Читать книгу "Братья Гракхи, внуки Сципиона"

* * *

Гай Лелий принял Тиберия в уютном перистиле, среди кустов роз и беломраморных нимф. В фонтане тихо журчала вода, слуги демонстративно суетились, то и дело заглядывали в двери и, шлепая босыми ступнями по мраморному полу, убегали.

– Это, конечно, не азиатская роскошь, а наш римский скромный достаток, – вздохнул Гай Лелий, обводя перистиль рукою. – Но баня истоплена, и обед будет на десять перемен блюд.

– Разве мы не можем выделить из общинной земли наделы в семь или десять югеров для наших лишенных дохода граждан?

– Этого мало, чтобы дать семье возможность подняться и снарядить тяжелого пехотинца в легион, – заметил Гай Лелий. – Надобно в два, а то в три раза больше, – добавил он, поглядев в свои таблички. – К тому же земля без волов и инвентаря бесполезна. Кто оплатит это добавки? Сатурнова казна[91]91
  То есть расходы возьмет государство. Сатурнова казна – государственная казна Рима.


[Закрыть]? Нет, никто такие траты не утвердит, Сенат воспротивится. Собрание не проголосует.

– Тридцать югеров, – решил Тиберий. – Это будет хорошее хозяйство.

– Я бы поискал иные лекарства для излечения болезни, – вздохнул Лелий. Тиберия поразило, что Лелий, как и его отец, сравнил происходящее с болезнью. – Каждый крупный землевладелец станет твоим врагом. А плебс, едва получив надел, тут же позабудет о тебе. Я бы посоветовал подумать о колониях римских граждан, – вкрадчиво проговорил Лелий. – И о раздачах хлеба.

– Вместо земли раздавать хлеб? – подивился Тиберий.

– Поверь, эти раздачи многим понравятся. Даровые раздачи – самый короткие путь к сердцу бедняка.

– Я хочу, чтобы граждане получили возможность трудиться, а не превратились в побирушек.

– Продавай хлеб с большой скидкой, вроде и не милостыня, но при том при всем – благодеяние.

«Благодеяния, не уставай благодарить…» – шептал чей-то голос в ветвях сада.

– Я подумаю над твоим советом, – пообещал Тиберий.

* * *

Тиберия избрали.

Он без труда победил на выборах народных трибунов и получил больше всех голосов. То ощущение эйфории, привкус победы, как вкус дорого вина, еще долго сохранялось на губах.

Сами выборы показались Тиберию задачей необыкновенно легкой. Своими речами и обещаниями он увлек и городские трибы, и сельские. Накануне выборов, несмотря на приближение жатвы, по городу за ним каждый день ходила толпа в три или четыре тысячи. Ядро всегда составляли одни и те же. Но зачастую люди менялись. Он пожимал им руки и слышал в ответ: «Дай землю, Тиберий». Но кто-то говорил: «Дай хлеба…». На других кандидатов в народные трибуны не обращали внимание. Казалось, девять коллег должны были подавать краткие реплики в политическом театре, где главная роль сразу и навсегда отдавалась Тиберию. Слушали только его, только его речи обсуждали, только ему задавали вопросы. Однако десять народных трибунов – это десять разных человек, и каждый из них равен другому в своих правах. Никто не обратил внимания на Марка Октавия, улыбчивого молодого человека с круглым тщательно выбритым лицом. Он останавливался среди толпы, здоровался со стариками и заводил речи о давних традициях и добродетелях. Когда Октавий говорил, то прикрывал глаза, жмурился, будто от удовольствия, которое доставляет ему беседа. Все рассматривали его избрание как первый шаг по карьерной лестнице, и только. Сам Тиберий в присутствии Марка ощущал легкое отчуждение – ни в чем неприятном Марк замечен не был, но Тиберий чувствовал, что это не свой, не союзник, что он вообще другой человек, нежели Тиберий, и трибунат для него – удачная должность, которую оказалось возможным получить в этом году. Тиберий надеялся, что Октавий слаб и продолжит говорить о добродетели и традициях, предоставив Тиберию действовать.

Но Тиберий ошибся.

* * *

Законопроект уже был придуман и втайне обсуждался – с Аппием Клавдием и с Муцием Сцеволой Авгуром. Уже и состав комиссии – триумвиров – то есть трех человек, был заготовлен: сам Тиберий, его тесть Аппий Клавдий и его брат Гай Гракх. В комиссии только свои – чтобы никто не жульничал, не старался хороший надел отдать по знакомству, чтобы не упустить контроль над происходящим. Гай должен был вернуться к лету – не может же Эмилиан целый год осаждать жалкую Нуманцию.

Тиберий предлагал выкупить захваченную богатеями общинную землю, оставив в семье не более 1000 югеров (500 отцу и по 250 двум старшим сыновьям). Речь, разумеется, шла только об арендованной земле, из собственности наделы никто не отымал. Излишки должны были распределять между потерявшими землю гражданами по 30 югеров на семью. Когда Тиберий огласил свой законопроект, Город как будто взорвался. Весь Рим обсуждал его закон, все стены зданий до самых верхних окон были покрыты надписями: «Тиберий, дай землю!» «Тиберий, мы за тебя!» «Земля!». Как трибун он должен был читать все эти надписи, но не успевал.

Лимей, прежде раб, теперь вольноотпущенник, копировал надписи на таблички. Были и другие граффити – злобные, полные яда. «У работящих отнимут, бездельникам отдадут!» «Тиберий, не смей грабить лучших граждан!» «Оптиматы, не молчите!»

– Предлагая закон, по которому владельцев будут сгонять с их земли, ты расшатываешь устои государства, прежде всего согласие! – повторял раз за разом Сципион Назика.

В Сенате не было недостатка в противниках.

– А прежде, когда бедняков сгоняли с их наделов, устои не расшатывались? – парировал Тиберий. – Или они начали расшатываться только тогда, когда земля оказалась в руках богачей?

Сенаторы не желали слушать народного трибуна, они кричали, что нищие плебеи Гракхам безразличны, сам трибун из богатого дома, а его брат может покупать безделушки в виде серебряных дельфинов лишь затем, чтобы выставить дорогую покупку на поставцах в атрии и хвастаться перед гостями. Какое Тиберию дело до башмачников или пекарей, что трудятся от рассвета до заката и не могут позволить себе лишний кусок мяса за обедом? А что получат живущие в столице ремесленники и наемные на стройках от этого закона?

«Нужен закон о хлебе, – мысленно отвечал на обвинения Тиберий, но ничего не говорил, лишь плотнее сжимал зубы. – Сейчас еще рано. Слишком рано. Сначала о земле надо принять. Потом – хлеб».

Однако плебс готов был голосовать только за одну землю – кто-то из наемных трудяг рад был вернуться назад в деревню из тесного плена нищих городских кварталов, кто-то рассчитывал получить огород, с которого мог бы доставлять на рынок зелень. Можно было даже помечтать о домике где-нибудь в Кампании для старшего из сыновей, если ему нет больше места в лавке у отца. У каждого был свой резон подать голос за проект Тиберия или голосовать против. Рим бурлил, и дело шло к тому, что Народное Собрание примет новый закон, причем примет с легкостью.

Тиберий понимал, что сам факт конфискации арендованной земли сделает его смертельным врагом для каждого ущемленного владельца. В Риме никто не выплатит не то что таланта, – одного сестерция раньше назначенного срока. Так римляне дорожат доходами, которые можно извлечь из предоставленной суммы. А тут земля! И не просто земля – у многих оливы там посажены, построены амбары, загоны для скотины или даже устроены домики для рабов. И все отдать за ничтожный выкуп? «Тиберий хуже Ганнибала! Тот жег поместья Италии, а этот отнимает и отдает бездельникам!» – кто-то не поленился, расписал стену на доме Тиберия выше человеческого роста – с лестницы писал, под самыми верхними окнами. Помпей, живущий по соседству, прибежал читать надписи, стоял, подбоченясь, хмыкал – не его ли клиенты постарались? Может, и так. Лимей с привратником пытался схватить марателя, да тот утек вместе с товарищем, бросив лесенку и горшочек с краской. Помпей рассказывал в Сенате, что Тиберию Эвмен из Пергама привез диадему царя Аттала, чтобы тот короновался, когда захватит власть в Риме. Басням этим цена была медный квадрант[92]92
  Квадрант – мелкая монета в четверть асса.


[Закрыть], Помпей давно слыл сочинителем нелепиц, еще с той поры, когда его пытались выдать нумантийцам. Тогда не поверили, сейчас тоже, но сенаторы понимающе покивали.

– Я живу рядом, я все видел и знаю, – заявлял Помпей, хотя в дом его никто не приглашал и диадему не показывал.

Заявления Помпея выглядели легковесно, даже если сенаторы делали вид, что ему верят. Плебс не верил и уже сочинял шуточки. Рассказывали, как Помпей спрятался в таблинии под столом у Тиберия и накрылся раскрученными свитками, чтобы подслушать разговор Гракха с Эвменом. Что касается Эвмена, то он действительно приезжал в Рим и останавливался в доме Гракха. Но речь шла о завещании царя, а не об его венце. Но об этом я расскажу в свой черед.

Оптиматам нужно было другое средство, чтобы остановить Тиберия, нежели басни Помпея.

И такое средство нашлось.

* * *

Едва избравшись, Тиберий с первого дня принялся исполнять свои обязанности с тщательностью, доходящей до страсти. Чуть ли не каждый день видели Гракха в Порциевой базилике, где обычно собирались народные трибуны для своих дел. И если кресла других девяти нередко пустовали, то вокруг Тиберия всегда толпились люди.

В Риме десять народных трибунов, и все они равны. И каждый народный трибун обладает правом вето. То есть оптиматам был нужен всего лишь один, кто не даст поставить предложение о земле на голосование или заблокирует уже принятое решение.

И если восемь коллег готовы были поддержать Гракха или оставаться в стороне и не препятствовать, с любопытством наблюдая за происходящим, то девятый пошел против Тиберия. Звали его Марк Октавий.

Тиберий не считал Октавия другом. Тот был мил, доброжелателен и при встрече на Форуме всегда рассыпался в ничего не значащих трескучих комплиментах в адрес товарища. Его слова, как искры от костра, тут же гасли, не способные вызвать отклик в душе. Речи его были так же пусты, поверхностны, полны вычурных фраз. Но и врагом этот девятый тоже не считался. Октавий был вроде тени, что следовала за Тиберием. И вдруг эта тень перестала прятаться по углам, сгустилась и попробовала укусить.

Слова Октавия с угрозой наложить вето на закон о земле прозвучали как гром в отсутствии грозы. Тиберий опешил.

– Но разве не мы клялись защищать интересы народа!? – воскликнул Гракх.

– Этот закон направлен против лучших.

– А беднякам что тогда делать? Помирать? Пойми, это возможность набирать крепких парней из сельских триб в легионы. Ты не можешь наложить вето!

– Могу. Ты же знаешь, что могу.

Напрасно Тиберий уговаривал Октавия не заваливать его законопроект в пользу бедняков, Октавий отрицательно качал головой, пускал слезу и стоял на своем – то, что удалось заполучить богатеям, назад отбирать нельзя.

– Это нарушит согласие в государстве, – народный трибун повторял слово в слово сказанное сенаторами.

«Октавий, отступись!», «Земля, плуг, волы!», «Гракх, защити!» – теперь этими надписями пестрели стены домов, и плебс не жалел на них ни охры, ни угля.

Тиберий читал вкривь и вкось идущие строки, наползавшие друг на друга. Люди подходили к нему, хватали за руки. Умоляли. Многие плакали, жаловались, что задыхаются в Городе в каморках под крышами чуждых им инсул, что хотят назад, на землю, в свой отдельный, только свой дом. Дом, где все родное, и черепичная крыша, и крошечный садик с левкоями, устроенный женой, и оштукатуренные стены, и стол в таблинии, и сарай с инструментами, и под навесом могучие волы жуют свежее сено. А еще – свое оливковое масло, свежее, только что отжатое из незрелых оливок, изумительного вкуса, зеленоватого цвета, а не та прогорклая гадость, которую продают в городских лавках.

Тиберий надеялся, что Марк Октавий одумается. Но нет, как ни упрашивал его Гракх, Октавий стоял на своем. Тиберий отправился к упрямцу домой – чтобы в разговоре с глазу на глаз уговорить того отозвать вето. Октавий выслушал доводы коллеги, прикрыл глаза, сладко улыбнулся и сказал одно короткое: «нет».

– Послушай, Марк, я знаю, у тебя много земли в общинном поле под Кампанией. Понимаю, ты боишься, что ее конфискуют. Я готов выкупить твою землю по справедливой цене из своих личных средств. Хотя состояние мое вовсе не блестящее. Но если речь только об этом поле, я заплачу тебе.

Но Октавий опять только покачал головой.

Тиберий продолжал:

– Когда я держал путь в Нуманцию, чтобы присоединиться к войску консула Манцина, дорога моя проходила через Этрурию. Многие земли лежали в запустении, а на тех, что обрабатывались, и пахари, и пастухи были людьми пришлыми, варварами, рабами из чужих земель. Дикие звери, населяющие Италию, имеют норы, у каждого есть свое место и свое пристанище. А у тех, кто сражается и умирает за Италию, нет ничего, кроме воздуха и света. Бездомными скитальцами бродят они по стране вместе с женами и детьми, а консулы лгут, когда перед битвой призывают воинов защищать от врага родные могилы и святыни. Ибо ни у кого из такого множества римлян не осталось отчего алтаря, никто не покажет, где могильный холм его предков. И воюют и умирают они за чужую роскошь и богатство, эти «владыки вселенной», как их называют, которые ни единого комка земли не могут назвать своим, – это была часть его заготовленной речи для Форума, и сейчас он произнес отрывок с большим чувством.

– Нет… – Октавий опять прикрыл глаза и качнул головой. – Достойные граждане не видят надобности отдавать свою землю тем, у кого она будет в запустении или окажется проданной за бесценок новым владельцам через год или два.

– Это не их земля! – не выдержал и закричал Тиберий. – Они ее не покупали! Они ее арендуют. Лучшие наделы кампанский земли.

– Все равно бедняки утратят землю, когда начнется новая война, и их призовут в легионы.

– Я предложу еще один проект закона – об увеличении выплат легионерам в войске. Чтобы воины могли нанять батраков на то время, что сражаются на Республику.

– Нанять из тех бедняков, которым ничего не достанется при разделе общинной земли? – Надо же, Октавий был способен язвить.

Тиберий снова стал упрашивать, повторяя старые доводы и приводя новые. И всякий раз слышал в ответ только «нет». Мелькнула мысль – подослать убийц к Октавию, чтобы вечером напали, отняли кошелек и перерезали горло, как самые обычные грабители, каковых так много теперь в Риме. Тиберий понимал, что никогда так не поступит, но желание перерезать Октавию горло сделалось почти непреодолимым. Наверное, товарищ по трибунату что-то такое прочел в глазах Гракха, потому что спешно отступил. И даже не сказал снова «нет», но и «да» не сказал тоже.

* * *

Тиберий ничего не мог придумать после этого нелепого разговора, как пойти к консуляру Фульвию Флакку и спросить, что делать дальше, как добиться, чтобы закон приняли. Тот предложил обратиться в Сенат.

– В Сенат? Зачем?

– Уговоришь сенаторов.

– Такое возможно?

Флакк почесал затылок:

– Они же отцы Республики, разве нет? Расскажи, какая великолепная армия окажется в распоряжении консулов после принятия твоего закона. Намного лучше, нежели у твоего дружка Манцина, и никому из них не придется стоять часами нагишом перед воротами варварского города… – Флакк захохотал в голос. – Я вдруг представил наших сенаторов голеньких, будто в бане, всем составом толпящихся перед воротами Нуманции.

Тиберию было не до смеха, он покачал головой, зная язвительный нрав Флакка, но совету друга решил последовать.

* * *

Отцы-сенаторы внимательно выслушали народного трибуна. С тем же выражением удовольствия, что читалось на лице Марка Октавия во время давешнего разговора. У Тиберия в Сенате имелась поддержка среди людей влиятельных, прежде всего в лице Аппия Клавдия. Консул Публий Сцевола тоже был на его стороне, и, конечно же, Марк Фульвий Флакк, ратовавший во всех своих выступлениях за реформу. Но их было явное меньшинство. И все же Тиберий надеялся, что ему удастся убедить остальных. Он завел разговор не о страданиях бедноты, а о римской доблести. О римской армии. О будущих победах, как посоветовал Флакк. Ведь речь шла не только о том, чтобы отдать беднякам часть земли, но и о том, чтобы в будущем было кого набирать в легионы для новых войн. Не будет земли, не будет земледельцев, способных пройти ценз, не будет тяжелой пехоты в легионах. Республика сообща должна заплатить своим воинам достойную цену за службу, а их семьям – обеспечить безбедную жизнь.

– Полагаю, бережливые и рачительные хозяева своей земли не лишились, – язвительно спросил Сципион Назика, глядя в упор на Тиберия, едва тот закончил речь.

С Назикой они были в родстве, двоюродные братья через семью Корнелиев Сципионов – матушкой Назике приходилась старшая из дочерей Сципиона Африканского. Сколько себя помнил Тиберий – сестры друг друга не замечали. Никогда Корнелия Старшая не бывала у них в доме, а если дочери победителя Ганнибала встречались на городских улицах, то едва заметно кивали друг дружке и расходились, будто не родными сестрами являлись, а дерзкими соперницами. Ходили слухи – смутные – и в основном среди слуг – что так оно и было на самом деле, будто мечтала старшая сделаться супругой покойного Тиберия Гракха, но отец сговорил за Семпрония младшую дочь. Слуху этому Тиберий верил, поскольку однажды случайно услышал обрывок разговора между отцом и матерью, и разговор этот не оставил никаких сомнений по поводу причины вражды. Но чтобы римский сенатор, вынося суждение, руководствовался зачерствевшей женской злобой – такое казалось невероятным. Назика был наследником славного патрицианского рода и вообразил, что должен держать народ в строгой узде. Что плебс распущен и требует розог, как нерадивый раб или ленивый ученик. В молодости к нему прилипло прозвище Серапион из-за поразительного сходства с торговцем жертвенными животными. Назика подозревал, что обязан этим прозвищем дерзкому Гаю Куриацию. С подачи Куриация к его патрицианскому имени Корнелий и гордому когномену[93]93
  Когномен – прозвище, обычно третье имя.


[Закрыть] Сципион злые языки приставили низкое имя бывшего раба.

На выборах в эдилы Назика с треском провалился. Надев белую тогу кандидата, долгое время выдержанную над парами серы, так, чтобы шерсть стала белее альпийских снегов, отправился он искать поддержки у плебса. Случилось так, что заехал он в одно из поселений в надежде, что подобное внимание к гражданам из сельских триб даст ему нужные голоса простаков. Люди пришли его послушать, Назика стал пожимать руки собравшимся. Один из стариков, у которого ладони напоминали кору старого дерева от тяжкой работы, тоже подал ему руку. Все же лестно, когда патриций, живущий на Палатине, ручкается с пахарем.

«Уж не на руках ли ты ходишь, приятель?» – пошутил Назика.

Мгновение мертвой тишины, как после броска молнии, а затем – гром; вокруг Назики грозно зашумели селяне.

«На руках не хожу, но как ты языком молоть не стану», – ответил старик и брезгливо вытер руку о свою серую застиранную тогу.

Не успел Назика вернуться в Рим, как кто-то крикнул ему на улице:

«А ты, Назика на руках попробуй, походи, глядишь, и выберут!»

«Прогуляйся на руках, иначе не выберем!» – подхватил другой.

«Всю Священную дорогу на руках пройди, тогда только станешь эдилом!»

Не боялись плебеи знати, помнили, что все граждане равны, когда в бой идут, кровь красна и у патрициев, и у плебеев, и раны у всех гноятся, если их не прижечь. Шутка эта стоила Назике оглушительного поражения на выборах. Ни одна триба за него не проголосовала.

Несмотря на столь нелепый провал, он все же сумел получить в конце концов должность консула. Но и тут отличился.

В свое консульство[94]94
  138 год до н. э.


[Закрыть] он отчаянно враждовал с народными трибунами. Когда цены на зерно возросли, народный трибун Гай Куриаций, тот самый, злоязычный насмешник, вызвал консулов в Народное Собрание, чтобы легче было провести закон о закупке хлеба для бедных граждан. Консулы могли уверить Сенат в необходимости такого решения. Но вышло всё наоборот: Назика стал убеждать, что зерно закупать не имеет смысла. В ответ все заорали, возмущенные подобным равнодушием к беднякам. Тогда Назика прикрикнул на собравшихся, будто на слуг в своем доме:

– Молчите, квириты, я лучше знаю, что нужно Республике!

Народное Собрание, оробев, так и не проголосовало за предложение Куриация о закупке хлеба. А сам Назика с тех пор повторял эту свою фразу к месту и не к месту, так она ему полюбилась.

Во второй раз он сцепился с народными трибунами, когда стал набирать для своего товарищу по консулату Децима Юния Брута солдат в провинцию Дальняя Испания, пока Попилий Ленат сидел под Нуманцией и думал лишь об одном – когда же его сменят. В Испании война давно уже сделалась непопулярной – оттуда привозили только урны с прахом, да возвращались покалеченные легионеры. Так что в армию записываться никто не спешил, тем более что к началу набора пришло известие, что Вириат, дерзкий глава лузитан, убит. Тогда Назика устроил показательную порку в прямом смысле слова. Одного из бывших легионеров по имени Гай Матиен обвинили в дезертирстве, якобы удрал он из испанского легиона и самовольно вернулся в Рим. Назика приказал заковать Матиена в колодки, бить розгами, а потом продать в рабство за один сестерций. Народные трибуны, все тот же Куриаций и его товарищ Гай Лициний, потребовали освободить десять человек от набора по их выбору, но консулы отказались уступить и такую малость. Тогда трибуны приказали арестовать консулов и отправить их в тюрьму. Но своего они все равно не добились, Назика ни за что не желал уступать трибунам.

Так что Тиберий хорошо знал, что за человек Назика.

Однако и многие другие от Назики не отставали в своем презрении к плебсу.

– Согласие невозможно, когда у одних имущество отбирают, а другим его преподносят в дар. Народный трибун Тиберий Гракх посягает на справедливость, ведь она полностью уничтожается, если никому нельзя иметь свое имущество. Сторонники народа предлагают забирать у прежних арендаторов землю, чтобы отдать ее бездельникам. Через год или два новый надел непременно окажется в залоге, – принялся рассуждать сидевший рядом с Назикой Квинт Метелл, старик с желтым как будто иссушенным пустынным ветром лицом. – А тот, кто претерпел противозаконие, о нем станет помнить и не скрывать своего огорчения. Да, получателей выйдет больше числом, нежели тех, у кого земля будет противозаконно отнята, но разве число решает дело? Ведь судят не по числу, а по весу. Какая это справедливость в том, чтобы землю, которой в течение многих лет владели другие, получил человек, никакой землей не располагавший? А тот, кто прежде располагал, все утратил[95]95
  Марк Туллий Цицерон думал точно так же.


[Закрыть]. Пусть безземельные граждане лучше идут в батраки, будет больше в этом справедливости и законности. Или едут в Город и на стройке заработают себе на пропитание.

– Как же так! Народные трибуны, защитники плебса, и не могут между собой сговориться? – изобразил изумление Помпей. – Значит, не все еще потеряли разум.

В Курии раздался смех. Сенаторы наслаждались беспомощностью Тиберия.

– Пощадим народного трибуна, он так молод! Но уже получил опасную рану под Нуманцией. Не станем же мы его добивать! – хмыкнул Анний, известный остротой ума и дерзкими издевками.

Смех сделался оглушительным. Курия буквально тряслась от смеха. Тиберий стиснул зубы, чтобы не наговорить отцам-сенаторам гадости. Он покинул заседание, держа спину прямо, гордо подняв голову. Но ощущение, что сейчас сенаторы начнут закидывать его гнилыми яблокам, не оставило его даже на Форуме.

* * *

Потерпев поражение в Сенате, Тиберий прибег к отчаянному средству: опечатал Сатурнову казну своими печатями народного трибуна, теперь никто не мог в казну внести средства, а, главное, не мог из казны потребные средства забрать. Также запретил он магистратам, прежде всего преторам, выполнять свои обязанности. Это было во власти народного трибуна – остановить жизнь Города и сделать властителей беспомощными. Магистраты вынуждены были подчиниться. Жизнь в Городе замерла, даже преступления перестали расследовать, не блюли порядок, не ловили воров и разбойников. То-то для дерзких началось раздолье! Люди боялись выходить на улицу после заката, да и днем брали с собой надежных людей в охрану. Тиберий надеялся, что столь отчаянная мера заставит сенаторов одуматься, а вместе с ними поймет опрометчивость своего поступка Октавий и снимет вето. Но Октавий лишь печально сводил брови и отрицательно качал головой.

– Почему бы тебе не отстранить Марка Октавия от трибуната? – спросил после очередного безрезультатного спора на Форуме Блоссий. – Твой запрет не может действовать долго. Вчера ватага грабителей посреди дня напала на лектику богатой матроны. Носильщиками и ее мужу пришлось отбиваться палками и кинжалами от дерзких. Мужа ранили, двоих носильщиков убили. Женщина бежала домой, накинув поверх столы тряпки одного из грабителей. Вскоре хаос поглотит весь Город.

– Отстранить народного трибуна? Разве такое возможно? – изумился Тиберий.

– А где сказано, что нельзя? Нельзя солнце повернуть вспять, или запретить течь Тибру к морю. Нельзя воду заставить гореть, но любой принятый людьми закон можно изменить. Если народный трибун умирает во время своего трибуната, на его место выбирают нового. Октавий со своим упрямством и угрозами наложить вето в пользу богачей, считай, что умер для народа. Он у нас как камешек в башмаке – мелок, но вреден. Отстрани его и призови Народное Собрание избрать лучшего гражданина на замену. Тогда без труда проведешь свой закон, как бы ни ярились сенаторы и ни исходили ядом.

Дерзость задуманного ошеломила Тиберия. Он уже будто наяву слышал крики в Сенате, уже представлял ярость Эмилиана, которого сейчас не было в Риме, но которому его сторонники постоянно слали письма с отчетами и спрашивали совета: что им делать.

Но с другой стороны – как решит Народное Собрание – так и будет.

Тиберий положил себе подождать еще сутки, прежде чем принять решение. Но за сутки ничего не изменилось. Октавий при встрече продолжал сладко улыбаться. Он знал, что время работает на него. Время по капле вытекало из клепсидры, и Тиберий будто наяву видел пустеющий стеклянный сосуд.

И он решился – если Октавий не желает быть с народом, пусть не будет народным трибуном вовсе. В какой-то мере это было убийство, о котором он внезапно возмечтал во время разговора со своей злобно тенью, и Тиберий это отчетливо понимал. Никогда такого еще не случалось: чтобы один народный трибун предложил лишить должности своего избранного народом коллегу. Но раз народ назначил себе защитника, то трибун должен стоять за права плебса, а не поддакивать нобилям в Сенате.

– Он уже умер как трибун, я просто констатирую его смерть, – шепотом твердил себе Тиберий.

Несколько дней он продумывал речь в Народном Собрании, какие слова подыскать, чтобы его поступок не выглядел произволом. Опять же надо было предложить другого на эту должность, и в этот раз надежного, кто не пойдет против начинаний Тиберия и против его аграрного закона.

* * *

И вот в последний раз Тиберий и Октавий вместе поднялись на Ростры, и Тиберий предложил товарищу по трибунату отозвать свое вето. А тот опять отрицательно покачал головой.

И Тиберий решился. Чувство было такое, как тогда, когда он шел с легионерами атаковать стены Карфагена. Только в этот раз Карфаген укрепился внутри Рима.

– Народный трибун, – лицо священное и неприкосновенное, – начал Тиберий, – поскольку он посвятил себя народу и защищает народ. Стало быть, если он, изменив своему назначению, чинит народу обиды, умаляет его силу, не дает ему воспользоваться правом голоса, народный трибун сам лишает себя чести, не выполняя обязанностей, ради которых только и был этой честью облечен. Даже если он разрушит Капитолий и сожжет корабельные верфи, – вот этого Гракх лучше бы не говорил, но погнался за красивым оборотом речи и сказал, – он должен остаться трибуном. Если он так поступит, он, разумеется, плохой трибун. Но если он вредит народу, он вообще не трибун. Разве это не бессмысленно, чтобы народный трибун может отправить консула в тюрьму, а народ не может отнять власть у трибуна, коль скоро он пользуется ею во вред тому, кто дал ему власть? Ведь и консула и трибуна одинаково выбирает народ! Посему я предлагаю отправить Октавия, избранного народом, в тюрьму. Не в настоящую каменную тюрьму, а тюрьму презрения и безвестности.

После этих слов Тиберий объявил, что лишает Октавия его должности и приказал своим помощникам стащить низложенного трибуна с Ростр. Тот поначалу не понял, что произошло, потом стал сопротивляться, взывал к сенаторам, его жалостливые крики напоминали вопли раненого зверя, которого охотники хотят прирезать. Чем громче он кричал, тем яростнее тащили его с Ростр вниз, в толпу. Едва Октавий оказался среди народа, как плебеи набросились на предавшего их «защитника прав» и едва не растерзали его. Какой-то ветеран со свежим красным шрамом через все лицо попытался вцепиться Октавию в шею. Ему помешал раб, грудью заслонявший своего господина от нападавших. Разъяренный ветеран, пытаясь добраться до упрямого трибуна, в пылу драки вышиб преданному слуге оба глаза. Наконец клиенты Назики кое-как оттеснили бушующих плебеев. Сенаторам пришлось окружить Октавия и отвести домой под охраной своих белых с пурпурной каймою тог. В те дни отцы-сенаторы еще пользовались уважением в народе. Скоро за ними будут охотиться на улицах Рима и рубить головы…

Более никто не пытался мешать Тиберию. Буря улеглась. Народное Собрание низложило Октавия, а затем Тиберий без одобрения Сената поставил на голосование свой аграрный законопроект. Всё прошло идеально. И закон был принят, и комиссия назначена. И на место Октавия избрали преданного клиента Тиберия Гракха – Квинта Муммия.

* * *

Сенат еще пытался препятствовать Тиберию, но уже мелочно, нелепо. Аграрная комиссия начала работу, составлялись списки, землемеры обозначали колышками участки, первые граждане получали землю. Дни летели. Тиберий слал письма Гаю, спрашивал, когда тот вернется с осады Нуманции – его ждут в Риме, он срочно нужен в комиссии. Гай отвечал, что, несмотря на голод, нумантийцы не сдаются. Авар пытался выторговать свободу для всех сдавшихся, но Эмилиан даже не стал его слушать. Так что пока приехать нет возможности.

Тиберий метался между Городом и Кампанией, где начали давать землю. В эти дни он нашел способ раздать беднякам и волов, и инвентарь: Пергамский царь Аттал завещал свое царство Риму, о чем семье Гракхов сообщили прежде всех остальных, даже прежде Сената. Верно, навсегда осталось разбитым сердце Аттала, не забыл он прекрасную Корнелию, отказавшему царю в сватовстве. И хотя в такое странное завещание многие не верили, и сразу же поползли слухи, что оно подделано, Тиберий потребовал передать сокровища Пергама римскому народу и снарядить новых землевладельцев и скотом, и потребными орудиями на эти средства. Сенаторы противились, народ кричал «за». Тиберий спал по три-четыре часа в сутки, лишь бы всюду успеть, и буквально валился с ног.