселились они в инсуле под самой крышей пять дней назад, ходили на рынок, приценивались, что-то покупали. Говор выдавал в них иноземцев, давно живущих в Италии, прочная и простая одежда – людей небогатых, но не нищих. Удобные сандалии на ногах, плащи из плотной шерсти с капюшонами поверх туник у мужчин. Женщина ходила, плотно закутавшись в темный греческий плащ. У всех троих имелись ослики, которых они держали в конюшне. В Город они прибыли не в первый раз, хорошо ориентировались в лабиринте улиц, когда выходили посетить лавки. Мужчины были высокого роста, широкоплечие, один немного хромал. Женщина была намного их старше, скорее всего, их мать. Тоже высокая, крепкая и, несмотря на возраст, все еще красивая.

Сейчас, с наступлением темноты, все трое двигались бесшумно, ни один привратник не покосился на них с подозрением. Иногда псы гавкали, но приезжие быстро проходили мимо, и лай замолкал. Идущий впереди нес фонарь, свеча в нем едва тлела, освещая только мостовую, и то лишь затем, чтобы не зашибить в темноте ногу о выступающие из мощения камни. По этим камням прохожие перебирались через дорогу, когда шли сильные дожди, и вода заливала улицы. Женщина держалась за человеком с фонарем. Идущий последним хромал, но двигался так же быстро, как и его спутники.

Солнце недавно зашло, во многих окнах горели свечи и масляные светильники. Времена, когда богатые горожане опасались зажечь свет из страха, что цензор вычеркнет их из списков ценза за мотовство, давно миновали[109]109
  Считается, что окон в наружных стенах римских домов не было, все окна должны были выходить во внутренний двор. По другой версии – были только в верхних этажах частных домов. История про то, что граждане гасили свет, когда цензор проходил по улицам, чтобы их не обвинили в расточительстве, говорит в пользу версии с окнами на втором этаже. Кстати, этим цензором был отец народных трибунов Тиберий Семпроний Гракх. В инсулах окна были в каждой комнате. Нижние этажи в инсулах снимали люди состоятельные, на верхних этажах жили бедняки.


[Закрыть]. Не для того Рим одерживал победы на Востоке и сокрушил Карфаген, чтобы граждане сидели вечерами в темноте и носили некрашеную шерсть.

Дорогу иноземцы находили без труда – в лабиринте улиц сворачивали в нужном месте, знали, где остановиться, чтобы пропустить телегу, везущую товары на рынок к утренней торговле.

У нужного дома они остановились. Дом был богатый, в верхнем окне мерцал свет, в вестибуле у двери покачивался на крюке слюдяной фонарь. Но привратника видно не было. Хромой отстранил спутника и постучал в дверь. Вернее, тихо поскребся. Дверь скрипнула на крюках, отворяясь. В атрии поздних гостей встретила женщина – была она в длинной тунике модного темно-красного цвета и поверх закутана в гиматий из некрашеной шерсти. Краем плаща она закрывала лицо, но все равно можно было заметить, что она не слишком молода. Хотя женщина вышла в атрий босиком, она явно не привыкла ходить без обуви и переминалась с ноги на ноги, поджимая пальцы.

Атрий был освещен двумя светильниками на бронзовых подставках, слабые огоньки выхватывали из темноты бородатые почерневшие от копоти изображения предков, оштукатуренные и выкрашенные до половины охрой колонны, держащие потолок. Блики света слегка подрагивали в узком имплювии[110]110
  Имплювий – бассейн в атрии.


[Закрыть], на крутых боках серебряных чаш, выставленных в ряд на особом столике. Терракотовые пасти по углам потолочного проема, из которых в дождь бежала вода, сейчас насмешливо скалились. Два мраморных ложа рядом с имплювием были завалены горами подушек и пурпурными тканями.

Женщина сделала приглашающий жест, на полной руке звякнули массивные золотые браслеты. После чего она повернулась и пошла. Все это происходило в полнейшем молчании. Гости последовали за нею. Все двигались почти бесшумно. Хозяйка понемногу ускоряла шаг, она почти уже бежала, как будто боялась, что ее остановят. Раб, спящий под лестницей, что-то услышал, дернулся, но потом передумал выползать из своей норы, завернулся в сшитое из лоскутьев старых туник одеяло и сделал вид, что спит. Если в доме происходит что-то подозрительное, рабу лучше не знать, тогда на допросе под пыткой ему нечего будет сказать.

Наконец они поднялись наверх и очутились перед нужной дверью. Хозяйка, опять же молча, отстранила своих спутников и приоткрыла дверь в спальню. На подставке горели сразу три светильника. Ставенка на окне, выходящем в перистиль, была приоткрыта – и пламя в светильниках слегка колебалось, бросая тени на выкрашенные охрой стены.

– Публий, – позвала женщина. – Ты не спишь?

Хозяин дома не спал, он полулежал в постели, подложив под спину несколько подушек – с некоторых пор его начали мучить боли в спине. Коротко остриженные волосы в отблесках светильников по-прежнему казались рыжеватыми, хотя уже давно поседели. Было видно, что это еще не старый и сильный мужчина, дородный, среднего роста, с покатыми массивными плечами.

– Не сплю, Семпрония. Готовлю на завтра речь, – отозвался Публий, не отрываясь от табличек. – Пора отменять закон Тиберия о раздаче земли и распускать аграрную комиссию. Мясо на вертелах было горьковатым, ты не заметила? И меня теперь тошнит.

– Твою речь можно будет послушать утром? – Семпрония не обратила внимания на жалобу.

Эмилиан поднял на нее взгляд.

– Зачем это тебе?

– Я бы хотела, чтобы ты завтра сказал несколько добрых слов о моем брате.

Сципион покачал головой, сморщился, отложил таблички и стиль.

– О том, которого убили на Капитолии, или о том, что готовит в сердце отмщение?

– О Тиберии.

– Твой брат не заслуживает добрых слов. Ну вот, опять. – Он сморщился. – Не кликнешь Харина, он умело вызывает рвоту.

Семпрония подошла вплотную к кровати.

– Тиберий был с тобой при штурме Карфагена. Он первым взошел на стену, а ты даже не дал ему стенной венок.

– Он пытался мне указывать…

Семпрония уперлась рукой в изголовье, склонилась к самому лицу мужа:

– Ты всегда ему завидовал.

– Что?

– Ты завидовал, что Тиберий был истинным аристократом, а ты – всего лишь аристократа изображал.

– Что за чушь!

Женщина внезапно отстранилась, схватила металлический стиль, который мог послужить опасным оружием в умелых руках воина.

– Что ты делаешь?

– Помнишь, как убили Тиберия? Якобы он поднес руку к голове и потребовал себе корону. Корону! Корону! – закричала женщина.

Это был условный знак. Иноземцы тут же ворвались в комнату. Семпрония отскочила к стене.

Хромой кинулся к Эмилиану, тот с неожиданной скоростью успел вскочить с постели, и даже потянулся к мечу в ножнах, что висел у изголовья на бронзовом крюке. Но хромой с силой ударил его в горло, и Сципион опрокинулся на кровать. Изо рта фонтаном ударила рвота. В следующий миг хромой схватил руки римлянина и сжал их изо всех сил. Его спутник навалился на ноги лежащего. Их мать схватила одну из подушек и закрыла ею лицо Эмилиана, придавливая все сильнее и не давая дышать. Подушка была большая, из плотной ткани, набитая шерстью. Эмилиан ворочался, издавая хрюкающие звуки, его опять тошнило, он захлебывался рвотой. Сопротивлялся отчаянно – бился, пытался высвободить ноги и лягнуть. Несмотря на то, что хромой был поразительно силен, Эмилиан все же сумел вырвать одну руку из захвата. Но вместо того, чтобы попытаться сбросить с себя Хромого, инстинктивно вцепился в подушку, но никак не мог захватить пухлый угол. Женщина со своей стороны навалилась на подушку всем телом, демонстрируя недюжинную силу.

– Будь ты проклят, проклят, проклят… – приговаривала она.

Сципион все еще бился в конвульсиях, не желая умирать. Семпрония тяжело дышала, стоя у стены, но не двигалась. Хромой вновь попытался захватить вторую руку Эмилиана, но не сумел, Сципион снова вырвал ее, но вцепился теперь не в подушку, а ухватил прядь волос женщины, что его душила. Та не уступала, мыча от боли, она продолжала наваливаться на подушку всем телом. Наконец пальцы Сципиона медленно разжались, рука сползла, дернулась и замерла.

– За Карфаген! – шепнул хромой, продолжая стискивать захваченную руку умирающего.

Женщина-убийца выпрямилась. Вокруг тела Эмилиана расплывалась лужа мочи.

– За Карфаген, – повторила она вслед за сыном.

– Надо его привести в порядок, – сказал хромой и снял с лица убитого подушку.

Изнутри она вся была в темных пятнах рвоты.

– Опытный медик заметит, что его задушили. Глядите, все сосуды в глазах полопались, – сказал товарищ хромого.

Глаза Эмилиана были приоткрыты, и было видно, что белки испещрены красными червячками лопнувших сосудов.

– А кто-то собирается звать медиков? – спросил хромой.

Семпрония вышла, но вскоре вернулась с двумя простынями и новой подушкой. С помощью своих сообщников она сменила простынь на кровати, тело уложили так, будто Эмилиан мирно спал. Влажной салфеткой Семпрония стерла следы рвоты с подбородка и губ, подсунула убитому мужу под голову новую подушку. Убийцы аккуратно прикрыли тело одеялом.

После чего все чеверо на цыпочках вышли из спальни.

Эмилиана нашли утром в спальне уже окоченевшим. Нашел один из рабов. Никакого расследования не велось, хотя по Городу сразу поползли слухи, что Эмилиан убит.

– Так ты считаешь, что Эмилиана убила его собственная жена? – спросил Сенатор. – Впрочем, я и сам так полагаю. В Риме это довольно частое явление.

– Семпрония не любила мужа, как и он ее. А еще она обожала младших братьев. Но довольно об этом убийстве. С вашего позволения я продолжу рассказ о Гае Гракхе.

Продолжение рассказа Философа о Гае Гракхе

Вскоре после того как Гай перессорился с союзниками, отбирая у них общинную землю в Италии, а Сенат лишил его комиссию возможности решать, кому принадлежит земля, пребывание в комиссии стало тяготить Гракха своей бессмысленностью. И он почти с радостью отправился на Сардинию квестором при консуле Луции Аврелии Оресте[111]111
  Орест – консул 126 года до н. э. Гай Гракх находился на Сардинии три года в 126–124 гг. до н. э.


[Закрыть] – и служил как самый обычный квестор, как будто не было у него брата, которого сенаторы забили дубинами и обломками скамеек. Должность квестора при консуле была первым шагом в карьерной лестнице аристократа. И кому-то могло показаться, что молодой человек решил заняться своей карьерой, как поступали почти все сыновья из знатных семей, и забыть о преступлении Сената.