Читать книгу "Братья Гракхи, внуки Сципиона"

Почему, почему, почему она не поцеловала его на прощание? Быть может, этот поцелуй спас бы его, вернул назад, она бы захлопнула ту страшную дверь, и он бы не переступил порог, на котором оставил капли своей крови… Он бы никуда не пошел. Остался. Спасся…

Нет, она обманывает себя, он бы не остался, он бы все равно ушел. Только унес с собой ее последний поцелуй.

* * *

Тиберий вышел из дома, поднял голову, глянул на Капитолий. Первые лучи солнца внезапно вызолотили храм на вершине скалы. Гряды белых облачков, подсвеченные снизу, разбегались и таяли. День обещал быть жарким. Накануне всем приходившим с просьбами клиентам Тиберий велел собраться до рассвета у дома, чтобы идти на выборы толпой, и чтобы Палатин видел, как их много. Вольноотпущенники и сторонники Флакка ходили по городским кварталам бедноты, звали на выборы чуть ли не до утра.

У дома, в вестибуле поджидали его Блоссий, Гай Биллий и Гней Муммий.

Тиберий обвел улицу взглядом. И его взяла оторопь. Собралось от силы человек тридцать, они переглядывались, и как бы спрашивали друг друга: а где остальные? Судя по одежде, были они все с Субуры, привел их Гай Биллий, а вот от Палатина был лишь Публий Клавдий, младший брат жены.

Гракх вдруг усомнился, будет ли за них даже Субура. Юлии, эти обедневшие голодранцы-патриции, живущие по соседству с лупанарием, и Квинт Помпей, выскочка, из новых людей, чей дом, выстроенный на месте чьей-то старой мастерской, нынешний сосед Тиберия, весь прошедший день уговаривали Субуру не голосовать за Гракха. Мол, его законы только на благо крестьянам, и казну Аттала Филометора, который завещал свое царство римскому народу, он собирается раздать крестьянам, а не отдать Городу на создание водопровода, фонтанов, мощение дорог или ремонт Большой Клоаки. Строительство и ремонты сулили плебсу заработок, какое-никакое, но пропитание, хлеб сегодня и завтра, а там, будь что будет. Оптиматы много чего говорили накануне, обещали от эдилов роскошные игры с подарками и пир для всего народа за счет Атталовых денег. А еще гладиаторские бои на праздниках. Вместо двадцати пар бойцов пятьдесят сулили вывести.

– Вчера много народу прибыло? – спросил Тиберий Гнея Муммия.

– У меня все забито! – объявил Муммий, – как раз клавдианцами. В перистиле моем спали, а вилик еще увел многих к соседям. Развели по домам, чтобы те не ночевали на улицах или в съемном жилье.

– Так сколько?

– Т… триста…

Тиберий не поверил. Не то, чтобы он не надеялся, что триба Клавдиев его поддержит – все же Аппий отправлял туда посланцев еще до выборов и велел всех звать голосовать за Тиберия. Но у самого Аппия в доме собралось с десяток клиентов – не больше, прибыли те, кто сумел оставить в это важное для работ время за себя на хозяйстве либо вилика, либо младших в семье. Кто-то положился на жену, кто-то на старого вольноотпущенника. Но большинство выжидали.

Тем временем перед домом народ стал потихоньку собираться. Образовалась солидная толпа. Легкая восторженность, как после двух осушенных чаш неразбавленного вина, кружила голову. Тиберий всегда испытывал это ни с чем несравнимое опьянение перед голосованием. Пора было идти. Откладывать больше нельзя. Гракх должен победить.

– Гракх! Гракх! – выкрикивали сторонники. – Второй трибунат!

– И где они, эти триста из Клавдиевой трибы? – спросил Тиберий.

– На Капитолий сразу придут, – заявил Муммий без запинки.

Над домом вдруг раздался птичий грай. Подняв голову, Тиберий увидел, как дерутся два ворона, неведомо за какую добычу. Во все стороны летели перья. Падали черным дождем. Все, что связано с воронами, надо было толковать как знак. Для Тиберия знак? Или для кого-то другого?

– Не ходи, – вдруг потянул его за руку Публий Клавдий и побледнел до синевы.

– Вот еще! – возмутился Блоссий Кумский. – Какой будет позор, если сын Гракха, внук Сципиона Африканского, заступник римского народа, не откликнется на зов сограждан, испугавшись ворона! Враги начнут издеваться в Собрании, что ты сделался тираном, и ведешь себя как хочешь!

В этот момент им навстречу кинулся Квинт Фульвий, запыхавшийся – бегом мчался с Капитолия.

– Скорее! – крикнул издалека. – Народу собралось много, и все больше наши, от оптиматов и трети против вчерашнего нет. Боятся выходить. Скорее! За победой! Пока не разошлись!

Тиберий ускорил шаги. Он должен сегодня победить. Ушибленный палец откликнулся резкой болью. Ерунда, это же не рана от меча в конце концов. Раз люди пришли, Гракх одолеет все препятствия.

* * *

Тиберий смотрел на площадь перед Капитолием. Голосование можно было проводить на Марсовом поле, на Форуме, вернее, в Комициях – мощеной площади перед Курией[99]99
  См. Приложение 3 – Форум времен Республики.


[Закрыть], или здесь, на Капитолии. Площадь на Капитолии не велика, и часть народу ожидала своей очереди на Форуме, да и «загончик» для голосования здесь устраивали всего один, тогда как на Марсовом поле могли голосовать все трибы одновременно. Но перед Капитолием легче контролировать голосование, чтобы не было беспорядков и обмана. К тому же подиум храма можно использовать для наблюдения за происходящим. Но и сенаторы не пожелали оставаться в стороне. Вместо того чтобы заседать в Курии, они с утра собрались в храме Верности, что возведен был в юго-западной части Капитолийской площади. Это заседание больше походило на засаду – со ступеней маленького храма было отлично видно, сколько народу пришло, сколько триб проголосовало. А потом прикинуть, кто победит.

Народу явилось много, особенно бедняков. Но и сторонников оптиматов собралось не так мало, как утверждал Флакк. Просто сначала они прятались в целле храма Юпитера и в боковых портиках, а теперь все высыпали наружу. Созванные Гракхом плебеи пытались протиснуться на площадь, чтобы получить доступ к урнам и не прозевать момент, когда их трибу призовут к голосованию. Но их не пускали: слуги богачей сдерживали толстыми палками напиравший народ и не давали пройти на площадь, а главное, не подпускали к загородке, где установили урны.

Во многих местах начинались драки.

Помощники оптиматов высматривали плохо одетых людей и выталкивали их к краю площади подальше от входа на огороженный участок. Народный трибун Квинт Муммий призвал людей идти к урнам, назвав первую трибу для голосования, но люди не могли пробиться – слуги и рабы оптиматов не давали им пройти. Началась давка. Над площадью стоял сплошной ор, марево ярости и гнева. Сенатор Марк Фульвий Флакк стал протискиваться сквозь толпу к Тиберию, его брат, здоровяк Квинт прокладывал ему дорогу, расталкивая замешкавшихся короткой деревянной дубиной.

– Началось заседание Сената, – сообщил Флакк. – Назика требует тебя арестовать. Но консул Муций Сцевола отказался, Заявил, что нет у него власти, чтобы взять под стражу народного трибуна. Трибун консула отправить в тюрьму может, а консул трибуна – нет. Но позади храма толпа клиентов и рабов оптиматов, и в храме Опы[100]100
  Опа или Опс (Aedes Opis) – младшее италийское божество, богиня изобилия. Маленький храм Опс находился рядом с храмом Верности.


[Закрыть] их полным-полно. Все они с дубинами. Мечей не заметил, но дубины для безоружных опасны.

– Надобно начать голосование как можно быстрее! – воскликнул Квинт. – Коли тебя снова изберут, Тиберий, богачи уже ничего не смогут поделать.

– Ты видишь, что творится? Народ не пускают к урнам!

На первый взгляд, людей пришло очень много, но это все были горожане, сельчане стояли отдельной группой. Гней Муммий бегал к ним несколько раз и просил подойти к Тиберию, но они почему-то не хотели идти, выжидали. Около Тиберия встали человек двадцать парней из Субуры – мастеровые, в основном башмачники. Один из парней – почти шести футов роста, сжимал и разжимал кулаки. Но остальных оттеснили. Почти у всех было оружие под тогами, но только кинжалы, ношение которых в Городе допускалось.

– Надобно установить защиту, – воскликнул Квинт Флакк, – поломать жерди, которыми сдерживают толпу, вот и оружие. Нельзя пропустить оптиматов на площадь, они нас убьют. И сделать проходы для тех, кому сейчас очередь голосовать. Нас много, мы одолеем!

Тиберию казалось, что все вокруг кричат и все одновременно. Он не мог понять, где его сторонники, а где враги. Будто он вывел манипулы на поле боя, но когорты смешались, и противник во многих местах прорвал строй.

Квинт Флакк тут же кинулся выполнять задуманное. Тиберий увидел юного Публия Клавдия, тот что-то кричал ему издалека, но что именно, разобрать не получалось. Юношу кто-то отталкивал, и он не мог протиснуться к Тиберию.

– Муммий! – Но Гнея рядом не оказалось.

Куда-то исчез и сам народный трибун Квинт Муммий, который должен был руководить голосованием. Крики становились все громче, во многих местах кипела свалка. Клавдий снова принялся орать издалека, но что именно, Тиберий не мог понять. Публий Сатурей, народный трибун, коллега Тиберия по должности, стоял в стороне и наблюдал за происходящим, как показалось Тиберию, с усмешкой. Он и не думал успокоить народ и прекратить потасовки. Рядом с ним стояло человек десять с дубинами в руках. Ясно было, что сегодня провести голосование уже невозможно. Тиберию казалось, что он угодил в водоворот, и огромная воронка затягивает его в черную пучину. Его и других. Мелькали головы, руки, скользя по черной маслянистой поверхности.

– Муммий! Гней! – принялся звать Гракх. – Надо уходить и уводить людей.

Но тут он увидел, как из храма Верности на площадь выбегают сенаторы. Замелькали нарядные тоги, пурпурные полосы, как опасные змеи, впереди – Тиберий разглядел точно – бежал взбешенным носорогом Корнелий Назика, его двоюродный брат. Эту дородную широкоплечую фигуру не спутаешь ни с какой другой. Здоровяк выкрикнул несколько раз одну и ту же фразу, напрягая голос так, что жилы вздувались на шее, и народ кинулся врассыпную. Лишь один человек попытался встать у него на пути, и даже попытался ударить его острым обломком жерди. Это был Гай Биллий. Но кто-то из слуг Назики подлетел сзади и сбил Биллия с ног. Подоспели еще трое или четверо и принялись топтать упавшего, не давая ему подняться. А толпа сенаторов понеслась дальше.

Несколько человек из приспешников оптиматов кинулись в толпу плебса и принялись наугад молотить по спинам и головам плебеев дубинами. Били яростно, изо всех сил…

– Глянь только! Их же… убивают… – выдохнул кто-то рядом с Тиберием растерянно.

Трое здоровяков, явно слуги, окружили какого-то парня в тоге и принялись лупить его, что было сил, дубинами. Струи крови ударили в разные стороны. Тиберий опять увидел Квинта Флакка – здоровяк отбивался сразу от двоих своей заранее заготовленной дубиной. Народ разбегался. Неудачников настигали и валили на землю. Тиберий попытался отыскать взглядом в толпе юного Клавдия, но видел только хаос, дерущихся и бегущих. Повсюду на одежде и камнях алела кровь.

Все было кончено. Тиберий повернулся и тоже кинулся бежать. Если удастся спуститься с Капитолия на Форум, тогда можно еще спастись. Кто-то ухватил его за тогу, он скинул ее с плеч и дальше помчался в одной тунике. Его ударили по спине, кажется, дубиной, он потерял равновесие и растянулся на мостовой. Рядом кто-то дрался. Отчаянно. Отражая удары дубин и защищая упавшего Тиберия. Гракх стал подниматься. Его снова ударили, и он снова распластался на камнях. Сегодня при нем не было даже кинжала, не говоря о мече. В этот момент боец, что его защищал, рухнул на землю. Голова его раскололась от удара так, что мозг выпал из черепа серым комком. Тиберий все же поднялся, сделал шаг, другой. Ноги не слушались. И тут он увидел, что рядом стоит Публий Сатурей. Сатурей замахнулся и обрушил на Тиберия обломок жерди из ограды. Тиберий успел подставить под удар руку. Хрустнула кость. Боли он не почувствовал. Только услышал этот мерзкий хруст – будто сломалась ветка дерева. Еще один удар – по спине. Он упал, дернулся, пытаясь подняться, но сбоку подскочил еще кто-то и тоже ударил – в этот раз в висок.

Тиберий уже не видел, как толпа оптиматов и их слуг носится по площади и избивает его сторонников. Упавшим не давали встать, их били и били, превращая головы в кроваво-красные шары без глаз, носов, губ. Где-то среди кровавой каши мелькали белые осколки – выбитые дубинами зубы. Тела лежали повсюду, кровь текла, образовывая алые лужи между камнями.

Публий Клавдий, упавший на краю площади, сумел кое-как подняться и спуститься, вернее, сползти на Форум. Здесь его подобрали слуги отца и бегом понесли на руках домой. Его рвало кровью, и он умер, прежде чем наступил вечер.

* * *

Так Философ закончил свой рассказ.

Какое-то время мы молчали. Я как будто только что был там, на Капитолии, за мной гнались подручные оптиматов, но я чудесным образом спасся и теперь перенесся в эту жалкую хижину.

– А как же знаменитая история про то, что Тиберий поднес руки к голове, и гонцы помчались в Сенат, сообщая, что народный трибун требует себе царской власти? – спросил наконец Сенатор.

– Может, такой гонец и был, даже наверняка был, – поддакнул Философ, – но ему совсем не было надобности куда-то бегать – заседание Сената проходило в храме Верности, а не в Курии, это буквально в двух шагах от подиума храма Юпитера, где стоял Тиберий. Любой мог крикнуть, что Тиберий требует себе царский венец. И зачем ему царский венец? – с издевкой спросил Философ. – Как трибун он имел огромную власть. И если бы Сенат не боролся с ним со зверячьим упорством, в новом году он бы многое сделал, больше любого царя. А диадема? К чему она тому, кого избирает народ?

– И что дальше? – спросил я.

– Дальше рассказ пойдет про Гая Гракха. – Сенатор выразительно посмотрел на Философа.

– И про смерть Эмилиана, – добавил тот.

Глава 7. Философ и Сенатор. День седьмой
Декабрь 82 года до н. э.

Так получилось, что почти весь вчерашний день мы слушали рассказ о Тиберии Гракхе. Когда я спохватился, то понял, что уже вечереет. Оставив новых друзей обедать моими припасами, я кинулся на виллу. Дома я появился уже в сумерках и, разумеется, мое долгое отсутствие было замечено домашними. Вилик пробурчал себе под нос, что весной работы удачны бывают у тех, кто зимой не гулял неведомо где, а готовил поля к грядущим работам.

– Я обходил поместье, смотрел в каком состоянии земля, – соврал я не очень умело.

– Есть нужда в новых работах? – насторожился вилик.

– Пока не знаю. – И дабы избежать дальнейших расспросов, ушел к себе.

Мне вдруг показалось, что все домашние, вольноотпущенники и рабы, все пятнадцать – тайные соглядатаи Суллы, и уже готовятся строчить доносы. Одна незадача – многие из них не умели писать, и потому надобно опасаться разве что одного или двоих, прежде всего Ксеркса. Вилик, конечно же, обучен письму и счету, но он вряд ли станет доносить на меня – ему и так хорошо живется. Разве что из страха. Если его запугать до смерти, то наверняка предаст.

Значит, надо убедить вилика, что я сказал ему правду. Поутру, прихватив с собой съестное, я спешно отправился на дальние поля – проверить, не надо ли подлатать изгородь, выкопать канавы и не нуждаются ли деревья в обрезке. День выдался прохладный, но солнечный, однако вскоре набежали тучи, пошел холодный дождь. Я едва успел добраться до хижины, где обитали мои гости, как ливень хлынул стеной. Тем приятнее было очутиться в нашем убежище. Здесь в жаровне уже лежали горкой алые угли, на столе стояли чаши с горячим напитком, а Философ поджидал меня, чтобы продолжить рассказ о втором брате, народном трибуне.

Я сбросил башмаки, ополоснул из кувшина ноги, перепачканные в земле, и уселся поближе к жаровне. Несколько глотков горячей воды с вином и медом, и я был готов слушать…

Рассказ Философа о Гае Гракхе

Гай прибыл в Рим через три дня после смерти Тиберия. Он опоздал. Первым делом он направился в родной дом, к матери и не узнал родовое гнездо: здесь всё как будто погасло. Драгоценные вещи, прежде всего серебро, убрали из атрия. Корнелия сидела, будто каменное изваяние, – ни единой слезинки на белом как тога кандидата, лице. Клавдия распростерлась у ее ног и обнимала колени свекрови. Обе были в обычной одежде. Сенат запретил носить траур по убитым. Только украшений они не надели. Ни одной золотой или серебряной вещицы. Даже фибулы, которыми были сколоты ткани на плечах, были бронзовые, причем не чищенные, черные.

Навстречу Гаю кинулся Сцевола Авгур, обнял, долго не разжимал рук. Потом отстранился.

– Они арестовали многих и многих. И они убивают, – проговорил он шепотом. – Никаких законов ныне… Диктатура без диктатора. Ужас и страх повелевают Римом. Я просил за Диофана, но его не опускают.

– Они… – сказала Корнелия и замолчала.

Тиберий и Сцевола к ней оборотились.

– Они не выдают его тело, – продолжила Корнелия. – Аппия не тронули, консуляра Флакка не тронули, а людей мелких без имени похватали. Блоссий, Диофан, Гай Биллий. Биллия посадили в мешок со змеями, как будто он был отцеубийцей, и он погиб. Сказали: он поднял руку на сенатора. А они убили народного трибуна, фигура которого священна, и теперь вообразили себя честными судьями. Я просила Назику за Блоссия. Он рассмеялся мне в лицо.

– У Флакка погиб младший брат, у Аппия Клавдия – сын Публий, – шепнул Сцевола. – Но в Риме об этом никто не говорит, не называют даже их имена. Они как будто и не жили вовсе. Аппий спешно похоронил тайком сына, после того как тот умер дома, а Флакк не смог найти тело брата…

Гай опустился перед матерью на колени. Положил голову ей на бессильно лежащую руку. Так иногда сидел он в детстве после драки со сверстниками или после какой-нибудь мелкой детской обиды, в тот миг казавшейся огромной, как скала Капитолия. Тогда Корнелия непременно начинала его гладить по голове второй рукой и приговаривать: «Печали пройдут, мой маленький Гай. Ты, как Александр[101]101
  Имеется в виду Александр Македонский.


[Закрыть], всех победишь. Ты же у меня вылитый Александр!»

Сейчас ее руки были недвижны и очень холодны.

– Я посчитаюсь с Назикой, я заставлю мерзавца за все заплатить.

– Нужна ли мне эта плата? – спросила Корнелия. – Твоего брата ни одна плата не вернет.

И она вдруг затряслась от бесслезных рыданий. Но тут же закусила губу и вновь будто окаменела.

* * *

Корнелий Назика весь день провел в комиссии, где определяли вину или невиновность сторонников Тиберия. Большинство отправлялось по приговору сенаторов в изгнание. Казнили в основном безродных да пришлых. Многие попали в лапы оптиматов случайно – просто потому, что как законопослушные граждане явились на назначенные выборы. Но победители никого не собирались отпускать безнаказанными. От кого-то требовали похулить Гракха, но если человек уступал и проклинал народного трибуна, то и этих, давших слабину, не миловали.

На улице Назику останавливали женщины, умоляли простить и оставить в Городе их мужей или сыновей. Назика оставался каменно тверд, как и положено настоящему римлянину.

– Незачем было расшатывать здание Республики. Речи Тиберия превратили дураков в безумцев[102]102
  Перефразированная строка Теренция.


[Закрыть], – отвечал Корнелий Назика.

Иногда сенатор ничего не отвечал. Кто-то хватал его за край тоги. Он выдергивал ткань из пальцев и шел дальше. Вечером он чувствовал себя уставшим, как после изматывающей тренировки на Марсовом поле. Однажды, возвращаясь домой, он услышал выкрик «палач», и кто-то швырнул в него камень. Промазал. Камень ударился в стену дома. Брызнула штукатурка. Двое рабов кинулись искать наглеца, но тот скрылся в ближайшей улочке.

– Эмилиан меня одобрит, – прошептал себе под нос Назика.

Или не одобрит? Все же по усыновлению они двоюродные братья с Тиберием.

«А я – по крови», – мысленно уточнил Назика.

Одобрит, конечно. Эмилиан не поддержал Гракха даже в деле Нуманции. А тут такое… Новый Сципион и по крови патриций, и по усыновлению, он всегда во всех спорах будет стоять на стороне Сената.

Вечером намечался пышный обед. Назика ждал четверых сенаторов в гости. Жена прислала ему записочку, что повара готовят камбалу, барабульки и зайца в соусе. Вино должны были подавать только крепкое – сетинское и темный фалерн.

Но едва гости и хозяева заняли свои места, как в дверях послышалась возня, кто-то из слуг отскочил в сторону, второй упал с подносом, уронив и разбив дорогую чашу голубого стекла. Быть неумехе битому! А потом в триклиний ворвался Гай Гракх. Прямо с дороги, в запыленном плаще и в грязной тунике, волосы всклокочены, небрит. Он шагнул к столу, уперся кулаками в круглую мраморную столешницу, сдвинув блюдо с устрицами.

– Тело моего брата, – выдохнул Гай.

От него ощутимо пахло по́том, дымом костра и еще – кровью, как будто он только-только вышел из сражения. Назика заметил, что костяшки на правой руке и левой тоже – кровоточат.

– Твой брат – преступник. И не будет погребен.

– Ради нашей матери и твоей матери, что родные сестры, выдай тело, – прохрипел Гай, наклоняясь к самому лицу Назики. Глаза его были так красны, что было не разглядеть даже радужки. – Похороны, клянусь Юпитером, будут скромными, ночью, и мы проведем обряд вдали от Города. Неужели тебе доставит радость, что мать не сможет оплакать своего старшего сына, а вдова – любимого мужа?

– Тело Тиберия уже сбросили с Тарпейской скалы[103]103
  Тарпейская скала – крутой утес на южной стороне Капитолийского холма. Высота составляла примерно 25 метров. Использовался как место казни. Отсюда сбрасывали убийц, предателей, лжесвидетелей. Сбрасывание со скалы означало также символическое изгнание из границ Города (из границ священного померия). Сбрасывали также уже мертвые тела, чтобы подчеркнуть позорную смерть.


[Закрыть], и оно оправилось в плавание по Тибру. Кстати, сегодня казнили любимца твоего брата Диофана Митиленского. Лучше бы сидел он на своем острове и кидал камешки в море. Этот ритор принес в Рим греческий хаос и поплатился за преступные деяния. Посему ничьи умы больше он не смутит.

Гай выпрямился. Несколько мгновений он стоял недвижно, губы его беззвучно шевелились. Потом прохрипел:

– Какой великий подвиг для римского сенатора – убить ритора, чье оружие – тростниковый стиль!

– Я лучше знаю, что нужно Республике.

– Мой брат был лучшим из людей, а ты, его убийца, – худший. – И вышел.

– И этот безумен, хотя дураком его нельзя назвать, – заметил Назика.

* * *

В отличие от Тиберия Гай не помнил отца. Он родился за три с половиной года до его смерти. Иногда ему казалось, что помнит, хотя бы немного, какой-то осколок… но нет. Отца он представлял только в виде бронзовой статуи на Форуме, в тоге, с поднятой рукой. Народный трибун, жестом призывающий людей умолкнуть и выслушать его, стоящего на Рострах. Начесанные на лоб волосы, сведенные брови. Гай испытывал вину перед отцом – он не помнил его и не страдал, вспоминая, что тот ушел в мир теней. Отца заменил старший брат. Теперь боль обрушилась на него, обжигая, будто ядовитая кровь жертвенного чудовища, облившая его с головы до ног. Он не мог жить без Тиберия – старший брат стал частью его самого, и эту часть отрубили и выбросили в Тибр как падаль. Он был виноват перед Тиберием – что не был рядом с ним в самый трудный час и не спас. Эта вина грызла его не отпуская, час за часом.

Старший брат всегда был в его жизни – сколько Гай себя помнил. Теперь одиночество казалось невыносимым. Между ним и Тиберием – пятеро ушедших за Ахерон братьев и сестер, но те являлись в мир, чтобы почти сразу уйти, а Тиберий на всю жизнь сросся с младшим братом, и теперь эта связь прервалась.

Почему-то вспомнился их с Тиберием давний выход на Форум. Тиберий тогда уже снял детскую тогу с пурпурной обшивкой и надел белую тогу гражданина.

Утро. Старший брат выступает степенно. Перед Тиберием идет Геркулес – их домашний раб. Смуглый, широкоплечий, молчаливый, Тиберий потом даст ему свободу. Самому Гаю лет семь, и его детская тога ему велика, стелется по земле, и он то и дело на нее наступает. Матушка идет рядом с Тиберием. Гордится – он уже взрослый. Гай не знает, куда они идут. Он думает лишь об одном, чтобы тога не размоталась и не превратилась в кусок грязной тряпки. Пола уже испачкана – протащилась по луже после дождя. Сзади за Гаем идет Касса (сокращенно от Кассандры), мамина служанка. Румяная девчонка с раскосыми глазищами, пухлыми губками и пышными черными волосами, собранными на затылке в узел. Ей одиннадцать. И она все время задевает Гая, хотя и рабыня. Вот и сейчас она дергает его за полу тоги. Гай едва не падает. А тога сваливается с плеч. Касса прыскает в кулак. Гай пытается намотать тогу снова. Но какое там, ничего не получается. Гай оборачивается. Касса хихикает и прикрывается ладошкой. Матушка разговаривает с каким-то немолодым дородным мужчиной в сенаторской тоге и ничего не замечает. Тиберий шагает к Гаю, снимает с него тогу, а затем ловко оборачивает ее вокруг тщедушной фигурки семилетки. Отстегивает серебряную фибулу со своего плеча и скалывает ею тогу Гая.

Кассандре же Тиберий грозит указательным пальцем и говорит довольно громко, так, чтобы дерзкая девчонка услышала:

– Глупышка так кокетничает с тобой. Поцелуй ее в губы, когда вернешься домой. А лет через семь она научит тебя Венериным утехам.

Так и вышло. Поцелуй Гаю не понравился, было липко и мокро. А вот в Венериных забавах, уже когда сам Гай надел взрослую тогу, девчонка оказалась искусницей.

* * *

Тиберия больше нет. Гай не мог принять и понять эти слова. Тиберия нет… Гай бродил по своему дому, как дикий зверь по клетке, лишь перед рассветом он прилег, и ему удалось заснуть на кровати, что стояла в небольшой спальне рядом с таблинием. Во сне тут же явился Тиберий, встал рядом и взял его за руку. Спал Гай от силы с четверть часа.

Во сне Тиберий вел его куда-то, вел, но ничего не говорил.

Гай пробудился. Тиберия нет. Почему-то представилась стена, составленная из гладких темно-серых камней, таких гладких, будто морские волны полировали их сотни лет день за днем. Стена уходила в небо к облакам. Там, за стеною теперь находился Тиберий. Он есть, существует, но только в другом неизвестном мире, откуда не долетает ни единого живого звука. Там из темных камней сложены крошечные каморки, где обитают души почивших – призрачные сгустки белого мрака (если мрак может быть белым), бессловесные, безглазые, исполненные тоски. Тиберий там, и от одной этой мысли озноб пробегает по коже. Гаю хотелось схватить огромный молот, вроде того, каковым орудовал сам бог Вулкан, создавая доспехи Ахиллесу, и разбить эту стену.

Тиберий всегда был рядом…

От чувства бессилия, когда уже ничего нельзя исправить, Гаю казалось, что он сходит с ума, ему хотелось вырвать свой мозг и отдать Тиберию, лишь бы тот вернулся. Гай пытался представить, что чувствовал брат за миг до смерти, и не мог. Боль? А потом тьма? Вспышка света, как молния? Быть не может, чтобы там, за Ахероном, ничего не было. Или может?

Сон снова обрушился, но тут же наступило пробуждение.

Кто-то держал его за руку и тянул за собой. Гай вскочил. Тиберий? Мелькнул блеск фонаря, и Гай понял, что за руку его держал старший племянник, тоже Тиберий по личному имени. С ним рядом какой-то человек в старой тунике и драном плаще.

– Это Авл, наш клиент, – сказал маленький Тиберий. – Он приехал сказать, что нашли тело отца. Это точно он – узнали шраму на плече, полученному еще при взятии Карфагена. Отец показывал его клиентам перед выборами, как и положено кандидату обнажать старые раны. Авл спрашивает, что делать?

Преступника нельзя было хоронить – раз бросили в реку, значит, Тибр должен был унести его тело в море – не погребенного, проклятого. Но не унес – тело зацепилось за какую-то донную корягу. А теперь освободилось и всплыло.

– Так идем! – Гай спешно накинул серый походный плащ. – Только чтобы никто нас не заметил… Если спросят, скажете, что рыбу привезли.

Они вышли на улицу. Привратник отвернулся, сделал вид, что ему нет дела, куда такую рань собрался его господин.

Гай заглянул в телегу, запряженную парой осликов. Внутри ничего не было, кроме какой-то кожи и пустых корзин.

– А где… он? – спросил Гай, поворачиваясь к клиенту.

– А я не осмелился. Ну… везти сюда… – Авл говорил едва различимым шепотом. – Рыбы объели Тиберию лицо и кожу на груди. И ноги объели. Раздетый труп лежит у меня в сарае вместе с рыболовной снастью. Кинуть снова в реку не смог, – принялся объяснять Авл.

– Ты правильно поступил, что прибыл ко мне.

Он выдал клиенту несколько золотых монет, затем вернулся в свою комнату, забрал постиранную тогу, новую тунику. Из дома Тиберия вещей брать нельзя – у входа наверняка дежурят соглядатаи от Назики. Кальцеи брать тоже не стал – прихватил легкие сандалии, которые только прикрывали немного пятку, а вся стопа обвязывалась тонкими ремешками. На столике рядом с кроватью стояла деревянная шкатулка с благовониями – их купила Корнелия в надежде, что ей позволят похоронить сына, Гай забрал ее себе.

Гай и юный Тиберий спрятались в телеге, Авл накрыл их какой-то истертой кожей, закидал пустыми корзинами, вонявшими несвежей рыбой, и они поехали. Скрипели колеса, сквозь редкое плетение корзины иногда бил косой луч утреннего солнца. Гай стал молить богов, чтобы найденное тело не принадлежало Тиберию. Тогда бы Гай мог бы надеяться какой-то невероятной надеждой, что на самом деле Тиберий спасся, что в пылу драки кто-то ошибся и решил, что убил Тиберия. А на самом деле брат ранен, но жив. Ведь Флакк рассказывал, что, убегая, Тиберий сбросил тогу. И тогу эту нашли и принесли домой. На ней даже нашлось всего несколько пятен крови. Его друзья, клиенты, спасли раненого. И сейчас он где-то отлеживается. А потом пришлет весточку. И Гай при новых консулах добьется его возвращения в Город в будущем году. Всю дорогу Гай так страстно придумывал историю возвращения Тиберия, что уже почти поверил в нее.

Когда они прибыли к обиталищу Авла, солнце стояло в зените. Клиенту принадлежало две хижины и что-то вроде мастерской, в которой он солил рыбу.

– Неужели в Тибре полно рыбы на продажу? – подивился Гай.

– Мой брат уходит на лодке в море, а здесь мы солим улов, – сообщил Авл.

В обычном сарае, где хранились рыболовные снасти, амфоры с солью и с засоленной рыбой, на полу лежало тело, накрытое куском старой кожи. Гай наклонился и осторожно откинул кожу с лица – оно было так обезображено ударом дубины, что невозможно было узнать, кто перед ним. Гай сбросил кожу целиком. На плече можно было различить старый шрам, несмотря на то, что рыбы и здесь постарались. Но шрам – это не точный знак. Мало ли заживших ран на теле римлянина! Гай наклонился над мертвецом. На боку у Тиберия сразу под ребрами справа имелось большое родимое пятно овальной формы. Тело раздулось от лежания в воде – потому и всплыло. Пятно было на месте – огромное, черное, на огромном уродливом вздувшемся животе. Отметка Тиберия с самого рождения… Гай дотронулся до тела. Оно было невыносимо холодным, ледяным. Он пересилил себя и сжал руку брата. Вот так, рука об руку, они должны были стоять на Рострах. Не довелось. Не ответят эти холодные пальцы на рукопожатие.

Гай зарычал по-звериному, стискивая зубы, так, что крик больше походил на стон.

– Этой мой брат… – выдавил Гай через силу.

Юный Тиберий заплакал.