Читать книгу "Братья Гракхи, внуки Сципиона"

Глава 6. Философ и Сенатор. День шестой
Декабрь 82 года до н. э.

На другое утро я намеренно не торопился посетить хижину. Поутру я прочел пару рубрик из «Земледелия» Катона, после чего на меня напала зевота.

Когда после завтрака я стал на кухне по своему обыкновению набивать сумку припасами, Кора подмигнула мне и спросила:

– Что за странную любушку ты себе завел Марк, она ест как два батрака в сезон пахоты.

Я покраснел и, набравшись наглости, подмигнул ей в ответ:

– Так я трапезничаю вместе с нею и с ее родителями.

Кора взъерошила мои волосы:

– Доброе у тебя сердце, Марк, как бы не пострадать тебе через свою доброту.

И она положила еще один каравай в мою сумку вдобавок к тому, что я забрал для моих гостей.

* * *

Наконец я появился на пороге скромного убежища и обнаружил, что женщин в домике уже нет.

– Терция отправилась дальше – в поместье к своему дядюшке, где мы спрятали нашего сына. – Сенатор выглядел довольным, что твой кот, слизавший из миски густые сливки. – Убийства когда-нибудь прекратятся, и наша жизнь станет почти что прежней.

– Прежней она уже точно не станет, – тут же возразил Философ. – Все наши беды в том, что граждане Рима вообразили одну странную вещь: будто кто-то может распорядиться их судьбой лучше, нежели они сами. Бедняки отказались от выборов магистратов и стали искать покровительства богачей. А между тем голос богача на выборах ничем не лучше голоса бедного гражданина.

– А сами магистраты вообразили, что наделены каким-то особым правом издеваться над обычными людьми. Разве не помнишь, как ты в своей речи, – Сенатор с издевкой выделил голосом это «своей», – «Об обнародовании законов»[79]79
  Речь Гая Гракха посвящена была аграрному закону Тиберия Гракха, который Гай вновь ввел в действие в 123 году до н. э.


[Закрыть] привел историю консула, который прибыл Теан Сидицинский[80]80
  Теан Сидинский – главный город италийского племени сидицинов, расположенный в Северной Кампании. Сенатор рассказывает реальную историю, которую приводил в качестве примера беззаконий Гай Гракх в своей речи.


[Закрыть]? Жене консула захотелось поплескаться в термах. Угождая вздорной женщине, консул велел местному квестору Марку Марию выгнать всех мужчин, кто в этот день мылся в банях, и освободить их для жены консула. Но капризная матрона пожаловалась супругу, что ей довелось долго ждать, пока бани освободятся. К тому же оказались они недостаточно чисты для этой столичной красотки. Поэтому на форуме Теана установили столб, приволокли туда Марка Мария, самого знатного человека в общине, раздели, привязали к столбу и высекли розгами. А теперь скажи, если предки наши основали государство свое как Республику, то есть как общее дело, то возможен ли в таком государстве подобный произвол? И как один осмелился учинить такое, а другие стерпели? Что сталось с этими людьми?

– Марк Октавий, – вот простой ответ на все твои вопросы.

– Марк Октавий???

– Ну да, собрат по трибунату Тиберия Гракха[81]81
  Первоначально народных трибунов было двое, но затем их число дошло до десяти. Все они были равны в своих полномочиях.


[Закрыть]. Зачем этот человек выдвинул свою кандидатуру в народные трибуны? Чтобы защищать права плебеев? Или чтобы позаботиться о ветеранах, дабы не слоняться им по Италии бездомными нищими? Нет. Его волновала только своя карьера. Трибунат был удобной ступенью для дальнейшего продвижения. К тому же его предки сумели очень ловко прибрать к рукам общинные земли, и он не собирался с ними расставаться. Так что у него был свой интерес во всем.

– У меня тогда другой вопрос: зачем народ избрал себе в защитники Марка Октавия? Лишь потому, что тот красиво улыбался, а его клиенты рассказывали всем, что он добрый и приличный человек из хорошей семьи? Разве он обещал защищать права народа? Или поддержать Тиберия в его начинаниях? Или он вообще что-то обещал, кроме того, что будет слушаться во всем сенаторов? Глупость не является оправданием.

– Давай, я буду рассказывать по порядку историю братьев, а теперь уже ты меня не перебивай, – предложил Философ.

– Пусть будет, как ты предлагаешь[82]82
  Игра слов. Так в Древнем Риме звучало «да» при голосовании. Сенатор изображает, что проголосовал «за».


[Закрыть], – согласился Сенатор.

И Философ начал свой рассказ.

Рассказ Философа о начинания Тиберия Гракха

Итак, Народное Собрание спасло Тиберия от позора. Теперь, пока Манцина везли назад в Испанию, дабы выставить нагим перед воротами дерзкого города, Тиберий раздумывал над тем, как быть ему дальше? Римляне во что бы то ни стало хотели рассчитаться с Нуманцией, и уже с весны[83]83
  То есть с весны 135 года до н. э.


[Закрыть] заговорили о том, что надо отправить в Испанию разрушителя Карфагена – Сципиона Эмилиана. Тиберий не собирался возвращаться в Нуманцию – даже вместе с зятем, хотя тот однажды, довольно грубо съязвил во время беседы – не хочет ли Тиберий искупить вину и загладить позор мира доблестной войной?

– Я не вижу позора в заключенном договоре, – ответил Тиберий.

– Ты видишь в нем доблесть?

– Я вижу в нем мир.

– Я твой мир исправлю, – засмеялся Эмилиан.

Шутка получилась грубой. Тиберию даже почудилось, что Эмилиан повел плечами, как борец, играющий мускулами – вон я каков.

На том и разошлись.

– Отныне твою семью будут все презирать! – предрек Эмилиан.

Но даже знать не порицала Тиберия. Публий Красс Муциан не расторг помолвку своей дочери Лицинии с Гаем, напротив, стал торопить свадьбу и готов был дать за дочерью приданого не меньше, чем когда-то дал Корнелий Сципион Африканский за матерью Гракхов – то есть пятьдесят талантов. К свадьбе Гай купил новый дом на Палатине, чтобы не ютиться вместе с братом и его женой в старом. Тиберий не стал спрашивать, сколько денег из своего приданого отдала младшему сыну Корнелия. Публий Красс расстарался, устраивая роскошный пир у себя дома, откуда Гай должен был «похитить» невесту. Лициния в ярко-алом наряде и накидке цвета шафрана напоминала ярко обряженную мраморную статую, которой подрисовали губы и глаза, но не нарумянили щеки. Она выглядела до смерти испуганной. Клавдия сообщила по секрету мужу, что бедной девочке нашептали, будто в спальне у Гая для нее приготовлен особый стул, из которого торчит громадный фаллос Приапа[84]84
  Приап – римский бог садов и полей, изображался с большим мужским органом. Его статуи обычно устанавливали в укромных уголках в садах.


[Закрыть]. И ей на этот стул надлежит сесть так, чтобы деревянный фаллос оказался у нее между ног.

– Тот самый стул? – спросил Тиберий.

– Тот самый… – с лукавой улыбкой отвечала Клавдия.

Тиберий подавил улыбку, вспомнив розыгрыш на своей собственной свадьбе. Такой стул в их доме имелся – из дуба, потемневший от времени, с резными ножками. На сиденье был изображен фаллос. Он был нарисован охрой и мог разве что смутить невесту, а не напугать.

Внезапно кто-то из гостей ахнул и указал в сторону перистиля. Плотные завеси были подняты, чтобы духота триклиния сменялась свежим воздухом из садика. Сейчас вечерний солнечный свет, еще недавно заливавший перистиль, погас, сменившись мрачным свинцовым сиянием. Потом темнота стала непроглядной. Стеной хлынул дождь, вода с шумом потекла в водосток. Ударила молния, следом почти сразу загрохотал гром. Рабы спешно опустили завеси, чтобы брызги не летели в гостей. Номенклатор, руководивший пиром, велел музыкантам сыграть что-нибудь веселое.

– Эвоэ-эван! – крикнул кто-то.

Подали неразбавленное вино.

Дождь в начале любого дела считался плохим предзнаменованием.

«В день нашей с Клавдией свадьбы тоже бушевала гроза, – вспомнил Тиберий, – но это не помешало нашему счастью».

* * *

Миновали торжества по случаю женитьбы Гая. Тиберий заперся дома, никуда не выходил. Старый дом после переезда брата опустел. Даже рабы стали разговаривать тише. Обеды проходили самые скромные – немного закусок из яиц и овощей, тушеная козлятина, на десерт – медовое печенье, в основном для детей.

Днем Тиберий часами просиживал в перистиле, который так обожал еще с детства. Садик был небольшой – здесь росли самшит, лавр, олеандры. На клумбах цвели гиацинты. Фиолетовые с алыми проблесками – будто кто-то обрызгал цветочные конусы кровью. Прекрасный юноша, не уступавший богам ни красотой, ни силой, погиб из-за того, что Аполлон неловко метнул диск и угодил ему в голову. Божественный бросок раскроил красавцу череп. Тиберию этот греческий миф казался нелепым. Бог, и так неуклюже метнул диск? Ошибся в такой малости? Или хотел убить? Потому что смертные не должны затмевать богов силой и красотой. Аполлон, мечущий стрелы всегда точно в цель, не мог промахнуться в простом броске. И если Аполлон прозревал будущее, то как он мог не предвидеть свою ошибку? Ответ получался один: рок выше людей и богов.

Рок…

Но тут полезло Тиберию иное в голову: вспомнилась передаваемая слугами легенда, будто бы его отец незадолго до смерти нашел у себя в постели двух змей, самку и самца. Тиберий Старший убил самца, а самку отпустил – и тем самым выбрал, кому дальше жить – ему, уже пожилому человеку, отцу семейства, или же Корнелии, которая была моложе его почти на тридцать лет. Отец выбрал жизнь Корнелии. Он подарил ей жизнь. А сам ушел за Ахерон через два дня.

Два дня его мучили боли в груди, и он почти не спал по ночам, а ближе к вечеру второго дня сделалось ему совсем худо. Сказал, что устал за день и пойдет, приляжет – день выдался жаркий, Тиберий помнил, как дышал отец – тяжело и часто, будто только что пробежал десять миль по солнцепеку. И глядя на него, юный Тиберий вдруг понял, что отец его совсем старик – с серовато-желтой кожей, запавшими щеками и седыми волосами, которые только-только начали отрастать после того как голову обрили наголо. Лоб старика был покрыт испариной. Отец попробовал встать со скамьи, но качнулся, едва не упал, подозвал к себе сына, крепко ухватил за плечо, и так они добрели до спальни. Здесь старик снял пояс и вместо того чтобы повесить на крюк на стене, уронил на пол вместе с прицепленным к нему кинжалом в ножнах. Рассказывали, что кинжал этот был подарен Гракху самим Сципионом Африканским, но это были, скорее всего, слухи. Кинжал был самый простой, с деревянной рукоятью, почти без украшений, с небольшим серебряным кольцом в навершьи. Тиберий поднял ремень и повесил на стену. Отец сбросил тогу и вытянулся на кровати. Тиберий хотел крикнуть преданного Лимея, чтобы тот снял с отца башмаки. Но потом решил сделать это сам. Расшнуровал кальцеи. Ноги у отца были все в темных мелких пятнах, особенно ступни, а ногти серые, потрескавшиеся и давно не стриженные. От ног пахло козьим сыром. Тиберий сделал усилие, чтобы не сморщиться.

– Подложи подушку, – попросил отец, и Тиберий подоткнул ему под голову вторую подушку. Теперь отец почти что сидел на кровати.

– Так – хорошо? – спросил Тиберий и укрыл ноги отца пушистым одеялом.

– Хорошо, – отозвался отец.

Он по-прежнему часто-часто дышал.

– Позвать матушку?

– Не надобно. Публий приболел, она всю прошлую ночь не спала, и сейчас у его кроватки. А ты знаешь, почему Сципион отдал за меня свою дочь?

– Нет, доминус.

– Я защищал его от нападок. И он вспомнил обо мне, когда стал искать жениха дочери. Благодеяния, Тиберий, благодеяния… Эти дары всегда возвращаются к нам. Не забывай благодарить за помощь. Не уставай благодарить…

Он замолчал.

– В юности я обожал кашу с медом и со снегом, – вспомнил вдруг больной, – это было редкое лакомство в те дни. Хорошо бы сейчас…

Тиберий побежал на кухню – сказать старому вилику, что отец приболел, и надобно бы послать за тем греком, что всегда приходит к ним в дом, если кто-то заболевал, или матушке приходит срок рожать. Потом он вспомнил, как часто умирали рядом с этим человеком. Его брат и его Сестра Семпрония Младшая, и его сестра Терция… Так что про медика он ничего не сказал, попросил сделать для отца кашу с медом и снегом. Вернулся к отцу в спальню, неся тарелку. Старик лежал на боку и странно всхлипывал. Тиберий не сразу понял, что отец плачет. Он плакал от своей беспомощности – огромное сильное тело больше ему не подчинялось. Тиберий поставил тарелку с кашей на столик, снова побежал на кухню, попросил налить в миску воды с уксусом, взял пунийскую губку и вернулся в спальню. Стал обтирать лицо и руки отца водой с уксусом.

– Так лучше? – Он еще надеялся, что можно что-то сделать.

– Немного, – ответил отец. Говорил он невнятно, язык его как будто распух, заплетался.

– Что-нибудь еще надо? Я принес кашу.

– Воды…

Тиберий принес воды, самой холодной, какую смог найти. Отец сделал пару глотков.

– Теперь хорошо, – мальчишка почти угадывал слова. – Ступай. Попробую поспать…

На рассвете Тиберий Старший умер во сне.

Вспомнив смерть отца, Тиберий не сдержал слез. Последнее, что он запомнил, это как отец плачет, и это воспоминание выплывало наверх, как балка с ушедшего на дно корабля и затмевала всё остальное. Тиберию всегда казалось, что отец незаслуженно обойден славой, хотя на Форуме ему была посвящена статуя. Но юный Тиберий видел не раз, как ее обходили, не останавливаясь, как обходят какую-нибудь неудобно поставленную колонну. Тиберий Старший был образован, смел, честен. Но главное его достоинство никто не замечал – он был необыкновенно умен, проницателен, он как будто видел мир идей, о котором писал Платон. Он оставил записки, которые стал сочинять сразу после рождения самого младшего сына – Гая. Свиток, наполовину исписанный его четким почерком, так и остался на столе, запись оборвалась на полуслове. После смерти отца Тиберий не однажды читал эти скупые строки.

«Беду Республики исправлять надобно, когда она только зарождается, как лихорадка, как опасная болезнь. Тогда снадобья подействуют на крепкий еще организм, и болезнь будет изгнана. Но мы предпочитаем болезни не замечать, делаем вид, что здоровы, что холодный пот и одышка пройдут сами, стоит только перетерпеть недомогание. Но болезнь ширится, захватывает уже все тело, уже и дышать трудно, уже и пройти сотню шагов легионерским шагом не получится. Так и в Республике нашей болезнь стоило начать лечить много лет назад – еще когда Ганнибал, явившись в Италию, жег поместья аристократов и крошечные домики плебса с одинаковым азартом, когда гибли легион за легионом, а семьи лишались кормильцев и разорялись. На поле под Каннами остались не только пятьдесят тысяч римлян и их союзников, но сошли в землю надежды сотен и сотен родов. Оружие, которое стоило сотни сестерциев, и которое легионер снаряжал из своих средств, было утеряно. Почему из добычи, выплаченной Карфагеном, из контрибуции, которую побежденный полис платил Риму, было не выкупить для семей погибших землю и инвентарь, почему не вернуть разорившимся их дома и наделы – не разом, не скопом, а постепенно, год за годом? Почему Республике было не взять на себя заботу об оружии для легионера, да еще и платить ему – не только в легионе, но и когда он пребывает в резерве, чтобы была у государства в любой момент защита из крепких воинов, помнящих, чьими благодеяниями они живы. Но властелины Рима предпочли набить золотом Сатурнову казну, посвятить сокровища в храмы, обставить дома вывезенными из Сиракуз статуями, обрядить своих женщин в сверкающие как солнце ткани, тогда как у бывших и будущих легионеров не было волов, чтобы вспахать клочок земли, а из одежды осталась одна туника на лето и зиму, как у раба Катона[85]85
  Катон советовал в своей книге «Земледелие» выдавать рабу одну-единственную тунику на целый год.


[Закрыть]. Болезнь разрасталась, но лечить ее никто не спешил. Иногда о ней вспоминали, но тут же умолкали, как будто разговор заходил о чем-то позорном, как будто молчание делало безобразные язвы несуществующими.

Все устройство нашей Республики было придумано для небольшого полиса, обитатели которого из близлежащих деревень и поместий в нужный день доходили или доезжали до Города, чтобы принять участие в общественной жизни: обсудить новый законопроект, отдать свой голос в Народном Собрании или поучаствовать в празднике. Но после того как Рим получил власть над всею Италией, жизнь изменилась, а устройство общества осталось прежним…»

Клавдия Младшая тихонько подкралась сзади, обхватила его шею руками, прижалась щекой к щеке. Она всегда, даже в зимнюю пору, носила туники без рукавов, а столу надевала так, чтобы продемонстрировать обнаженные руки – в Риме сплетники утверждали, что у нее самые красивые руки и плечи среди римских матрон. В семье Клавдиев Пульхров красота была как наследуемое сокровище – с кем бы они ни роднились, дети всегда рождались удивительной стати – с тонкими чертами, каштановыми с рыжеватым отблеском волосами, с удивительной красоты карими или ореховыми глазами. Тиберий обожал жену, хотя знал, что Аппий Клавдий отдал ему дочь не потому, что Тиберий был в нее влюблен, а потому, что жаждал породниться с внуком Сципиона Африканского. В свою очередь Аппий обожал славу до безумия. Избранный консулом[86]86
  На 143 год до н. э.


[Закрыть], он мечтал отправиться на войну и заслужить триумф. Но по жребию воевать с кельтиберами поехал его коллега, в то время как Аппий должен был оставаться в Италии. Но жажда славы так одолела Клавдия, что он собрал войско и напал на первое племя, которое ему попалось под руку. Попалось несчастное племя салассов, обитавшее в Альпах. Поначалу Аппий потерпел поражение, хотя салассы даже не поняли, зачем римляне к ним явились и за что бьют. Но потом консул вроде бы одолел это лигурийское племя (так он сам утверждал) и в донесении Сенату сообщил, что перебил ровно пять тысяч врагов – минимальное число для получения триумфа. Сенат, однако, не поверил ни на палец в его победу и в триумфе отказал. Тогда Аппий устроил торжественное шествие за свой счет. Один из народных трибунов возмутился подобной наглостью и попытался стащить Аппия с триумфальной колесницы. Но куда там! Не было такого Геркулеса в Риме, что сумел бы одолеть Аппия в этой потасовке. К тому же старшая дочь Клавдия, весталка, взошла на колесницу к отцу, после чего Аппия с его самовольным триумфом оставили в покое, позволили ему насладиться шествием и подняться на Капитолий. Таков был Аппий. Он всюду искал для себя и своей семьи славы с каким-то болезненным упорством. Вот и должности цензора он добивался отчаянно. В первый раз провалился. Во второй – преуспел. Глория и Гонор – его любимые боги. Старшая дочь весталка – почетно. Средняя – замужем за внуком Сципиона. Тоже почетно. Для самой младшей, едва родилась, стал он подбирать подходящего мужа чуть ли не с колыбели. Старший сын малютка Аппий умер в младенчестве. Тайные похороны и скорбь. Но в дом вновь вернулась радость, родились еще трое – Публий Клавдий, недавно надевший взрослую тогу, Гай Клавдий, ровесник сына Тиберия, и совсем еще малыш, снова названный Аппием. «Все трое станут консулами, – пророчил цензор Клавдий Пульхр. – Дожить бы до столь славного дня!» Несмотря на непомерное тщеславие, старший Аппий Клавдий Пульхр был хитер и проницателен. Замечал в людях слабости и умел ими пользоваться. Хотя, сказать по чести, достоинства тоже замечал. Вот, в Тиберии разглядел и доблесть, и желание действовать, и упорство.

– Тебя что-то печалит, радость моя? – Рука Клавдии скользнула по волосам, задержалась на ухе, принялась с вызовом теребить мочку.

– Тяжесть предстоящего.

Он прижал ее руку к своей щеке. Она носила кольцо с геммой из сардоникса. Амур на колеснице, запряженной бабочкой. Тончайшая работа. Как глаз ювелира видит такие мелочи, когда глаз покупателя не улавливает следы резца? Какой инструмент может изваять такую красоту? Его всегда интересовала суть: как что-то сделано, как устроено.

– Ты справишься, дорогой. Верь в себя, как верил твой дед Сципион в свой успех. Он был моложе тебя, когда обещал Риму победу в Испании. И победил.

– Отец так и не успел написать…

– Что именно?

– Как нужно переустроить Республику. Мне кажется, чего-то самого важного в своей жизни мы так и не успеваем сказать и сделать. А я уже опозорил себя…

– Вздор! Ты сам себе надумал беды. Забудь, радость моя, нападки Эмилиана и его дружков. Скажи по совести, кто из сенаторов не замешан в темных делах?

– «Скажи по совести…» – это же цензоры так обращаются к тем, кого опрашивают.

– Так я – дочь цензора! Или забыл? Послушай отца! Он расскажет, как сенаторы через клиентов ссужают деньги или владеют торговыми судами через вольноотпущенников. А ведь это запрещено! И сколько жалоб провинциалов на мздоимство! Сенат их отвергает и закрывает глаза. Скажи, кто не берет нынче взятки? Вспомни, как тащили золото из провинций консулы и проконсулы. Из Дальней Испании и из Ближней тоже. Как хвастались добычей!

– Беда, что мне делать! – шутливо воскликнул Тиберий. – Жена у меня философ!

– Только самую малость. И только тогда, когда ты грустишь.

– Я часто теперь грущу.

– Тогда мне придется затмить Платона.

– О нет, этого я тебе не позволю! Тем более что сегодня у нас на обед будут гости. И среди них трое – философы. Четвертый – будет перебор.

* * *

Вечером в дом пожаловали Квинт Муций Сцевола Авгур[87]87
  Будущий консул 117 г. до н. э. Консул 133 года до н. э. Муций Сцевола приходился Тиберию Гракху двоюродным братом. Также двоюродным братом Квинту Сцеволе Авгуру был тесть Гая Гракха Публий Лициний Красс Муциан, перешедший в семейство Лициниев Крассов по усыновлению.


[Закрыть], Гай Блоссий вместе с ритором Диофаном. Муций привел с собой философа Панетия, который с самого приезда в Рим жил в его доме. Гай Блоссий прибыл из Кум, его предки были когда-то богаты. Несмотря на все преследования кампанцев после обнимашек с Ганнибалом, Блоссии сохранили и дом, и поместье, и рабов. И вот рабы в свой лучший час, как и положено рабам, донесли на хозяев, обвинив перед римлянами в измене. Рабов освободили, а всех, на кого пало обвинение, казнили скорой казнью. Беда эта обрушилась на деда Блоссия, отец же, в те дни еще ребенок, уцелел, но семья осталась голой и босой. Гай Блоссий, рассказывая эту историю Тиберию, представлял ее как подлый навет домашних рабов – дед его и не думал изменять Риму, однако был он хозяином строгим, и рабы, сговорившись, решили с ним посчитаться. Выдумали нелепый заговор и донесли. Под пытками дед Блоссия, человек, привыкший к долгим беседам за чашей вина, а не к разговорам с раскаленным железом под мышками, сознался в несуществующем заговоре, да еще назвал имена друзей, якобы соучастников, и все они приняли позорную и мучительную смерть. Тиберий верил этой истории и не верил. Все это могло быть правдой: в те дни казнили за измену с легкостью, особенно людей из кампанской знати. Но Гай Блоссий был греком по крови, то есть человеком с живым воображением, готовым легко утвердиться в своих же выдумках. Так что Тиберий так для себя и не решил: говорил Блоссий Кумский правду или повторял басни, которые для него самого стали правдой.

Греки смотрелись как родные братья – всем троим под пятьдесят, бородатые, смуглолицые, в греческой одежде и открытых сандалиях, очень удобных в жаркие дни. Рядом с ними Муций Сцевола казался мальчишкой. Он был на два года моложе Тиберия. Не склонный к военной службе, хрупкий, узкоплечий, похожий на юношу, но уже с лысеющим лбом, карьеру свою он видел исключительно среди свитков и восковых табличек. Дни он проводил не в тренировках с оружием на Марсовом поле, а изучая юриспруденцию, и уже сейчас, несмотря на молодой возраст, слыл знатоком законов, как почти все в его семье.

Обед был скромен по новым римским меркам, всего семь перемен блюд – вместе с закусками и десертом. Горячих блюд приготовили только два: морские окуни да поросенок с подливой из полбы, обложенный со всех сторон жирными дроздами. На десерт испекли сырный пирог. Вино подавали отменное, но сильно разбавленное – Тиберий не любил крепких вин.

– Что-то давно не видно тебя на Форуме, друг мой, – заметил Сцевола. – Мой двоюродный брат собирается искать консульское звание на будущий год. Надеюсь, ты поддержишь его – одно слово Гракха привлечет тысячи голосов.

– Твой брат – человек достойный и справедливый. Мой голос – за него. А я… я тоже не намерен больше прятаться. Буду избираться в народные трибуны, – объявил Тиберий. – Голосование пройдет в конце лета, у нас есть время привлечь людей.

По отцу Тиберий принадлежал к плебейскому роду, а значит, мог стать народным трибуном, как отец. Патрицианская кровь матери не имела для его избрания значения.

– О, на Форуме станет горячо! – радостно хохотнул Блоссий, принимаясь уже за третьего дрозда. – Так припечет, что полыхнут и новые лавки, и старые.

– Богачи возликуют и не устанут перечислять твои ошибки, – хорошо поставленным голосом объявил Диофан, – и с утра до вечера будут произносить речи про твой позорный договор с Нуманцией.

– Мой отец был народным трибуном, я буду взывать к его имени. И я намерен победить.

– Надобно рассказать об аграрном законе, который ты задумал, тогда народ пойдет за тобой и тебя изберут, – предложил Сцевола.

– Нет, открывать свои планы прежде времени опасно. Я пообещаю защиту тем, кто лишился земли, но деталей задуманного перечислять не стану.

– Тогда ты не победишь! – фыркнул Блоссий. – Ты должен дать людям надежду, а не туманные намеки.

– Все дело в настрое на победу, – проговорил Панетий. – Жизнь людей, которые хотят быть полезными не только себе, но и своим близким, и многим другим, почти ежедневно приносит частые и неожиданные затруднения и опасности. Для того чтобы их отклонить, необходимо всегда бодрствовать духом и быть в напряжении, подобно атлетам, которые зовутся панкратиастами[88]88
  Панкратиаст – участник состязаний по панкратию, дисциплине многоборья, в которой совмещались борьба и кулачный бой.


[Закрыть]. Они стоят, вызванные на бой, подняв руки и защищая голову выставленными руками, стоят точно стеной еще до того, как начался бой, готовые к отражению возможных ударов, или к нанесению своих. Так и человек благоразумный должен быть душой и разумом наготове против силы и несправедливости в любом месте и в любое время, должен быть внимательным, гордым, надежно защищенным. Планы и размышления свои надобно выставлять для защиты, словно плечи и руки, против ударов судьбы, против козней несправедливых людей. Если люди увидят тебя изготовившимся к борьбе, то поймут, что ты готов сражаться за них[89]89
  Несколько перефразированные слова самого Панетия. (Приведены Авлом Геллием).


[Закрыть].

– Я бы высказался намеками. Есть множество способов облечь обещание в такую форму, что все возжаждут обещанного, но даже не будут знать, о чем шла речь, – заметил Диофан.

– С другой стороны, должность народного трибуна не многих соблазняет, обязанностей и хлопот много, славы никакой, разве что нарекания со стороны сенаторов, если законопроект пришелся им не по душе, – заметил Сцевола. – Молодые люди отбывают трибунат в скуке и пренебрежении, как службу в какой-нибудь кастелле, где нет ни упражнений с оружием, ни противника под стенами. – В устах Сцеволы сравнения с военными упражнениями смотрелись особенно забавно. – Надобно им только высидеть срок, после чего ехать либо домой, либо в легион за подлинными военными трудами и славой. Если ты скажешь, что ищешь должности ради трудов, а не безделья, это уже будет половина победы.

– Мне есть что сказать, а сделать – и того больше.

– А я думаю, что надо на стенах писать: «Тиберий даст землю, достаток и будущее», – предложила Клавдия. – Надо найти мальчишек из свободных – они распишут все стены на Авентине и в Субуре за пару сестерциев.

– А что, хорошая мысль! – поддакнул Блоссий, принимаясь на четвертого дрозда, которого он выхватил прямо из-под руки Панетия.

Дрозд на блюде был последний, но как истинный стоик Панетий не стал противиться и сражаться за добычу с товарищем, полагая, что доброе дело и есть само по себе награда.

– Допустим, землю мы сумеем отнять у богатеев, – продолжал рассуждать вслух Сцевола. – Но кто даст беднякам средства на инвентарь и скотину? Где взять столько денег?

– Ну, если не осаждать по пять раз в году Нуманцию, то средства можно найти, – хмыкнул Блоссий.

– Деньги найдем! – заявил Тиберий, внезапно начав горячиться. – Есть у меня одна задумка, но о ней я пока не стану говорить даже вам.

– Каждый наш поступок должен быть свободен от опрометчивости и небрежности, человек добродетельный ничего не должен делать необдуманно и беспечно, – не преминул вставить очередное нравоучение Панетий.

– Я все обдумал, – заявил Тиберий, – все очень хорошо обдумал.

* * *

«Благодеяния», – сказал отец. «Не уставай благодарить». Всех, кому должен. Должен всему римскому народу. Собранию, что проголосовало за него по вопросу Нуманции. Плебсу, что не отдал его на позор, не позволил сломать и растоптать его судьбу. Он должен их отблагодарить – всех вместе, всех до единого. Как истинный римлянин Тиберий обязан вернуть народу оказанное благодеяние. Чем же он мог одарить плебс? Построить новую базилику? Украсить храм? Этого мало, да и средств таких нет. Но есть дар, который выше всех других. Он вернет народу землю, которую они потеряли. Он утвердит в Народном Собрании закон о земле, чего бы это ни стоило. Он создаст комиссию по распределению участков. Остатки общественных полей, еще не захваченные нобилями, и конфискованные у богачей наделы пойдут на раздачи.

Он изберется одним из десяти трибунов. Остальным все равно, что он задумал и что будет делать. Для прочих эта должность – первая ступенька для подъема наверх, к новым магистратурам. Но не для него. Народ проголосует за Тиберия в память его отца и деда, а потом… Потом он предложит свои законы. Надо только ничего не говорить заранее, просто напоминать о благодарности, о благодеяниях. Говорить, пожимая руки: «Я не устану вас благодарить. Никогда не устану».

* * *

Накануне выборов Тиберий ездил в поместье к старику Гаю Лелию, давнему и самому преданному другу Сципиона Эмилиана. Гай приходился сыном тому самому Лелию, что вместе с дедом Гракха Сципионом прошел всю войну с Ганнибалом, сражался в Испании и Африке. Нынешний Лелий был человеком осторожным, умеющим не только быть преданным, но и все время держаться на пару шагов позади тех, кто взбирался на стены осажденного города в смысле прямом и переносном тоже.

Лелий Старший был в Риме человеком новым, но сумел благодаря дружбе с победителем Ганнибала и личному мужеству, и преданности, и надежности сделаться в итоге консулом[90]90
  Консул 196 года до н. э.


[Закрыть]. Сципион Африканский полагался на него, как на самого себя. В отличие от своего отца Лелий Младший был скорее услужлив, нежели надежен и предан. Аппий Клавдий снисходительно называл Лелия человеком от земли. В наследство Лелий получил не только громкое имя, но и дружбу уже нового Сципиона, пусть Сципиона не по крови, но по имени. Тиберию всегда казалось, что подлинной дружбы между Эмилианом и Лелием Младшим нет. Сципион Африканский и Гай Лелий во времена Ганнибала были истинными друзьями, чья дружба рождалась из удивительного согласия душ и была куда крепче братской любви. Эмилиан и Лелий Мудрый (лучше сказать – Осторожный, Тиберий был уверен, что прозвище ему было дано в насмешку) больше изображали друзей, подражая: один – деду по усыновлению, второй – родному отцу. Эта фальшь нет-нет, да и проглядывала в жестах и словах, но они сжились с нею, как сживаются с нелюбимой женой, которая принесла в дом солидное приданое.

Будучи осторожным, Лелий слыл человеком весьма здравомыслящим, во всех вопросах разбирался подробно до мелочности и прежде чем вынести суждение, опрашивал многих и диктовал своему секретарю подробные записи. О том, что с землей в Республике надобно что-то делать, заговорил Лелий Мудрый еще до разрушения Карфагена. После войны с Ганнибалом за подлую измену и за то, что отложились они от союза с Римом, у многих италийских городов были отобраны общинные земли, особенно много богатой земли конфисковали в Кампании. Богатые римляне брали в аренду общинное поле по тысяче югеров и более. Многие, чтобы не привлекать внимания, арендовали землю через подставных лиц – под посадки оливковых рощ и виноградников, под пастбища. Шли годы, все больше хлеба везли из Сицилии, а выращивать в Италии зерно стало делом неприбыльным – разве что хозяин большого поместья сажал несколько югеров для собственных нужд. Бедноты с каждым годом делалось все больше, шли они в батраки, самые неимущие – в пастухи, подавались в Рим на стройки, но нищий этот люд не имел не то что четырех тысяч сестерциев для прохождения ценза, а вообще ничего не имел, обретаясь где-нибудь в самой нищей каморке под крышей ветхой инсулы.