Читать книгу "Братья Гракхи, внуки Сципиона"

Но в эту ночь они еще не ушли.

Глава 9. Философ и Сенатор. День девятый
Декабрь 82 года до н. э.

Накануне, вернувшись из нашего философского приюта, я после обеда отправился в таблиний, куда велел Ксерксу принести два светильника.

– Как посмотрю, доминус решил всерьез заняться поместьем, каждый день обходит поля, – вынес свое суждение Ксеркс.

– Именно так, – я сделал вид, что не заметил его дерзость, – ведь я, как ты знаешь, – единственный наследник моего отца. Ступай, ты сегодня мне больше не нужен.

Он поклонился и, прежде чем выйти, окинул взглядом таблиний, как будто что-то искал.

– Что-то я не вижу нашего бронзового Гая Гракха, – Ксеркс все еще стоял в дверном проеме. – Прежде голова в атрии была.

– Я ее спрятал. Ступай!

Он наконец убрался.

Я вытащил свиток, подаренный дедом, и стал выискивать какое-нибудь место из речей Гая Гракха, чтобы зачитать моим гостям напоследок. Разворачивая папирус, я заметил, что в одном месте он как бы двойной, где-то треть была подклеена большой заплатой с изнанки. И в этом месте свиток совсем не казался ветхим. Клей с годами утратил прежнюю хваткость. Намочив в воде тряпицу и помогая пальцам плоской деревянной палочкой, я аккуратно отделил приклеенный только по краю кусок. И обнаружил изнутри записи, сделанные совсем иной рукой, нежели основной свиток. Почерк был крупный и очень четкий.

Я придвинул светильник и принялся читать:

«Если Гай Гракх был против военных схваток на улицах Рима, то консуляр Фульвий решил, что мы сумеем одержать победу, как он одержал ее в битве при Массилии[131]131
  Современный Марсель.


[Закрыть] над галлами в свое консульство. Фульвий был из тех людей, что заискивали перед чернью самым низким образом. Он даже намеренно коверкал свою речь, чтобы говорить так, как говорят в самых нищих домах Авентина. Аристократы насмешливо называли таких людей популярами. Однако при всем при этом Фульвий был человеком смелым и способным на отчаянные поступки – этого отнять у него было нельзя. Чего стоило его избрание в народные трибуны после того как он добился консульского звания и триумфа. Накануне вечером Фульвий зазвал сторонников Гракха к себе и раздал оружие, что хранилось в его доме как трофейное – и не только галльское. Мне достались отличный испанский меч и щит, какими вооружались галлы, и даже бронзовый шлем. Сторонники Гракха и Фульвия собрались рано утром и с громкими криками ринулись в атаку, намереваясь захватить Авентин. Но драться нам оказалось не с кем: на Авентине не нашлось сторонников оптиматов, мы заняли холм без боя. Здесь с самых давних времен селились плебеи, у которых Гракх рассчитывал получить поддержку. Тем более что он сам с некоторых пор жил на этом холме. Так мы рассчитывали. Однако если нам никто и не сопротивлялся, но и встать рядом с нами мало кто вышел. Разве что пять или шесть человек, моих ровесников, присоединились к небольшому отряду, и юный Марк Фульвий выдал им мечи и щиты. Одного из них, Децима, я знал по упражнениям на Марсовом поле. Он тоже узнал меня, сжал руку в приветствии, потом обнял».

Тут я перестал читать. Странно, только что Философ рассказывал, что к Гаю и Фульвию устремлялись плебеи со всех сторон. А этот неведомый автор утверждает, что с Авентина мало кто пришел им на помощь. Так и не решив, кому верить, я принялся читать дальше.

«– Где остальные? – спросил я Децима.

– Должны прийти. Должны! Квинт, так ведь не может дальше продолжаться! Я же не против, чтобы одни люди богатели в силу происхождения или удачи в торговле, а другие жили скромно. Но у нас одни безумно богаты, а другие голодают, даже если работают.

– Сюда, на Авентин, удалялись когда-то наши предки плебеи, оставив патрициев повелевать пустыми улицами Города, – напомнил я. – Так они добились права быть и преторами, и консулами, и командовать армиями, а не только стоять в строю в своей центурии и умирать за Рим.

– И мы, мы добьемся своего… добьемся! А то мы ходим в лохмотьях, а рабы богатеев щеголяют в туниках из дорого льна и жрут каждый день курятину и печенье! – воодушевился моими словами Децим.

– Так и будет, мы добьемся, – пообещал я ему.

Сторонники Гракха разбили нечто вроде лагеря вокруг храма Дианы и стали ждать. Сестра Децима принесла нам миску с кашей. Вскоре старший Фульвий подошел к нам и заявил, что мы идем атакой на Курию, чтобы выгнать оттуда жирных богатеев. Его слушали, кивали, поддерживали криками. Но это воодушевление походило скорее на лихорадочный бред, нежели на холодную решимость.

Когда солнце поднялось, где-то в третьем часу от рассвета, мы построились, сошли с Авентина и двинулись на Форум. Ветеран, которого все называли одноглазым (у него был шрам над левой бровью, отчего один глаз был все время полуприкрыт набрякшим веком) построил нас в подобие боевого порядка.

– Главное, держите строй, – напутствовал он подопечных с какой-то обреченностью в голосе.

Я стоял во втором ряду и не сразу увидел Гая Гракха – он был в тоге и без оружия. Потом он поднял правую руку, тога распахнулась, и я заметил кинжал в ножнах у него на поясе, которым он подпоясал тунику.

Фульвий суетился, что-то доказывал Гаю, рядом с ним стояли его сыновья – старший лет восемнадцати, и младший – шестнадцати от роду. Фульвий что-то яростно предлагал, Гай отрицательно качал головой. Потом стал говорить Гай. Судя по всему, Флакк уступил, потому что консуляр что-то вложил младшему сыну в руку, похлопал по плечу, и тот ушел.

– Стойте! Никуда не уходите. Ожидать, быть может, весь день придется. Главное – упорство, – подошел к нам Анций, которого Флакк сделал нашим легатом. – Квинт Флакк оправился в Курию на переговоры. Сенаторы увидят, как нас много, и уступят. „Сенат и народ Рима“! – выкрикнул он. Потом понизил голос: – Они не могут не уступить. Люди Гая сейчас принесут фляги с водой.

– Хлеба бы… – попросил я.

– И хлеба принесут – прямиком из пекарен, – охотно пообещал Анций, но я ему не поверил.

– Хорошо сделали, что направили требования сенаторам в Курию, – пояснил мне Децим с воодушевлением. – Отцы-сенаторы уже собрались. Пусть принимают требования Гая. После этого будет примирение.

Все ждали. Гай расхаживал взад и вперед и поглядывал на небо.

– Люди к нам еще должны подойти, – Децим то и дело вертел головой, вытягивая шею. – Должны же подойти… Гранильщики камня обещали быть – они все ребята сильные, как на подбор. Или вот с Бычьего рынка торговцы…

– Идет, идет… – побежал ропот по рядам.

Задние стали напирать, чтобы узнать, что происходит впереди, меня вытолкнули в первую шеренгу почти вплотную к Гаю, потом оттеснили назад, в третью. Ни о каком военном построении больше речи не шло – бывшего народного трибуна окружала плотная толпа сторонников. Привстав на цыпочки, я увидел младшего Флакка, он что-то торопливо рассказывал Гаю и своему отцу. Что именно, расслышать было невозможно. Гай хмурился и сжимал кулаки.

– Ну что? Каков ответ? – выкрикивали со всех сторон, еще надеясь, что нас услышат.

Младший Фульвий явно был в растерянности.

– Всё плохо…

– Говори громко!

– Громче!

– Тихо! Дайте сказать!

– Сенаторы готовы были принять наши условия. Не все, конечно, но многие заявляли, что на улицах Города не место войне… Готовы были обсуждать. Но консул Опимий уперся и заявил, что не будет никаких переговоров. Вот что он сказал мне: „Вы все должны сдаться без всяких условий, тогда сохраните жизнь. И пусть зачинщики во главе с Гаем Гракхом явятся сами, только это может утишить мой гнев. Только с Гракхом и Фульвием буду говорить“.

– Сдаться без всяких условий! – передразнил Фульвий. – Как же! Я похож на дурака?

Был он высокий, широкоплечий, с дородным массивным лицом, сейчас нелепо сдавленным тесноватыми нащечниками шлема до мясной красноты.

– Кем он себя вообразил! – продолжал бушевать Фульвий, ударяя кулаком в металлический нагрудник. – Или он великий полководец и брал города и разбивал дерзких галлов?!

– Г-говорят, он изготовил большой отряд пехоты, и еще у него есть критские лучники, – сообщил Анций.

Прежней бодрости не было в его голосе. Как он про это узнал, было неведомо, но он прежде служил военным трибуном, и у него имелись знакомцы среди сенаторских сыновей. Верно, прислали сообщение с верным человеком.

Анций нервно потирал руки и оглядывался.

– А мы разве сами не пехота! – возмутился старший Фульвий. – Или мы забыли, что все римляне – воины!

– Я готов отправиться в Сенат, – сказал Гай, – и вести переговоры о примирении. В схватках на улицах мы ничего не добьемся. Тиберия убили, убьют и нас. Сохраним жизни!

– Ни за что! – возмутился Фульвий. Его заявление встречено было громкими криками одобрения. Хотя кричали далеко не все. – Мы добьемся своего. Сейчас мой младший снова отправится в Курию и объявит, что наши требования неизменны. Нас тут десять тысяч. Это целый легион. А их сколько? Триста?

Посланец отправился. Анций и одноглазый стали вновь строить нас в манипулы. Теперь мы с Децимом оказались в самой последней шеренге и даже не видели, что происходит впереди. Мы ждали. Тут прибежал Леторий, преданный друг Гая, и сообщил стоявшему рядом с нашей шеренгой Анцию, что сенаторы разослали по городу глашатаев. Будто бы те кричат, что всем, кто перейдет на сторону Сената и оставит Гракха, даруется прощение. Леторий был одет по-военному: в кожаной лорике поверх туники, у пояса висел меч. Он слыл очень сильным бойцом один на один.

– Это плохо, – сказал Анций. – Почему медлят? Надо наступать.

– Младший Флакк еще не вернулся из Сената.

– Неужто… нет, ну как же… Неужели у нас предатели? – Децим вновь принялся оглядываться.

Тут я заметил, что наши шеренги начали быстро редеть. Даже те, кто еще утром участвовал в захвате Авентина, стали отпадать от нас, как будто бурдюк во многих местах проткнули ножом – юркие струйки брызнули во все стороны. Наши сторонники бессовестно бежали. Я смотрел на это бегство с изумлением и не верил глазам.

И тут нас атаковали. Я услышал звон оружия и крики впереди. Леторий ринулся к первой шеренге. Закипела недолгая схватка. Люди Опимия – рабы и клиенты вперемежку – столкнулись с клиентами Флакка, в основном ветеранами галльской войны, и были мгновенно отброшены. Они отступили, волоча за собой раненых и бросив убитых на мостовой. Я увидел это, когда силач Децим взял и поднял меня наверх, будто ребенка, чтобы я разглядел, что там, впереди.

– Победа! – раздался чей-то вскрик и тут же смолк.

Впереди вновь началось движение. Децим разжал руки, и я соскользнул вниз. И вовремя!

Туча стрел взвилась в воздух и пала на наших людей стаей воронья. В последних шеренгах многие были без шлемов, очень мало кто в панцирях. Одна из стрел ударила в мой шлем так, что у меня в ушах загудело, я пошатнулся, но Децим меня поддержал. По его шлему стрела лишь чикнула, не причинив вреда.

Шеренги сломались, началось бегство.

– Стоять! Прикрыться щитами! – не знаю, кто отдал этот приказ. Скорее всего, Фульвий Флакк.

Но приказ не выполнили. Если кто и прикрылся, то их были единицы. Остальные надеялись лишь на резвость ног и кинулись назад на Авентин. Во время второго залпа я ощутил, как что-то пробило мне правую руку (левой я неумело поднял щит). Меня качнуло назад. Я едва не упал. Глянул. Стрела угодила мне в руку и прошла насквозь. В следующий миг ожгло болью, как огнем. Я закричал, ноги стали подгибаться. Меч я выронил – пальцы правой руки ослабели. Наверное, я бы упал и погиб, если бы Децим не подхватил меня. Щит я бросил. Мы побежали вслед за другими, огибая Палатин. Мы бежали и бежали. Ноги мои были как из свинца. Я загадал: если минуем Большой цирк, то спасемся. Впереди меня стрела ударила в спину какому-то парню в льняном нагруднике и с круглым щитом. Он выронил щит и рухнул на колени. Мы миновали его. Он кашлял, кровь брызгами вылетала у него изо рта, текла по подбородку. Он скреб правой рукой грудь, как будто надеялся достать застрявшую стрелу. Все это я видел одно мгновение, но эта картина навсегда осталась в памяти.

Темная громада Большого цирка была уже рядом.

– Ты можешь стоять? В первом ярусе лавки, там можно спрятаться. Я поищу. Стой… здесь.

Децим убежал. Стоять я не мог, сел на мостовую. Мимо меня пробегали какие-то люди. Раненый, издавая жалкие стоны при каждом шаге, опираясь на какую-то палку, проковылял в сторону Авентина. Кто-то подбежал ко мне и хотел сорвать плащ, я вцепился в ткань левой рукой, она затрещала. Одна из бронзовых фибул, которой была сколота ткань, отскочила. Человек поднял ее и побежал дальше. До меня добрел какой-то раненый, весь в крови. Пробормотал „пить“ и лег рядом. Несколько раз дернулся. Затих, как заснул.

Вернулся Децим.

– Все лавки закрыты.

Он помог мне встать и потащил меня дальше – мимо Большого цирка на Авентин. Мы доковыляли до храма Дианы. Здесь стояли Гай Гракх и его друзья, Помпоний и Леторий. Лорика Летория вся была забрызгана кровью. Гракх опустился на одно колено перед алтарем. И я услышал, как он произносит:

– … чтобы возмездие обрушилось на римский народ за его измену и черную неблагодарность и чтобы остался римский народ рабом навеки…

– Чего это он? – спросил я.

– Он… нас… проклинает, – с изумлением сказал Децим.

У него клацали зубы.

Он поволок меня дальше – к себе домой. Вернее, в крошечную пристройку-склад, и здесь оставил, закидав старыми холстинами. Я лежал, не двигаясь. Скрипнула дверь… Конец? Люди Опимия? Я не дышал.

– Квинт… – позвал кто-то.

– Сюда… – я позволил себе выдохнуть.

Свои, слава богам!

Децим привел старую няньку, она слыла искусницей во всяком лечении. Старуха обломила древко и вытащила стрелу из моей руки, прижгла рану и наложила повязку. После чего мне дали напиться (в воду добавили настойку из трав), и накормили какой-то жидкой похлебкой. Я заснул. И не ведал, что приходили обыскивать склад, но Децим на всякий случай вылил большое ведро свиных фекалий у входа, и люди Опимия быстро ретировались, повторяя: „Каков свинарник!“ Децим спустя два дня рассказал мне об этом со смехом.

Мы с Децимом прятались в этом убежище среди амфор и корзин дней десять. Когда рана моя поджила, мы покинули Рим. Отец Децима очень ловко вывез нас на своей повозке вместе с амфорами, полными масла.

Много позже я узнал, что и Гая Гракха, и Фульвия Старшего с сыном Марком убили в тот же день. Гай пытался бежать. Его преданные друзья Помпоний и Леторий встали на старом деревянном мосту, на том самом, на котором когда-то Гораций Коклес бился с этрусками за наш Город. Они сдерживали преследователей, сколько могли. Сражались отчаянно. Но некому было сломать мост за их спиной, и они пали, покрытые множеством ран, все в крови. Тогда преследователи устремились за Гаем, настигли его и убили вместе с преданным рабом, который защищал Гракха своим телом, сколько мог.

А Флакк вместе со старшим сыном спрятался в мастерской своего клиента. Преследователи заметили, на какой улице он скрылся, стали звать горожан и угрожали сжечь все дома без разбору, если не выдадут мятежников. Тогда клиент, не желая выдавать патрона лично, велел это сделать своему соседу. Флакка вместе с Марком убили, хотя те защищались с обреченной яростью. А потом Опимий приказал убить младшего сына Флакка, которого захватили, когда он ходил посланцем в Сенат. Убили, хотя ему было только шестнадцать, и он был глашатаем, передающим чужие слова.

Мне часто снится, что я стою на мосту вместе с Леторием и Помпонием и сражаюсь. На нас напирает толпа вооруженных. Все атакующие без нагрудников и шлемов, только с мечами, у кого-то щиты. Лица озверелые, глаза выпучены, они что-то кричат. Слюна брызжет. И капли их пота обдают нас, будто липким дождем. Леторий весь покрыт ранами, он устал. С него сбили шлем. Но он, как Горация Коклес, отбивает одну атаку за другой. А потом из рядов атакующих выпрыгивает здоровый парень и наносит удар сверху. Леторий парирует. Но тут же второй, пригнувшись, всаживает ему меч в живот, пробивая кожаную лорику, как будто она изо льна. Следом замертво падает Помпоний. Я остаюсь один…»

К концу чтения я не сомневался, что это был рассказ моего деда Квинта, записанный уже много месяцев спустя и спрятанный в свитке с речами Гая Гракха. Так вот откуда у него на руке были шрамы от критской стрелы!

* * *

Несмотря на то, что чтение затянулось до полуночи, проснулся я до рассвета. Рано утром собрал все необходимое для беглецов, в том числе бурдюк с вином и удобные сандалии. Но вместо того, чтобы идти в гостевой домик, велел оседлать мою гнедую кобылу Попрыгунью, с годами поседевшую и присмиревшую. Я решил направиться в наш городок на разведку.

Городок жил своей обычной жизнью: булочник выкладывал на прилавок только что испеченные караваи, хозяйки лавок открывали ставни и обсуждали цены, городской раб с наполовину выбритой головой неспешно подметал мостовую. Тонсор[132]132
  Тонсор – парикмахер, цирюльник.


[Закрыть] уже брил первого посетителя. Второй ждал, усевшись на скамью у входа. Я заметил, что у тонсора левая щека сильно припухла.

На базарной площади там, где обычно вывешивали объявления, на столбе была прибита отбеленная гипсом доска, и на ней значилось восемь имен. С краю доска была заляпана отпечатками чьих-то грязных пальцев. Моего имени в списке, к счастью, не нашлось, и я вздохнул с облегчением. Наверное, так когда-то мой дед вздыхал, прячась в сарае своего друга Децима. Но я увидел имя нашего соседа, дочь которого шесть лет назад обещана была моему ныне погибшему брату. Отец девушки в следующий год поле смерти Публия выдал ее за какого-то богатея из Арпина, так что ей самой опасность не грозила. Я несколько мгновений смотрел на доску, боясь представить, что сейчас творится в соседнем имении. Я даже поглядел на сложенную из камней трибуну, с которой обычно выступали наши городские магистраты. К деревянной ее окантовке была прибита чья-то голова, уже лишившаяся глаз. Рядом была приделана деревянная табличка с надписью, но я побоялся ее прочесть.

– Чего фыглядываешь? – раздался сзади глумливый, будто надтреснутый голос, от звука которого я вздрогнул всем телом.

Я обернулся. Передо мной стоял человек лет тридцати, среднего роста, широкоплечий, с рыжеватыми, торчащими во все стороны волосами. Он был побрит, но отвратительно, клочки растительности торчали на шее и около скул. Два свежих пореза кровоточили. Он ухмылялся толстыми, когда-то сильно разбитыми губами. Во рту у него недоставало чуть ли не половины зубов. Одет он был странно: дорогая туника с длинными рукавами из толстого, крашеного в синий цвет сукна, была явно ему мала, обтягивала крупные плечи и морщилась под мышками. Из-под синей туники выглядывала белая, льняная чуть ли не ниже колен, то есть явно не по росту. Греческий белый плащ подходил ему еще меньше. Я не сразу сообразил, что все эти вещи он наверняка забрал в чужом доме. Широкий ремень украшали начищенные бронзовые кругляки. На наплечной кожаной перевязи висел меч в ножнах. Его облик буквально впечатался в мой мозг – я был уверен, что этот человек – мой палач.

– Ищешь фое имя? – спросил щербатый невнятно. – Ищи, ищи. Как фать? А?

– Моего имени здесь нет, – я постарался говорить как можно более уверенно. – Я – Марк из Поместья с Тремя прудами.

Мне было противно до тошноты, что я вынужден оправдываться перед этим мерзким типом – он наверняка из новых Корнелиев, о которых с таким восторгом рассказывал на кухне Ксеркс. Еще недавно пребывал в рабском состоянии, а теперь изображает из себя могущественного господина. Я лихорадочно нащупывал под плащом кинжал. Ударить наглеца? Но я был уверен, что не смогу убить его одним ударом – а если не прикончу сразу, то положение мое сделается отчаянным.

– Меня нет в этом списке… – повторил я, и мой голос невольно задрожал.

Я не понял – что это было. Ужас? Ярость? Коленей я просто не чувствовал.

– Ха! Три пруда! Кто тебе поферит, хиляк! – гоготнул щербатый.

Тем временем вокруг нас начала собираться толпа. Я заметил пекаря, у которого брал хлеб, когда бывал в городке. Рабыни, которых послали в лавку за хлебом, теперь остановились поглядеть, что же такое происходит на площади. Хозяин таверны Квинт в широкой, заляпанной жирными пятнами тунике стоял совсем близко. Он был ровесником моего брата Публия и бывал у нас в доме прежде. Кроме таверны, Квинт владел в городке парой домов, и слыл человеком небедным. Какая-то толстая тетка (лицо смутно знакомое) рассматривала меня как диковинного зверька. И к своему изумлению я увидел близнецов, сыновей Коры, они пялились на меня с ухмылками, находя все происходящее презабавным.

Я глянул на Квинта-кабатчика. Тот старательно смотрел в сторону, чтобы не встречаться со мной взглядом. Нестерпимое желание бежать меня охватило. Кобыла моя стояла неподалеку, привязанная к коновязи у таверны. Вернее, не привязанная даже – повод был просто накинут на столб. Успею добежать? Нет? У собравшихся вроде бы ни у кого не было при себе оружия, кроме щербатого.

– Он в самом деле из Трех прудов и его имени нет в списках, – сказал внезапно один из близнецов. Кажется, Деймос. Я отличал его по небольшому шраму на лбу.

– Точно, он не из этих…

– А это кто? – Заскорузлый палец ткнул в имя нашего соседа на доске.

– Это Оклаций. Его земли по соседству, – осмелился наконец открыть рот Квинт.

– Фначит, нет… – Шепелявый поскреб пятерней голову. – Ладно, тикай, хиляк, пока не обмочилфя.

И он даже пихнул меня в плечо – наверное, ему показалось, что по-дружески.

Я качнулся. Я, кажется, даже попробовал улыбнуться. И направился к моей кобыле. Ноги у меня подгибались. Не заступись за меня близнецы, этот шепелявый мог бы срубить мне голову и прибить рядом с той, полусгнившей, на трибуне. Подойдя к коновязи, я стал снимать повод со столба. Пальцы меня не слушались.

Внезапно я услышал топот, кто-то бежал… Вернее, двое. Я едва не закричал от ужаса. Оглянулся, схватившись за кинжал. Ко мне мчались наперегонки близнецы.

– Мы завтра вечером придем к матери в поместье, – сообщил Деймос. – Пусть печенья напечет. Скажешь?

– Страх, да? До усрачки, – хохотнул Фобос. – Давай я тебя подсажу.

Он помог мне взобраться в седло и подал повод.

– Уезжай быстрее, – посоветовал Деймос, – а то вдруг сумасшедший передумает.

Он ударил прутом кобылу по крупу, и Попрыгунья с места припустила в галоп. На счастье, я неплохо держался в седле еще с детства, а то бы свалился на дорогу.

Так проскакал я пару стадий, после чего Попрыгунья по собственному почину перешла на шаг. Внезапно я остановился, соскочил на землю, бросил повод. Кинулся к ближайшей старой пинии и принялся колотиться кулаками по серому корявому стволу. У меня внутри все сводило от унижения.

– Мразь! Мразь! Мразь! – перед глазами стояло лицо щербатого.

Затем, заплакав, я прижался к древесному стволу. Меня трясло. Попрыгунья подошла, ткнулась теплыми губами мне в плечо. Я погладил бархатистую горбатую морду.

Немного успокоившись, я снова сел в седло и поехал домой.

* * *

Вернувшись в поместье, я поручил Попрыгунью заботам конюха Персея, спешно собрал припасы и побежал в гостевой домик, понимая, что грядущая беседа с моими гостями окажется последней. Движение помогало перемолоть тот яд, что бродил в груди. Когда дыхание стало жечь горло, а в боку закололо, я перешел на шаг. Несмотря на холодный ветер, пот с меня так и лил.

Я не дошел до убежища моих гостей около сотни шагов, когда услышал шорох. Кто-то таился в кустах, что росли на краю поля между плодовыми деревьями. Серая туника и сшитый из шерстяных лоскутов плащ выдавали в соглядатае раба.

– Ксеркс! – Я с изумлением глядел на маленького юркого человечка, что обычно прислуживал на кухне – колол дрова, таскал воду, выносил помои, кормил кур и свиней, да ездил с виликом за припасами в базарные дни.

Еще полагалось ему обходить поместье – раз в три дня в очередь с двумя вольноотпущенниками – взгляд у него был острый, нюх на всякие неправильности отличный, дважды он высматривал воров, что крали у нас фиги. Однако зимой таких обходов почти не проводилось – в полях царило затишье, воровать нечего.

Ксеркс резко выпрямился и глянул на меня. Росту он был мне разве что по плечо. Но я знал, что он меня сильнее – жилистый, крепкий, привыкший к каждодневной тяжелой работе.

– Т-с-с… – Ксеркс приложил палец к губам. – В летней хижине двое живут, я видел одного – явно аристократ. На базаре говорят: многие беглецы из Города бродят в полях, другие ушли в дальние поместья, а кто-то в Грецию сбег. Вот я и подумал, не из списков ли они Суллы. Один из них точно такой.

– И… И что ты делать будешь?

– Сообщу магистрату в город, конечно.

– Какая тебе от этого польза?

– Свобода! Мне свобода положена. Об этом на базаре все наперебой твердят.

– И что ты с этой свободой делать будешь? Где жить? И на что?

– Думаешь, я дурнее прочих? Да вот и нет. Я уже присмотрел одну вдовушку. По годам она чуток старше меня, так это не важно. Зато у нее лавка, и над лавкой – три жилые комнаты. Вот и буду я в лавке – а не корм свиньям задавать, иль тебе светильники подносить. И спать стану на кровати с матрацем и подушками… О, вышел! – Ксеркс снова повернулся в сторону домика.

Я присмотрелся. Это был наш Философ – он всегда грел воду по утрам и готовил завтрак.

– Они там жарят на огне, вот я запах и учуял, нюх у меня, что у твоего пса.

Ксеркс пригнулся, высматривая моих гостей из-за кустов. На земле лежала толстая суковатая палка, подмога ему в обходе поместья, я наклонился, поднял. Мыслей в голове никаких не было, где-то за грудиной пауком шевелился страх. Темный плотный комок.

Я занес дубину и ударил. Слабо. Раненый вскрикнул, обернулся, стал распрямляться, его шатнуло, он опрокинулся на кусты. Я ударил снова, вдогонку, удар пришелся палкой как раз поперек лба, кожа рассеклась, брызнула кровь. Перед глазами у меня вдруг возникла морда щербатого, его глумливая ухмылка. Я заорал, выблевывая вместе с криком бешеную ярость, и снова ударил… На листья лавра брызнула струя крови. Я опустил дубину. Ксеркс не шевелился. Я ухватил его за лодыжки и стянул с кустов на землю. Дыхание распирало мне грудь, меня шатало. Я присел на корточки и постарался отдышаться. Потом подобрал палку и кинулся в наше убежище.

Мои гости как раз раскладывали запеченные на углях ребрышки на тарелки. Сенатор уставился на меня с изумлением.

– Ты что, свинью резал? – спросил Сенатор.

– Я раба убил…

– Зря, конечно. Зачем? За раба, тебе, сыну хозяина, ничего не будет. Свой раб, не чужой, ваш убыток. Но отец разозлится наверняка.

– А может, он еще и жив… – Меня трясло. – Я много раз ударил. А потом не смог. Руки как не свои стали.

– Пойдем, поглядим, – предложил Философ.

Мы вернулись к тому месту, где я оставил Ксеркса. Тот оказался живуч – доносчик очнулся, сидел на земле и пытался приладить к ране кусок оторванной от туники тряпицы.

– Иди ко мне, дорогой, – Философ подхватил раненого под мышки и поднял.

Ноги Ксеркса стали расползаться на скользкой после дождя тропинке.

– С другой стороны его держи… Он хоть мелкий, но тяжелый.

Я ухватил вялую руку Ксеркса, набросил себе на шею, и мы вдвоем с Философом довели его до домика. Философ уложил раненого на свою кровать.

– И что мы с ним делать будем? – спросил Сенатор. – Кто это вообще такой?

– Наш раб Ксеркс – следил за вами и хотел донести, – сказал я твердо. Дрожь неожиданно прошла.

– Так зачем вы с Философом сюда эту падаль притащили? Надо было его либо в эргастуле запереть, либо добить до конца и закопать в поле, – присоветовал Сенатор.

– Он живой вроде как… – не очень уверенно возразил я.

– Из живого сделать мертвого не сложно. Прирезать его можно возле пристройки – там потрошили кур и прочую живность. Крови в землю много впиталось. А закопаем тело рядом на огороде – три грядки под зиму как раз подготовлены. Только закапывать надо глубоко, чтобы во время весенних работ тело наружу не вытащили.

Сенатор вопросительно глянул на меня:

– Добивать? Нет?

Я как сын хозяина поместья должен был решить судьбу своего раба. Ситуация получалась безвыходной. Вернее, выход был один. Даже если связать Ксеркса и спрятать где-нибудь, а потом выпустить после того, как мои гости уйдут, он тут же донесет меня, получит обещанную свободу, а меня – казнят. И отца моего казнят. Откупиться от доносчика? На это денег у меня не было. Надо было сказать «да», но я не мог – язык как будто распух и напоминал кусок деревяшки. Я кивнул, один раз – чуть-чуть, потом с силой, ткнувшись подбородком в грудь.

Сенатор ухватил раненого за руку и сдернул с кровати одной левой. В правой у него был кинжал – разбойничий кинжал, который называют долоном.

Ксеркс заверещал, стал всхлипывать, что-то бормотать – в основном я слышал только «нет». Движения его были вялыми, язык заплетался. Сенатор волок его к выходу, а Ксеркс елозил ногами, нелепо размахивал свободной рукой, будто пьяный. У него не получалось ни за что зацепиться. Наконец Сенатор вытащил его за дверь, и я перестал их видеть. Я сел на скамью, сработанную Сенатором, – ноги были как не мои. Налил себе неразбавленного вина. Выпил. Я слышал лишь какую-то возню, приглушенную ругань и глухое бормотанье Ксеркса. Философ вышел следом, прихватив две лопаты из закутка с инструментами. Потом раздался пронзительный вскрик, и все стихло. Я сидел на скамье, не двигаясь, пытаясь по звукам определить, что происходит, но ничего не мог расслышать, только несколько слов шепотом – говорил Философ. «Хватит», «мертв»… Он вскоре вернулся, остановился на пороге:

– Идем закапывать.

Я поднялся и вышел. У пристройки, где обычно резали мелкую скотину и дичь, лежал Ксеркс. Широкая черная полоса на горле уже почти перестала выплевывать фонтанчики крови. Он был голый – совершенно, даже набедренную повязку с него сняли.

– Если тело найдут, то по тряпкам сообразят, кто это, а так к весне тело уже подгниет и будет не понять, кого на огороде закопали, – пояснил Сенатор.

– Волосы у него заметные. По волосам можно опознать, – сказал я.

– Это правда.

Философ направился к очагу, принес уголья и щепки и принялся палить волосы на голове Ксеркса. Запах был, будто опаливают ощипанную курицу перед варкой.

Я отошел, наломал ветвей кипариса с растущего неподалеку дерева.

Философ протянул мне лопату. Будущая могила была уже намечена. Я стал копать яростно, изо всей силы отбрасывая землю. Наконец яма была вырыта. Мы ухватили Ксеркса за руки, подтащили к яме и сбросили – яма была хоть и глубокая, но коротка даже для него, и его измятое, потерявшее как будто все кости тело свернулось на дне клубком, так спят дети и кошки. Я вдруг вспомнил, как он мне в далеком детстве принес в подарок деревянную колесницу с лошадками – он был мастер на подобные придумки. Икар ему, конечно же, помогал, но Ксеркс и сам неплохо умел работать с деревом. Не знаю почему, но однажды кто-то истоптал мою игрушку, и изломанные деревяшки валялись на полу раздавленными – они выглядели почти так же, как теперь тело Ксеркса. Только сейчас я понял, что изувечил игрушку сам Ксеркс.